Читать книгу "Сказки о разном"

– Ну что, про кур жаловалась? – выкинув окурок, поинтересовался первым делом Сашка, встречая у калитки. – Или прокурору напишет?

Я рассмеялся – кому что! – и кратко изложил беседу с Марьей Тимофеевной. Роман Балабина с Кулаковой для Сашки также оказался новостью.

– Такие вот пироги, – я покачал головой. – То-то я смотрю, гости у Балабиных какие-то зажатые все, будто стесняются чего.

– Естественно, – Сашка, уже слегка нахмуренный, ожесточенно растер окурок, – в такой ситуации не поймешь: соболезнования вдове приносить или наоборот? Пошли еще раз Балабиных опросим, что это за Кулакова такая, координаты узнаем. Может, и впрямь взбрело в голову женщине подбить кого-нибудь покойника украсть, сейчас ненормальных хватает.

Сашка был недоволен собой – недоволен, что, будучи участковым, не знал того, о чем уже несколько месяцев говорило всё село. Правда, справедливости ради надо сказать, что и работать он начал совсем недавно, как раз в эти месяцы, с лета. Да и трудно пришлому, а Сашка всё-таки коренной синеярец и в Желудевке раньше никогда не жил, сразу войти в курс всех местных дел.

Балабины нас будто ждали. Когда вошли в дом, из-за накрытого стола навстречу поднялась Наталья Андреевна. Смена ее настроения, с тревожно-неуверенного на откровенно враждебное, можно сказать даже агрессивное, бросалась в глаза.

– А, граждане начальники! Вас что-то еще интересует? Соседи еще не всё рассказали? – она смотрела с вызовом, посверкивая глазами, и тряхнула головой. – Спрашивайте!

Я постарался не замечать ее тона.

– Скажите, Наталья Андреевна, позавчера сюда приезжала некая Кулакова? – и чуть запнулся, подбирая слова. – И какие вообще отношения у нее были с Петром Николаевичем?

Я старался формулировать вопросы как можно деликатней, но сцены избежать не удалось.

– Ах, Кулакова? – едкая, злая усмешка заиграла на ее скривившихся губах, и Наталья Андреевна со звоном швырнула на стол вилку. – Я думаю, по этому вопросу вам лучше обратиться к ней самой!

Она с грохотом отодвинула стул и выскочила из комнаты, хлопнув дверью. Вслед, видимо желая успокоить, вышел лысоватый мужчина в очках, брат Петра Николаевича, – братья, правда, были не очень похожи. А зять Павел, муж Ирины, худощавый молодой человек с тихим, чуть усталым взглядом, принялся извиняться за тещу, – мол, нервы, переживания.

– Да ладно, ничего, всё нормально, – примирительно махнул я, вдову понять тоже можно. – Вы лучше нам про Кулакову объясните, откуда, кто такая?

– Да стерва она, вот кто! – в разговор встряла молчавшая до того Ирина и злобно, брызгая слюной, затараторила: – Мужика увела, до смерти довела, а у него сердце слабое, да еще приехала, лахудра, права тут качать! «Похоронить только хочу, чтоб рядом был.» Ага, так и поверили! Знаю я, куда метит! На дом хочет долю заиметь, крыса общажная, через суд у нас всё ведь провернуть можно. Это она всё! Я сразу сказала, как отец пропал, что ее рук это дело. Алкашей каких-нибудь нашла за пол-литра, у нас ведь народ за бутылку и с кладбища выроют, утащат. Кабы знала, что случится так, я б ее…

И, не сдержавшись, девица крепко матюгнулась. Сашка поморщился – грубости, тем более в женских устах, он откровенно не переносил.

– Ир, кончай! – не выдержал и муж. – Поимей совесть! Нормально говорить можешь?

– А я как говорю? – накинулась на него Ирина. – Чего ты мне рот постоянно затыкаешь?

Начавшаяся супружеская перепалка закончилась тем, что вслед за матерью хлопнула дверью и дочь. В комнате, кроме нас, остался только Павел.

– Да ну их! – он устало махнул рукой. – Заколебали! То одна, то другая, всем не угодишь, – и посмотрел на нас. – Вас Кулакова интересует?

