Читать книгу "Сказки о разном"

– А может, она… – Рашпиль запнулся и покраснел, – девственница?

– Тю-ю, дурак! – Муха даже рассердился. – Девственница! Ты на груди ее посмотри, девственник! – он сплюнул. – Она уже и рожала поди! – и пихнул Рашпиля. – Давай, двигай поршнями, не трепись!

Когда тот закончил, Муха поднялся и оглядел лежавшую.

– Порядок, – он поправил юбку, слегка изменил позу ног и, сделав шаг назад, склонил голову набок, словно рассматривая картину. – Шла девушка и притомилась, прилегла и заснула, а тут два солдатика. Верно, Рашпиль?

И, не дожидаясь ответа, махнул.

– Потопали. Пакет только не забудь. И бутылку.

Но далеко уйти они не успели – в вагон вошли.

Это была пожилая женщина, что называется за пятьдесят, с сильно поседевшими волосами под темным платком и осунувшимся, усталым лицом.

– Ребят, – остановила она их, – вы тут девушку не видели?

– Девушку? – и Муха напрягся. – Какую девушку?

– Ну, женщину, – пришедшая чуть нетерпеливо мотнула головой, но тут ее взгляд упал на сиденье, и она всплеснула руками. – Лида!

И бросилась к ней.

– Стоять! – тихо, сквозь зубы, прошипел Муха, хватая за рукав дернувшегося к дверям Рашпиля. – Стоять! Улыбайся, придурок!

И заулыбался сам, широко и дружелюбно.

– Да мы тут вот рядом сидели…

Рашпиль поразился произошедшей перемене: рядом с ним стоял добродушно-смущенный, чуть неуклюжий паренек с наивно-ясными, честнейшими глазами святой простоты.

– …ну, выпивали немного, а она, значит, подошла. Ну, и налить попросила, – и Муха разводил руками, мол, откуда мы знали, если что не так. – Мы и налили, что нам, жалко, что ли? А она легла тут и заснула.

Он бормотал что-то еще с глупой, дружелюбной улыбкой, неуклюже переминаясь с ноги на ногу, мы, мол, люди темные, университетов не кончали, если что не так, барыня, извиняйте. Но пришедшая на них уже не смотрела, – присев перед спавшей на корточки, она бережно смахнула с ее щеки упавшую прядь и тихо позвала:

– Лида! Доченька!

К удивлению солдат этого оказалось достаточно, – та вздрогнула и с трудом приоткрыла мутные, покрасневшие от слез и водки глаза. Лицо матери просветлело.

– Ты как, ничего?

Но Лида только морщила лоб, словно пытаясь что-то вспомнить, а мать взяла ее за руку.

– Ты куда же ушла, доча? Я уж весь состав обошла. Только чуть задремала, а тебя и нет. Не делай так больше, ладно? Не пугай меня.

И то ли от голоса, чуть укоризненного, но ласкового, то ли от касания родных, заботливых рук, но молодая женщина, уже проснувшаяся и протрезвевшая, вдруг зарыдала. Вначале всхлипнула, коротко и тихо, а затем разрыдалась, не сдерживаясь, обняв и прижавшись к матери всем телом, обвив шею тонкими руками. А та, с подозрительно заблестевшими глазами, только молча гладила и целовала ее волосы, ее мокрые щеки, а затем, словно спохватившись, торопливо поднялась и подошла к ничего не понявшим солдатам.

– Идите, ребята, не стойте здесь, – голос ее был тих и устал, а глаза, казалось, застыли. – Не надо на чужие слезы смотреть.

И легонько подтолкнула к выходу, но когда те уже были в дверях, окликнула:

– Вы только не подумайте на нее ничего, – она чуть нахмурилась. – Ребенок у ней просто, внук мой, третьего дня как умер. Под машину попал…

И она отвернулась и замолчала, а другая, прижавшись к стеклу, с застывшим лицом, казалось, слушала, как стучат колеса по рельсам, как гудит ветер за окном и шумят в лесополосе березы…

5 марта 2000г.

«Случайности»

– С вами случалось когда-нибудь такое, что можно назвать чудом?

Сосед по купе, худощавый мужчина средних лет, с чуть грустными глазами, наверно мой ровесник, уже оттаяв после второй банки пива, расслабленно и вместе с тем пристально смотрел на меня. Я с сомнением покачал головой.

– Вряд ли, – и пожал плечами. – Я не очень верю в чудеса.

– А чудо, по-вашему, – это что?

– Ну-у, – протянул я и неопределенно поводил руками, – что-то такое… невероятное.

– Невероятное? – он откинулся на спинку и, чуть призадумавшись, тряхнул затем головой. – Ну что ж, можно, наверно, сказать и так.

И он закурил. Мы были в купе вдвоем – он возвращался из командировки, я – из отпуска, и, как водится в дороге, между делом, познакомились. А позже, ближе к ночи, распив не один литр пива, которым я предусмотрительно запасся еще в Москве, разговорились словно давние друзья, хотя друг к другу обращались по-прежнему на «вы», и проговорили полночи. О чем? Да обо всем, о чем говорят в дороге, когда вдоволь времени, вдоволь выпить и есть собеседник и желание поговорить, – о маленькой зарплате и смысле жизни, о женщинах и начальстве.

– Я тоже когда-то не верил, – говорил он тихо, пуская кольца дыма и рассеянно стряхивая пепел в банку, время от времени посматривая на меня и чему-то усмехаясь. – Даже в Бога. Точнее, наоборот: в Него, в первую очередь, и не верил. Сами знаете, воспитали нас так. Я тогда молодой был, в аспирантуре еще учился, в общаге жил студенческой. Ну, и одно время период тяжелый был, депрессия прямо какая-то, а причина простая – какие еще могут быть причины в двадцать два года? – личное. И в один вечер такая тоска скрутила – до слез, в молодости со мной такое иногда бывало. И так захотелось того человека увидеть, что – верите? – опустился на колени и взмолился мысленно, сам не зная к кому: Господи, если есть Ты на свете, и если слышишь меня, сделай так, чтоб пришла она ко мне, хотя бы завтра, хотя бы просто в гости. Я, говорю, конечно, понимаю, что кривляюсь пред Тобой и в Тебя не верю даже сейчас, когда к Тебе вроде бы обращаюсь, но ведь для Бога это не помеха – разве Он в силах помочь только верящим в Него? Всё это говорю, а сам не знаю, всерьез ли или скоморошничаю просто от тоски, у меня тогда часто так бывало, что от тоски то плакать хочется, то веселье какое-то злое нападает. А на следующий день, представляете, вечером пришла она, ну, о ком просил, хотя в общагу она никогда до этого не заглядывала, в городе жила. Я так обрадовался, что только потом, когда ушла она, вспомнил, что этого-то я и просил, и, честно говоря, испугался даже. Неверующий я очень был и даже мысли не допускал, что, может быть, там, наверху, Кто-нибудь и есть, а тут – бац! – аж мороз по коже. Страшно всё-таки, когда сталкиваешься с чем-то, во что никогда не верил.

Я пожал плечами.

– Это могло быть совпадение, простая случайность.