– Ну да, – мы чуть помялись, было неловко. – Нам же по делу, проверить всех надо.

– Да я понимаю, – он отодвинул пустую тарелку. – Присаживайтесь. Ужинать будете?

От ужина мы отказались, хотя я еще и не обедал, но рассказ Павла выслушали внимательно. Началась история эта чуть более полугода назад, весной, когда Петр Николаевич попал в райбольницу с первым инфарктом. Там по мере выздоровления и познакомился с Кулаковой, одинокой сорокалетней библиотекаршей, – та ходила навещать в их палату своего дядьку. Слово за слово и бес в ребро, а Петр Николаевич, как поведал Павел, по жизни был мужчиной активным, напористым, отступать не привык и даже в болезни уверенности не терял. Завязались отношения, что продолжились и по выходу из больницы.

Стали замечать многие, что зачастил Петр Николаевич с тех пор в Синеярск, в районную библиотеку, хотя раньше прекрасно обходился библиотекой школьной (весьма, кстати, неплохой для сельского учреждения, сохранившейся со времен процветания Желудевки, когда и село, и школа по праву считались вторыми в районе). И поползли слухи и пересуды, а летом, по окончании учебного года, когда отношения их перестали быть секретом для большинства, собрал вещи и молча, без объяснений и разъяснений, съехал в Синеярск.

Порвав с женой, с семьей, позже он подал и заявление на развод, но развести их так и не успели. В Синеярске он снимал с Кулаковой домик, – та жила до этого в общежитии, – но адреса Павел не знал. На работу ездил в Желудевку, так как с переводом в Синеярскую школу возникли какие-то проблемы, и здесь, в своем бывшем доме, появился лишь мертвым телом. А к вечеру того же дня заявилась и сама Кулакова. В целом Марья Тимофеевна расслышала всё верно: Кулакова, действительно, просила отдать покойного, чтоб похоронить самой, но, естественно, получила категоричный и резкий отказ.

– Ирка, конечно, в своем репертуаре была, – Павел слабо усмехнулся, – и Кулаковой много чего пришлось выслушать, но чтоб покойника после этого красть?! Я не знаю, – и с сомнением покачал головой. – Непохожа она на такую. Внешне вроде бы нормальная, на психопатку не смахивает. А что сразу не рассказали, извините. Ирка, вообще-то, не собиралась ничего скрывать, она же позвонить Олегу Владимировичу настояла, он вроде нам как родственник. Но теща вот уперлась: о Кулаковой говорить не хочу, это наше личное, семейное дело. Она, вообще-то, женщина спокойная, понятливая, но очень иногда обидчивая. Да и переживала много, обидно ведь тридцать лет вместе прожить и ненужной потом оказаться на старости, на помоложе смененную. Вида, конечно, не показывала, а переживала сильно. Потому и не хотела лишний раз этой темы касаться, тем более на люди выносить. И так всё село судачит, ей это как на мозоль больную наступить, вот и решили на первый раз смолчать. Но шила в мешке не утаишь.

Сашка зашуршал блокнотом, как всегда что-то аккуратно помечая.

– А вот по поводу самого Петра Николаевича: вскрытие было, не знаете?

Павел не совсем уверенно покачал головой.

– Да нет, вроде не было, – он задумчиво потер переносицу и оживился. – Не-е, точно не было. Дело-то ведь как было: из школы, как скончался, его сразу в Синеярск отвезли, ну, вроде вначале сказали, как бы на вскрытие, документы оформить и всё такое. А мы втроем, теще на работу сразу позвонили, как случилось всё, и мы с Иркой потом отпросились, к обеду выехали. В Синеярск приехали как, сразу в поликлинику пошли, к Дягтереву. Это терапевт наш участковый, знакомый тещин хороший, Валерий Алексеевич кажется. Он вот и посоветовал: если хотите быстрей, а теща торопилась, боялась всё, что Кулакова появится, заявление главврачу напишите, что просим выдать тело без вскрытия. Даже можно, говорит, на причины какие-нибудь религиозные сослаться, так вроде и по закону положено, если признаков насилия нет. Я, правда, не знаю, писала это или нет, а сам обещал все справки быстро сделать. Он ведь у Петра Николаевича лечащим был, про сердце его знал хорошо. Так, в общем, и сделали: заявление Наталья Андреевна написала, а Дегтярев с патологоанатомом в морге еще раз Петра Николаевича осмотрели. Естественно, никаких признаков там насилия, чего-нибудь такого не нашли. Сказали, что инфаркт второй. А потом с заявлением нашим к главврачу сходил, подписал его, разрешение на выдачу получил, справки сделал. И к вечеру тело мы забрали. Вскрытия точно не было.

– И всё-таки моя версия полностью не отпадает, – сказал Сашка, когда вышли от Балабиных и направились ужинать к Светлане, его девушке, жившей в Желудевке. – Видишь, вскрытия не было, смерть установлена только по осмотру. Может, он и не умирал?

– Ага, и теперь сидит у своей Веры поминки собственные отмечает! – со смехом подхватил я и отмахнулся. – Ну тебя! Не верю я в твоих воскресающих. Думаю, здесь, скорее, Кулакова эта замешана. Кроме нее вряд ли у кого еще есть мотив к такому идиотизму – покойника красть! Ее надо будет трясти.

– И что она с ним будет делать? Об этом подумал? Не во дворе же хоронить.

– Вот и я говорю: идиотизм, – я недоумевающе пожал плечами. – Может, всё-таки ненормальная? Какая-нибудь тихо помешанная, сейчас, говорят, таких полно. Внешне может быть вполне нормальный, у психиатра никогда не бывать, а потом как учудит чего-нибудь, и все только ахают – куда раньше смотрели?

– Не знаю, ты всё-таки Дягтерева этого, медиков всех этих опроси. Чем черт не шутит, след-то от ботинка никуда не денешь. И про вскрытие выясни – почему не было? В таких случаях, кажется, оно обязательно. Это же вроде как скоропостижная.

Мы всю дорогу обсуждали это дело, пока не пришли к Светлане. Я не был с ней знаком, даже не видел (знал только, что она года на два старше Сашки), и что поразило с первого взгляда – как похожи они с Сашкой! Как брат с сестрой или супруги после десятков лет совместной жизни: оба высокие, крупные, светловолосые, внешне спокойные и невозмутимые, в движениях основательные, неторопливые, аккуратные, – одним словом флегма. Друг другу они, по-видимому, прекрасно подходили.

Жила Светлана со своей бабушкой, которую, впрочем, так и не увидел, – та, как понял, болела и не вставала с постели. Хозяйство лежало всецело на внучке. Несмотря на кажущуюся неторопливость, всё у Светланы получалось скоро и споро, по крайней мере стол накрыла быстро, накормила сытно. Да и в доме всё, начиная с чайных ложек, сверкало чистотой и опрятностью. Я поневоле, хоть и не в моем вкусе она была, любовался ее уверенными, обстоятельными движениями женщины-хозяйки, ее спокойствием и ясностью взгляда, хорошо сложенным, сильным телом. Такие девушки, я знаю, еще встречаются в наших деревнях и селах, – Сашке вот повезло.

После ужина и небольшого отдыха, отчасти удовлетворив любопытство Светланы (об исчезнувшем покойнике), мы пошли на трассу. Там Сашка, пообещав делиться информацией по Балабину, посадил на попутку до райцентра. И вскоре я шагал по родным улицам домой – группа из Черемушек еще не вернулась, и дежурный отпустил отдыхать.

На следующий день, в четверг, я с утра отчитался Борисычу, но тот, усталый и невыспавшийся, только что приехавший из Черемушек, а разбой по горячим следам раскрыть не удалось, слушал невнимательно.

– Да, да, Кость, молодец, – Борисыч утомленно кивал мне, но видно было, что единственное, что сейчас ему нужно, так это доползти до кровати и спать сутки напролет. – Работай дальше, надо будет чего, говори.