– Нет, – он категорично помотал головой, – я вначале тоже так думал, но ведь это еще не всё. Ходил я так, наверно, с неделю, и всё никак не переварю, что, может быть, не всё так просто, как нас в школе учили, а потом осмелел потихоньку и начал меня, что называется, бес подзуживать – а еще раз слабо? Поколебался-поколебался и махнул рукой: Господи, говорю, извини за наглость, но сделай так, чтоб пришла она завтра еще раз, – разве не в Твоей это власти? Я, говорю, конечно, понимаю, что с моей стороны это самый настоящий шантаж, – так и сказал Ему! – что сказано, не искушай Господа Своего, что наглец я и добротой Твоей пользуюсь, Тебя в целях своих лишь как средство используя. Но, говорю, почему-то знаю, что посмеешься Ты только надо мной и над хитростью моей двухгрошовой, посмеешься, но не рассердишься, а исполнишь. И она пришла! И мы хорошо с ней пообщались, а потом я поехал провожать ее домой, но и это еще не всё. В тот вечер ей позарез деньги нужны были, не так уж много, но для меня тогда немало. И я отдал ей последние, хотя и так в долгах ходил как в шелках, и даже не знал, у кого бы на хлеб занять. Но всё равно, когда возвращался к себе, чуть на ушах от радости не ходил – и от того, что ее опять видел, и от того, что поверил вдруг, что всё хорошо должно быть, что не может быть иначе, что всё, о чем ни попрошу теперь, – исполнится. Хотя знал и то, что именно поэтому ничего больше и никогда не попрошу я у Него, именно потому, что знаю – всё исполнится. А когда вернулся к себе, счастливый и без копейки, нашел вдруг в куртке старой сто восемьдесят рублей, хотя, хоть убей, никак не мог вспомнить, когда я их туда ложил, и ложил ли вообще? – он посмотрел на меня и вновь усмехнулся. – Разве чудо должно быть обязательно грандиозным? Чтоб мертвые вставали и звезды с небес падали?

За окном проносились в ночи телеграфные столбы, стучали колеса, в соседнем купе тихо играло радио.

– А что с ней? – также тихо спросил я. – Всё хорошо сложилось?

Губы его скривила горечь.

– А никак не сложилось, – он откинулся, взгляд его блуждал. – Вышла замуж за другого и уехала.

И покачал головой. Меня почему-то больше всего заинтересовало другое.

– И вы не пробовали попросить?

Ведь он вроде бы верил! Он понял, о чем я, и вяло усмехнулся.

– Нет! – и с непонятным ожесточением раздавил окурок о банку. – Не пробовал, хотя, смейтесь надо мной, но до сих пор верю, что если попрошу, всё исполнится. Ему ведь не трудно…

Я хмыкнул. Сумасшедший!

– Почему же не попробовать?

Он потемнел в лице и опустил глаза, голос его стал тих.

– А вдруг это была случайность?

И такой страх почудился мне в его голосе, до хруста стиснутых пальцах, что я слегка вздрогнул. А он торопливо смахнул окурок со стола и поднялся.

– Ладно, давайте спать. Мне вставать завтра рано.

Спать мы легли быстро и тихо и также быстро заснули, может от изрядно выпитого, а на следующее утро он сошел в Саратове и больше я его не видел.

18 марта 2000 г.

«На дежурстве»

Дзи-и-и-инь! Дзи-и-и-инь! Сергей нехотя оторвался от клавиатуры и, несколько раздраженный, поднял трубку.

– Да, слушаю.

В трубке щелкнуло, и он услышал басок Лозового из дежурной части.

– Собирайся. В Никифоровке – кража. Машина готова, только за Пшенниковым заедьте.

Сергей вздохнул. Началось, поработать не дадут.

– Ладно, сейчас спускаюсь.

И стал собирать папку.

Да, дежурство началось. Вообще-то, ему как следователю молодому, начинающему, дежурства, что выпадали раз пять-шесть в месяц, даже нравились, по крайней мере больше, чем повседневная рутина, – вносилось хоть какое-то разнообразие. Однако в этот раз к утру надо было срочно переделать обвинительное заключение, вернувшееся от прокурора неутвержденным, чем он и занимался. Но делать нечего, – дежурство есть дежурство.

За окнами уже темнело – летняя ночь наступала быстро. Быстро собрался и Сергей, и вскоре он трясся на заднем сиденье «уазика», зажав под мышкой папку и изредка чертыхаясь, когда машину подбрасывало чересчур сильно, а ехали они проселком. Лежала Никифоровка, одно из самых больших сел их района, в стороне от трассы, километрах в пятнадцати от райцентра.