Дело, таким образом (а точнее, пока что материал, так как дело еще не возбуждалось), отдали мне полностью, как я и ожидал. Кому же еще как не практиканту возиться с такой ерундой? Но я был не в обиде, – если честно, история даже заинтересовала. В том числе с чисто юридической стороны: если вдруг всё-таки выяснится, что покойника украли, то по какой статье привлекать похитителей? Человек уже умер, значит, о похищении или там незаконном лишении свободы речи быть не может. Имуществом, могущим принадлежать кому-либо, тело умершего также не является, – отпадают, следовательно, все виды преступлений против собственности. Оставалась только статья о надругательстве над телами умерших, но если, предположим, украла его Кулакова с той же целью захоронения, но только в Синеярске, можно ли говорить о надругательстве? Или опять «хулиганка»? Как шутят иногда следователи, если не знаешь, по какой статье возбуждать дело, возбуждай по хулиганству – не промахнешься: «резиновые» формулировки этой статьи позволяли подвести под нее почти любое правонарушение.

Получив разрешение Борисыча действовать, я сразу отправился в библиотеку, что располагалась в ДК, но встретиться с Кулаковой не удалось. Как чрезвычайно вежливым и официальным тоном сообщила заведующая, крашеная, бальзаковского возраста особа со строгим лицом, «Вера Михайловна взяла на неделю отпуск за свой счет, по семейным обстоятельствам». Пришлось ограничиться адресом: Лесная, 4 («почти сразу за АЗС, – пояснила заведующая. – Она там с лета живет, у знакомых своих каких-то снимает»).

Лесная, 4, оказалась небольшим деревянным домиком, скорее даже утепленной летней кухней, с таким же небольшим двором. Через дом Синеярск заканчивался и начиналась редкая лесополоса, постепенно сходившая на нет, – дальше тянулась степь.

Кулакова была дома: на мой вежливый стук в окно в дверях появилась худенькая, чуть сутулившаяся женщина, повязанная черным платком, с слегка припухшими веками.

Кулакова визиту не удивилась, но объяснения ее ничего нового не дали. Да, жили вместе, и в Желудевку к Балабиным ездила, просила отдать умершего, но получила отказ, больше ничего не знает. Позавчера и вчера, все дни, провела у себя, ни к кому не ходила, лежала дома – подскочило давление, но к врачам не обращалась. Отвечала она коротко, односложно, часто шмыгая носом, беспрестанно поднося платок к глазам, и на разговор была настроена не очень, что, впрочем, наверно, объяснимо. В остальном впечатления человека, способного на неадекватный поступок, не производила – обычная сорокалетняя женщина, только что потерявшая близкого.

– А в Желудевку вы что, вчера не собирались? – уже на выходе, как бы между прочим спросил я. – На похороны?

Кулакова удивленно подняла голову, – казалось, просохли даже глаза.

– А что, разве хоронили?

Я хмыкнул.

– А откуда знаете, что не хоронили?

Прием с моей стороны, признаюсь, конечно, был дешевый и цели явно не достиг. Кулакова усмехнулась.

– Да уж оба села, наверно, знают, – она пожала плечами. – У меня сестра троюродная в Желудевке живет, звонила вчера.

Я чуть вздохнул. Трудно всё-таки работать на селе: все всем родственники, друзья, сослуживцы, одноклассники, знакомые – разве тут что скроешь? Извинившись за беспокойство, а Кулаковой было явно не до чьих-либо визитов, я распрощался и вышел на улицу. Ощутимых результатов встреча с главной, как думалось, подозреваемой не дала. Конечно, алиби у нее нет: жила теперь одна и в предполагаемую ночь похищения, с третьего на четвертое октября, могла, как выяснилось, находиться где угодно. Впрочем, если она организатор, то и железное алиби ничего не дает, – организатору ведь необязательно быть на месте преступления.

Дело в другом: да, опыта у меня почти никакого, но хоть убейте не мог я поверить, что эта женщина с заплаканными глазами способна на такой, мягко говоря, странный шаг – похитить или организовать похищение покойника. И зачем? Хоть и говорят, что любой человек, в том числе самый здравомыслящий, способен хотя бы раз в жизни совершить безрассудный, бессмысленный, ничем не мотивированный поступок, но, как казалось мне, это не тот случай.

В общем, яснее ничего не стало, и, не зная, что предпринять, я решил-таки, памятуя о Сашкиной версии, сходить в больницу – опросить медиков. А что оставалось? Не обыск же у Кулаковой устраивать! («Предлагаю добровольно выдать труп… А что у вас в холодильнике?»)