Рядом, прислонившись к стеклу и время от времени вздрагивая, клевал носом Пшенников, усатый дядька лет сорока, их эксперт. Взяли его, что называется, из постели, – экспертам, в отличие от следователей и оперативников, на дежурстве разрешалось уходить из райотдела домой.

Впереди с водителем балагурил Михалыч, как звали его все в отделе, опер со стажем, один из лучших в области, маленький и неказистый на вид, но дело свое знавший хорошо. Игорь Бирюков, следователь из районной прокуратуры, хороший приятель Сергея, как-то рассказал, как Михалыч, – а тот работал и по делам прокурорским, – начисто «закрыл» назревавшее дело. В райотдел пришла молодая девушка, скорее даже девчонка, заплаканная, испуганная, с заявлением об изнасиловании. Михалыч поговорил с ней минут десять и уяснил, что, скорее всего, заявление писалось под диктовку мамы-папы, несогласных в праведном родительском гневе с выбором дочери (девушка оказалась очень робкой и застенчивой и заявлению, как понял, сама была не рада). Он направил ее в прокуратуру. Туда же выехал и сам, но до этого созвонился с Бирюковым и попросил без него не допрашивать, так как дело, мол, всё равно будет его. А затем, уже в прокуратуре, проделал такую штуку: засел в кабинете Бирюкова и, дождавшись «потерпевшую», попросил ее посидеть в коридоре, пока, мол, они со следователем свои дела не закончат. А сам время от времени выглядывал и ждал, когда в коридоре наберется побольше посетителей. И, дождавшись, а район у них сельский и все друг друга хорошо знали, открыл дверь настежь и отчетливо-громко, на весь коридор, с нескрываемой насмешкой спросил: «Ну, кого тут изнасиловали?» И обвел всех таким же насмешливым взглядом. Девушка вспыхнула, покраснела и… не отозвалась, а, быстро опустив голову, бочком, по стенке, тихо выскользнула на улицу, и больше они ее не видели. Говорили также, что ни одного подследственного он и пальцем не тронул, чем иногда грешат опера угрозыска, но несмотря на это добивался каким-то образом лучших результатов.

– Вроде здесь, – Михалыч оглянулся и кивнул водителю, когда их «уазик», покружив по Никифоровке в поисках нужного адреса, въехал на узкую темную улочку. – Глуши. Если не напутали, то в этой двухэтажке.

– Квартирная, что ли? – и проснувшийся Пшенников чуть зевнул. – А что собаку не взяли?

– А ты нам на что? Ты же тоже по следам работаешь, – Михалыч весело оскалился и выпрыгнул из машины. – Вылазь, сейчас разберемся, квартирная там или какая.

Кража произошла в квартире, но квартирной, строго говоря, ее назвать было нельзя. Две соседки по площадке, в общем-то еще молодые, но уже начавшие потихоньку спиваться – то ли оттого, что без работы сидели, то ли просто от неустроенности семейной, а обе оказались разведенными, выпивали и в этот раз. А потом, разойдясь по квартирам, одна хватилась своего кошелька.

– Товарищ следователь! – не различая должностей, размахивала ручищами и наседала на Михалыча потерпевшая, крепкая, грудастая баба с красным, слегка испитым лицом. – У меня там девятьсот рублей было! Девятьсот! Мне на что жить теперь?

– Врешь, стерва! – и ее соседка, помоложе и посимпатичней, но тоже, что называется, потрепанная, на кого и падало подозрение, рванулась к первой, готовая вцепиться в лицо. – У тебя сроду таких денег не было! Тварь поганая!

Им еле удалось разнять их, да и то только после того, как затолкали потерпевшую в ее же квартиру, а сами прошли к подозреваемой. Та, как выяснилось, жила с малолетней дочерью, рыжей курносой девчонкой лет пяти. Пшенников, видя, что эксперту здесь делать нечего, ушел досыпать в машину, а на дворе стояла уже ночь.