Вначале я пошел к лечащему врачу Балабина – к Дягтереву, что выдал справку о смерти. Кабинет терапевта располагался на втором этаже поликлиники, и прием был в самом разгаре. Я с тоской оглядел суровые, непреклонные лица бабуль и дедуль, стоявших и сидевших в очереди. И понял, что эти костьми лягут за свой номер, но «врага», коим был любой посягающий на «священную» очередность, не пропустят. А «волшебной» красной корочки я еще не имел – практикантам не положено, попробуй докажи, что из райотдела.

Я постоял так минут десять и, набравшись наглости, юркнул в дверь, как только она приоткрылась. При этом чуть не сбил старушку, что выходила оттуда, застегиваясь на ходу, но медлить было нельзя. И, уже не обращая внимания на возмущенный гул, что поднялся за спиной, торопливо представился пожилому грузному мужчине в белом халате. Он удивленно глянул поверх очков и пожал плечами.

– Ну, если из райотдела, присаживайтесь. Надеюсь, это ненадолго, а то у меня прием, – и ласково кивнул сидевшей напротив молоденькой, весьма симпатичной медсестре. – Леночка, выйди, пожалуйста, попроси без вызова пока не заходить.

Леночка процокала к дверям, обдав волной дешевой парфюмерии. Дягтерев проводил ее взглядом и чуть вздохнул.

– Ну, выкладывайте, что у вас там?

Честно говоря, я не знал, как и с чего начать. Походив вокруг да около, кое-что уточнив, – с сердцем, например, проблемы у Балабина начались давно, и до инфаркта были в прошлом году почти предынфарктные состояния, – я наконец решился-таки спросить:

– Валерий Алексеевич, а вы вот уверены… – и я чуть запнулся, – что Балабин умер? – и торопливо пояснил при виде удивленно поползших верх бровей: – В смысле, не могло здесь быть какой-нибудь… невероятной ошибки? Ну там летаргии, клинической смерти, я не знаю, – и беспомощно развел руками. – Вскрытия ведь не было…

Дягтерев секунд на пять уставился на меня не отрываясь, а затем откинулся на спинку и добродушно, но оглушительно расхохотался.

– Ох, молодой человек, повеселили меня, ох повеселили! – он снял очки и, смахнув выступившие от смеха слезы, протер стекла. – Неужто из-за следа кто-то вообразил, что это сам Петр Николаевич сбежал с собственных похорон?

Тут уж уставился я.

– Следа?!

– Ну да, – уже успокоившись, он надел очки и взирал на меня почти серьезно, хотя кончики губ продолжали улыбаться. – Вы что ж, думаете, это бог весть какая тайна? Бросьте, это же деревня! А про след, что вы у соседей нашли, уже вся Желудевка и пол-Синеярска знает. Мне, например, Наталья Андреевна рассказала, я им звонил вечером, хотел, как дела узнать, мы с ней давние друзья, Но, право, не думал, что вы так истолкуете находку. Бабушкам на лавочке, конечно, простительно поохать о воскресающих покойниках, но вы ведь, вижу, образованный человек, институт, наверно, заканчиваете. Как можно такую ерунду всерьез воспринимать? Я не знаю, что случилось у Балабиных, похитили его, украли, хотя не понимаю, кому это может быть нужно. Но, как медик, – он сделал ударение на «медик», тон его стал подчеркнуто официальным, – могу однозначно заявить: второго октября Балабин умер, скончался, перешел в мир иной, называйте это как хотите. Факт биологической смерти, по существу, констатирован Орловым Александром Ивановичем, врачом «скорой», в тот день он дежурил, очень, кстати, опытный специалист. И я Балабина осматривал в морге, с патологоанатомом нашим. О летаргиях, конечно, спорить не буду, в науке они описаны, но к Балабину это никакого отношения не имеет. Я уже сказал, сердце у него в последние годы было никудышное, хоть и выглядел здоровячком. А в диагнозе уверен: острый инфаркт. Поверьте, молодой человек, в медицине я уже не первый год, и даже не первый десяток, болезней и смертей насмотрелся не дай бог кому еще столько. И могу вас заверить, что мертвого от живого отличу с закрытыми глазами. И даже без вскрытия! – он вновь затрясся от смеха. – Не обижайтесь только, но вскрытие, вообще-то, проводится не для того, чтобы смерть установить, а в целях диагностики.

Я сидел слегка пристыженный, сконфуженный, чувствуя себя последним идиотом. И мысленно проклинал на все лады Сашку с его дурацкими идеями, зарекаясь впредь слушать его фантазии. Но тем не менее решил не сдаваться и выяснить всё до конца.

– А почему не было вскрытия? Разве в таких случаях не положено?

Дягтерев усмехнулся и пожал плечами.

– Ну, как вам сказать, – голос его звучал уже не так уверенно, – если есть заявление родственников и нет подозрений на насильственную смерть, то с разрешения главврача можно выдавать и без вскрытия. С Балабиным так и получилось. Признаков насилия не было, это, кстати, вашим же коллегой удостоверено, если не ошибаюсь, участковым Рейном. По крайней мере, подпись в сопроводительных бумагах стояла его. Да и я сам в морге тело осматривал – всё там нормально, без криминала. Заявление от родственников поступило, в причине смерти у меня сомнений нет – инфаркт. Он же у меня лечился все эти годы, наблюдался, обследовался, сердечко его я хорошо знаю. Да и в вызове «скорой» приступ сердечный указан. А потом, главврач сам «добро» дал – какие тут еще могут быть вопросы? Всё по закону, как положено, не беспокойтесь.

От Дягтерева я вышел, конечно, раздосадованный, сам, правда, не зная, на кого больше – на себя ли, Сашку, на Дягтерева ли. А Дягтерев, если честно, меня, конечно, задел (естественно, без умысла), заставив почувствовать, кем я и был в этих вопросах, – дилетантом. И на кой черт надо было ляпать про эти летаргии, если, кроме дешевых газетных «уток», я об этом ничего не знаю? На Сашку я, конечно, тоже злился, но понимал, что не прав, – у меня ведь своя голова, и он только советовал проверить эту версию и ничего больше.

Тем не менее, может быть, из чистого упрямства, а иногда я бываю упрям, я решил проверить медиков до конца, чтобы не возвращаться больше к вопросу. Поэтому, выйдя из поликлиники, я пошел в отделение «скорой», – оно располагалось также на территории райбольницы в небольшом одноэтажном здании. Однако Орлова, что дежурил второго октября, я, к сожалению, не застал – сегодня он отдыхал. Но переговорить с ним удалось – по телефону, – диспетчер «скорой» соединил.

С Орловым, памятуя, как высмеял меня Дягтерев, я был осторожней и постарался выяснить всё как бы между прочим, не заостряя внимания на сомнениях в смерти Балабина. Но и у Орлова таких сомнений не возникало, и рассказывал он всё весьма уверенно. Второго октября, около одиннадцати утра, он, возглавляя бригаду «скорой», прибыл по вызову «сердечный приступ» в Желудевскую среднюю школу, однако было уже поздно – Балабин скончался до их приезда. Осмотрев тело, ему не оставалось ничего, как только констатировать смерть, предположительно от инфаркта миокарда, так как и прежде знал о болезни Балабина, не раз выезжав к нему в связи с сердечными болями. Его же смена, кстати, и госпитализировала Балабина этой весной с первым инфарктом. В причине смерти Орлов не сомневался, о чем и сообщил участковому Рейну, – тот осмотрел труп на признаки насильственной смерти. Затем покойника отвезли в морг.

В общем, в главном объяснения Орлова с дягтеревскими совпадали: факт смерти бесспорен. Что я мог возразить двум специалистам, съевшим собаку в своем деле? Ведь след этот чертов, хоть, наверно, и от балабинского ботинка, но оставить его мог кто угодно. Ботинки вообще могли отдельно украсть, еще до и независимо от исчезновения трупа.

В пятницу балабинским делом заняться не удалось – весь день набирал Борисычу обвинительное заключение по многоэпизодному хищению, – но в понедельник всё разрешилось почти само собой. Началось с того, что с утра ко мне в кабинет, а свой кабинет из-за недокомплекта штатов у меня был, ввалился Сашка, прибывший на еженедельную планерку.