– Ну что, подруга, допрыгалась? – Михалыч уселся на стул, закинул ногу на ногу и взял дело в свои руки, против чего Сергей не возражал.

– Чего я допрыгалась? – и женщина фыркнула. – Что я…

– Ты мне не чокай! – оборвал Михалыч. – А то чокну – не расхлебаешь! Судимости есть?

– Нет.

– А хочешь будут?

– А ты не пугай, – и она вновь фыркнула, но уже не так уверенно. – Много вас тут начальников!

Она насупилась и, подойдя к кровати, уселась рядом с дочерью, – та испуганно и молча смотрела на них заплаканными глазками.

– Я не пугаю, – Михалыч откинулся на спинку, рассеянно разглядывая свои ногти. – Я предупреждаю и предлагаю, – и поднял взгляд, – возвращаешь сейчас кошелек, и мы все тихо-мирно расходимся. Поняла? Заявления не будет, дела тоже, все счастливы и на свободе. Как? Идет?

Возбуждать дело по такому поводу не хотелось никому – ни ему, ни Сергею, – но женщина насупилась еще больше и опустила голову.

– Не брала я ничего, – и начала то ли шмыгать носом, то ли всхлипывать. – Врет она всё, сама, небось, и потеряла где-нибудь.

– А чего ревешь? – и Михалыч грохнул кулаком по столу. – Дура! Кошелек на стол и свободна!

Но всё было бесполезно: как ни бился он с ней, она, плача и причитая, клянясь и божась, всё твердила, что кошелька соседкиного и в глаза не видела. Сергей уже смирился, что здесь придется задержаться – делать осмотр, обыск. Но когда он, выйдя с Михалычем в коридор, сказал об этом и что надо понятых, тот только помотал головой.

– Не торопись, Серег, – Михалыч посмотрел на него и тихо улыбнулся. – Есть у меня мысля одна. Ты не мешай только.

И когда они вернулись в комнату, Михалыч с нарочитой небрежностью махнул женщине.

– Собирайся! И поживей.

Та опешила, губы ее задрожали.

– К-к-куда?

– Куда? – Михалыч рассмеялся. – В тюрьму, милая моя, в тюрьму! Ну, сначала, конечно, в ИВС88
  Изолятор временного содержания.


[Закрыть], а кошелек найдем, закроем до суда в СИЗО. А если официально, то задерживаешься как подозреваемая в краже с причинением значительного ущерба потерпевшей, часть вторая, статья сто пятьдесят восьмая УК РФ, карается от двух до шести. Так что если даже впаяют по минимуму – мало не покажется.

Всё это он говорил с насмешкой, даже с развязностью, но Сергей видел, как внимательно и цепко следит тот за девочкой, испуганно вцепившейся в руку матери. Женщина вскочила.

– А как же доча моя?! – и лицо ее исказила гримаса гнева. – Права не имеете! Я – мать-одиночка!

Девочка ничего не поняла, но, напугавшись громких криков, заревела во весь голос. Михалыч поморщился.

– Серег, уведи старшую, – и шепнул. – Закрой пока где-нибудь в ванной.

Сергею с трудом удалось оторвать мать, хоть и худенькую и легкую, от дочери, – та цеплялась и не отпускала ее. Он вывел ее в коридор и запер в ванной, а когда вернулся, застал Михалыча пытающимся успокоить девочку.

– Ну не плачь, ты же хорошая девочка, – он гладил ее по голове и вытирал слезы. – Бояться не надо, всё хорошо будет. Ты же любишь маму?

Девочка всхлипнула и кивнула. Михалыч осторожно присел перед ней на корточки.

– А хочешь, чтоб мы ее отпустили?

Та закивала еще отчаянней.

– Да, хочу! – голосок у нее был тонкий, совсем еще детский.

– Понимаешь только, в чем дело, – Михалыч почесал переносицу и серьезно посмотрел на девочку, – мы бы ее отпустили, но вот только сама она упирается, сказать не хочет, куда кошелек соседкин положила. Ты, кстати, не видела случайно?

Девочка зашмыгала носом и исподлобья, с недоверием посмотрела на него.

– А маму отпустите?

Михалыч с трудом удержал торжество.

– Обещаю! Даю слово.

Слезы просохли мигом, и девочка, спрыгнув с кровати, выскочила на балкон, откуда вскоре вбежала с черным портмоне.

– Вот этот, да?

Михалыч рассмеялся, потрепал ее рыжие кудряшки и забрал «вещдок». Пересчитав деньги, а там оказалось всего сто пятьдесят рублей, он посмотрел на Сергея.

– Ну-ка, позови потерпевшую. Не говори только ничего.

Когда Сергей привел соседку, Михалыч уже выпустил хозяйку квартиры из ванной и та, всхлипывая и вытирая слезы, сидела на кровати, целуя и прижимая к себе дочку.

– Так, гражданочка, – обратился к потерпевшей Михалыч, держа руку в оттопырившемся кармане, – кошелек свой опишите, пожалуйста.

Та чуть помялась.

– Ну, черный такой, кожаный, – и сразу поправилась. – Ну, из кожезаменителя, на клепках, там еще наклейка цветная должна быть, артист какой-то или певец, я не знаю. Ну и…

– Достаточно, – оборвал Михалыч и недобро прищурился. – А денег сколько было? – и, увидев ее заминку, рявкнул: – Только без вранья! А то саму посажу за дачу ложных!

Та опустила голову и буркнула под нос:

– Сто пятьдесят.

– А чего брехала? А? – и Михалыч вытащил руку из кармана. – Твой?

Та просияла.

– Да, да, мой! – и робко потянулась к кошельку.

– Держи, – он отдал его и строго оглядел всех. – Условие одно, милые дамы: никаких заяв и жалоб. Претензий ведь ни у кого нет? Все счастливы и довольны, так?

Все были счастливы и довольны, по крайней мере несогласия никто не выразил, и они двинулись к выходу, но в дверях Михалыч обернулся.

– А ты, подруга, – он посмотрел на уличенную в краже, – благодари свою девчонку. И в следующий раз не попадайся, так легко уже не отделаешься, – и, переведя взгляд на девочку, улыбнулся и по-заговорщически подмигнул ей. – Будь умницей, присматривай за мамой.

И они вышли.

– Вроде отделались, – Сергей залез в машину и с облегчением выдохнул. – Поехали быстрей, а то мне еще обвиниловку доделывать.

Но обвинительное доделать опять не дали. Когда вернулись в райотдел и Сергей поднялся в кабинет, то не успел он даже сесть за стол, как вновь раздался звонок. Он поднял трубку.

– Да, слушаю.

В трубке опять щелкнуло, и он услышал смех Лозового.

– Отдохнул? Собирайся, на Заречной – кража. Машина готова.

Сергей чертыхнулся. Когда, спрашивается, работать? Но делать нечего, и он только тяжело вздохнул в трубку:

– Ладно, спускаюсь.

И стал собирать бумаги. Дежурство продолжалось.

8 мая 2000 г.

«Ожидание»

Вам приходилось когда-нибудь просыпаться с тихой, но твердой уверенностью, что сегодня что-то обязательно произойдет, что-то огромное и важное, с предощущением счастья, близкого и неизбежного?

Я лежал в постели, еще окончательно не проснувшись, блуждая затуманенным взором по потолку, где застыли размытые пятна солнца, неяркого, осеннего, лежал и чему-то тихо улыбался. Наверно, я странный человек, я сам не всегда понимаю себя, но почему-то твердо знал в это утро, что сегодня что-то случится, что-то удивительное, невероятное, что перевернет и преобразит мою жизнь самым чудесным образом.