– Привет, Кость! Держись крепче за стул, ты ахнешь, – его светло-серые, немного детские глаза светились торжеством. – Ты вот смеялся надо мной – сказки, сказки! А теперь почитай, – и он хлопнул на стол протокол допроса, заполненный ровным, убористым почерком, и, не глядя, плюхнулся на стул. – Балабина-то живым видели!

И, довольный эффектом, рассмеялся.

– Челюсть, Кость, придержи, она еще пригодится, – и, не дав даже вчитаться, аккуратно вырвал у меня протокол и убрал в папку. – Я тебе лучше сам всё расскажу, так быстрее будет. Вчера Светка моя заявляет: вы вот покойника ищете, а Балабин по Синеярску разгуливает. Я на нее уставился так, она и рассказала: его, говорит, вчера, то есть в субботу значит, Мартынов в Синеярске видел. Ну, Мартынов, ты его вряд ли знаешь, он постарше нас будет. Бракуша один местный, рыбкой, икрой промышляет, по мелочи больше, пару раз штрафовался, испугом легким отделывался. Я, значит, сразу к нему, – он подтвердил. Ехал, говорит, вчера вечером с города, заехал в Синеярск заправиться, около шести было где-то, но светло еще. Заправился и отъезжать уже начал, и видит, мужик какой-то идет. Проехал, говорит, а сам оглянулся, знакомое что-то показалось. А мужик тот оборачивается тоже, посмотрел на него так внимательно и кивнул, мол здорово. Мартынов его тут и узнал: о, Петр Николаевич, думает, чего-то здесь гуляет. Кивнул в ответ, проехал, и только потом дошло, что тот уже вроде бы как с неделю помер. Мартын, говорит, чуть в столб не въехал, когда понял. Оглянулся, а того уж нет, то ли свернул куда, то ли вообще причудилось, но сам клянется, божится, что трезв был как стеклышко, да и за рулем всё-таки. А что это Петр Николаевич был, разглядел хорошо, его-то он хорошо знает, он у них классным в школе был. Ты, конечно, опять скажешь: глюки какие-нибудь, приснилось, но, Кость, я Мартына уже знаю немного, врать без дела он не будет, не тот человек, поверь. И с головой у него вроде всё в порядке, не алкаш какой-нибудь, чертей зеленых не гоняет. Он, скорее, из деловых, галлюцинаций, говорит, тоже никогда не было. Да и потом…

– Стоп, Сань, стоп! – я помотал головой и закусил губу, одно совпадение мне показалось интересным. – Где, ты говоришь, он его видел?

– У заправки, – Сашка пожал плечами, АЗС в Синеярске одна, – на Лесной, – и, увидев мое выражение, забеспокоился. – Чего-то не так?

У меня, наверно, был странный взгляд. Я тихо покачал головой.

– А знаешь, кто живет на Лесной? Кулакова Вера Михайловна.

– Кулакова?!

– Да, пассия, та самая. Лесная, 4, сразу за заправкой, первый же дом. Я у нее в четверг был.

Сашка вскочил и заходил по кабинету.

– Если бы не это, скажем так, занятное совпадение, – и я усмехнулся, наблюдая за Сашкой, – я бы эту чушь даже слушать не стал, а сейчас уж и не знаю. Медики, кстати, в один голос клянутся, что Балабин был мертв, по крайней мере второго октября точно.

Сашка резко остановился и посмотрел на меня.

– Давай, Кость, к Кулаковой, а?

– И что же мы у ней делать будем? – спросил я, когда вышли из райотдела и пешком пошли на Лесную. – В засаде сидеть?

– Обыщем всё, чую, там он где-то, а то меня Балабины уже заколебали – когда найдем, когда найдем? Похоронить им всё не терпится!

– А санкция? – я остановился. – Да и дела-то не возбуждали!

– Я же не говорю, что официально, – он отмахнулся. – Зайдем, пройдемся, осмотримся, скажем, уточнить кое-что надо, придумаем чего-нибудь. Она же не откажет. А когда в доме еще человек есть, всегда вычислить можно. Не дрейфь, не в первой так.