За окном глухо гомонила осень, шумели тополя в соседнем сквере, где-то галдели грачи. Шуршал метлой дворник во дворе, сгребая листву, а мне почему-то вспоминалось детство: предновогоднее утро, хлопочущая на кухне мать и терпкий запах хвои в зале. И такое же предпраздничное ощущение чуда, что приближается, сказки, которая непременно сбудется. Сказки, когда день наступающий кажется таким огромным, безразмерным, способным вместить множество вещей и событий, заслоняя всё последующее своим светом, радостью, сверкающей, искрящейся, как бенгальский огонь, неповторимой, как узоры на морозном стекле. Наверно, я странный человек, – детство давно кончилось, а я по-прежнему чего-то жду. Только чего? Сказки? «Давным-давно, а может, и недавно, но далеко-далеко, стоял у самого края вселенной Город, и жил в том Городе…» Кто бы там мог жить? Наверно, только я.

После завтрака я отправился в город – просто погулять.

– Привет, Трезорыч! – я присел и потрепал за седую холку Трезора, лохматого любимца двора, гревшегося на плитах. – Как жизнь собачья?

Трезор, жмурясь от осеннего солнышка, чуть приоткрыл глаз и, не поднимая головы, лениво помахал хвостом – спасибо, ничего. Я рассмеялся – старый лодырь! И пошел дальше.

– Здравствуй, Тимофеич! – я кивнул здоровенному рыжему коту, что развалился на травке под тополем. – Как дела?

Но этот не повел ни ухом, ни хвостом. Ах вот ты как? И я запустил в него камешком. Тимофеич подскочил на месте и, даже не оглянувшись, взлетел на дерево. Я погрозил кулаком.

– Зазнался, рыжий? Смотри у меня!

Наверно, в прошлой жизни я был собакой – люблю иной раз загнать усатого брата куда-нибудь повыше.

– Добрый день, леди-энд-джентельмены! – я учтиво раскланялся с тремя изваяниями, напоминаниями былых эпох, что застыли в скверике напротив. – Какие нынче погоды в Стокгольме?

Но полуобнявшаяся пара каменных комсомольцев с винтовками и девушка в косынке, что стояла чуть позади (в народе их прозвали «шведской семейкой»), строго и гордо молчали, поджав губы, вперив застывшие взгляды в свою светлую даль, зримую только им. Я хмыкнул – смотрите, глаза не сломайте! Истуканы! И пошел к остановке. Хотя девушка, если честно, мне нравилась – я оглянулся на нее, – ее мне почему-то всегда было немного жалко. Какой-то потерянной и лишней выглядела она на фоне винтовок и героических поз – комсомольцам было явно не до нее. И я улыбнулся ей – только ей. Не грусти, война ведь когда-нибудь кончится…

В троллейбусе оказалось немноголюдно, – тихо дремавшая впереди бабулька-кондуктор задремала дальше, когда я помахал ей проездным. Спокойной ночи! И плюхнулся на сиденье. Люблю пустые троллейбусы, когда из раскрытых люков веет прохладой и греет солнышко сквозь запыленное стекло, но не припекает. Когда можно сесть, где хочешь, и вытянуть ноги, не рискуя, что их отдавят, а за окном мелькают знакомые виды и бежит из-под колес серой лентой шоссе. Эх, куда бы прокатиться?

Через две остановки в троллейбус вошла девушка в светло-сереньком облегающем платьице – тоненькая, стройненькая, сумочка через плечо и рассеянный взгляд из-под крашеных ресниц. Процокав на шпильках, обдав дешевой парфюмерией, она уселась напротив и, достав косметичку, принялась пудрить нос. Девушка была совсем молоденькая, почти девочка, но пудрилась она увлеченно, с самым серьезным видом, слегка даже хмуря брови и морща лоб, – было видно, что косметикой пользуется она недавно. Я чуть улыбнулся. Мне всегда нравилось наблюдать, как девушки красятся, пудрятся, прихорашиваются или, вертясь перед зеркалом, примеряют новенькое. В такие мгновения, мне кажется, женщина наиболее зримо и выпукло являет свою женскую суть.