Я с некоторым удивлением взирал на Сашку – обычно неторопливый и флегматичный, он выглядел сейчас совсем другим: движения размашистые, решительные, взгляд – быстрый, острый, цепкий, слова – отрывисты и резки. И напоминал чем-то охотничью собаку, что вышла на след. Таким я Сашку прежде не видел.

Когда подошли к двору Кулаковой, Сашка замедлил шаг.

– Да, не хоромы, – он критичным взглядом окинул домик. – Чердаков, погребов здесь точно не будет, уже легче, – и подтолкнул меня. – Давай ты вперед, ты уже вроде ее как бы знаешь.

Но, к нашему разочарованию, на дверях висел замок. Сашка заглянул в ближайшее окно, но окна были занавешены.

– М-да, – он подергал щеколду, на которой висел замок, и, склонившись, изучил крепления, – в принципе такую фигню выдернуть минутное дело…

– Ну тебя! – со смехом отшатнулся я от него. – А потом в историю какую-нибудь загреметь! Не-е, пошли отсюда, зря только тащились. На работе, наверно.

– Кость, не гони лошадей! – Сашка внимательно оглядел пустой двор, почти без построек, обычных грядок, насаждений, и, присев на корточки, пощупал землю. – Если он здесь был, то мог и наследить, земля хорошая, влажная. Постой пока здесь, только не топчись.

Я еще раз поразился Сашкиному чутью и интуиции, а это могла быть только интуиция. Он, осторожно ступая, тщательно, шаг за шагом, осмотрел полосу земли под окнами и у последнего остановился как вкопанный. А затем молча поманил и с тихим, но нескрываемым торжеством кивнул.

– Узнаешь?

Узнал след я сразу: тот же самый плоский каблук и поперечные полосы.

– И размер вроде сорок второй, даже на глаз вижу, – Сашка достал из папки линейку, замерил след и, сверив по блокноту, закивал. – Да, точно, тот же самый.

– Ну ты, Сань, следопыт! – я восхищенно покрутил головой. – И собак никаких не надо!

Сашка, довольный, усмехнулся.

– Фирма веников не вяжет…

– Только я чего-то не пойму, – я оглянулся по сторонам, под ноги, – опять, что ли, один? Он что, с неба, что ли, падает?

След, действительно, был один: ни вокруг, ни рядом – никаких следов, кроме наших.

– Или он один специально оставляет, а остальные затирает? – я шарил взглядом по двору, стараясь найти разгадку, но Сашка думал уже о чем-то другом.

Он еще раз внимательно осмотрел след, а затем и окно.

– Я вот думаю, что он под окнами делал? – Сашка, теребя линейку, задумчиво рассматривал раму. – Подглядывал? Стучался? Могли здесь пальчики его остаться, а?

Но в криминалистике я не спец и определить наличие отпечатков не мог, но зато сам след я замерил и зарисовал не менее тщательно, чем первый. По-хорошему, конечно, надо было составлять протокол и вызывать понятых, так как провели, по сути, осмотр, но это можно сделать и позже, задними числами (когда под рукой нет понятых – так обычно и делали. Почти у каждого следователя имелась пара-тройка «штатных» понятых, хороших знакомых, друзей, готовых по дружбе и доверию не глядя подмахнуть любую бумажку. И зачастую обнаруживалось, как «кочуют» из одного дела в другое одни и те же фамилии, одни и те же адреса. А если не хватало и их, поднимали трубку дежурной части и просили доставить из «обезьянника» парочку «мелких», нарушителей по административным делам, – хулиганов, бродяг. Эти тоже, как правило, не отказывались).

Пока я рисовал, Сашка осторожно обошел двор, но ничего больше не нашел.

– А Дегтярев, говоришь, клялся-божился, что Балабин умер?

– Ну да, – аккуратно проставляя на схеме размеры, я пересказал разговор. – Говорит, с закрытыми глазами живого от мертвого отличу, без всякого вскрытия. И высмеял, что в чушь всякую верю. Это, говорит, бабушкам на скамейке простительно, но не людям с образованием.