Закончив туалет и убрав косметичку, девушка скользнула по мне рассеянным взглядом и уставилась в окно. За окном мелькали уродливо обрезанные вязы с желтеющей листвой, рекламные щиты, высотки-свечки – начинался центр, а я тайком поглядывал на соседку. Вы никогда не замечали, как бегают зрачки человека, что смотрит на окрестности из едущего транспорта? Я тоже – но выглядит забавно. Зрачки у девушки двигались стремительно, не останавливаясь ни на миг, влево-вправо, влево-вправо, замедляя движение лишь на остановках. Казалось удивительным, как взгляд вообще способен так перемещаться, но девушка сама, естественно, ничего не замечала. Через остановку она вышла, а на следующей вышел и я. Куда? Зачем? Я не знал.

Я бродил по городу допоздна, – не потому, что так люблю его, что могу гулять по нему часами – это ведь не Питер, не Москва. Просто так легче думается, размышляется, мечтается. Наверно, я странный человек, – детство давно прошло, а я всё о чем-то мечтаю. О чем? Ах, если бы о чем-нибудь действительно стоящем!

Я бродил допоздна и добрался до дома лишь последней электричкой. В обшарпанном подъезде было пусто и тускло моргала подсевшая лампа. Я заглянул в почтовый ящик. Пусто как всегда? И замер: в ящике, сквозь отверстие, белел краешек листка. Телеграмма? Сердце учащенно забилось. Неужели телеграмма? После смерти родителей я уже не испытывал страха перед такого рода почтой, но волнение охватило меня невыразимое, и причина была в другом: сюда я переехал совсем недавно и о моем нынешнем адресе знала только она! Да, да, именно Она – назовем ее так, имя вам ведь всё равно ничего не скажет, верно? Писал я отсюда только Ей! Сердце забилось, и я прислонился к стене. Я ведь чувствовал! С утра чувствовал – будет что-то сегодня! «Приезжаю встречай». Я помотал головой, но о чем еще можно телеграфировать? Телефона у меня никогда не было. Я рванулся в квартиру – за ключом.

Где он? Где? Я лихорадочно перерывал тумбочки, полки, шкафы и никак не мог вспомнить, куда я мог его бросить, – ведь сюда мне еще никто не писал! Где он может быть? Черт! И я бросился за отверткой. Хрен с замком! На проволоку потом затяну. С отверткой я выскочил на площадку и одним движением вскрыл ящик, – под ноги выпал листок. Неужели-таки телеграмма? Я торопливо поднял бумагу. «Быстро, недорого, качественно! Установим металлические двери, решетки на окна…» Листок выпал из рук, – минуту я стоял как оглушенный. Идиот! Трижды идиот! С какой бы стати Ей ехать сюда?! Да еще ко мне! Стало смешно. И грустно. Ведь я так ждал! Неужели вся жизнь и есть только ожидание? Подобрав и скомкав рекламный проспектик, я прикрыл болтавшуюся дверцу ящика и устало побрел домой. А я ведь так ждал…

Я долго не мог уснуть в ту ночь и, вконец измучившись, встал, оделся и вышел на балкон. Ночной город спал, погруженный в тишину и безмолвие, – лишь где-то вдалеке, за станцией, гудел товарняк, да всё шумели тополя во дворе, и гонял листву по дорожкам ветер. Я полной грудью вдохнул ночного осеннего воздуха, прохладного, свежего, бодрящего, и чему-то тихо усмехнулся. Наверно, я странный человек – жизнь идет, мне уже скоро тридцать, а я всё чего-то жду. Только чего? Ах, если бы я знал сам…

9 июля 2001г.