Читать книгу "Сказки о разном"

При свечах окружавшие его безлюдные пространства, этот темный и холодный мир за стенами отступал во мрак, таял в ночной мгле. Всё вокруг в их ровном желтом свете становилось домашним, уютным, родным и в то же время загадочным, таинственным, сказочным. И просыпались далекие, словно из другой жизни, воспоминания, настраивая на особенный лад – тихий, сдержанный, с непонятной, смиренно-гордой готовностью ко всему. Он глядел в колеблющийся огонек и в душе вспыхивало странное, труднообъяснимое, но тем не менее непоколебимое в своей очевидности чувство абсолютной защищенности, покоя, уверенности. Уверенности, что всё в этом мире будет так, как должно быть, что нечто в нем, душа ли, память, никогда не умрет, не исчезнет бесследно, а будет жить вечно, и бояться вообще ничего не надо. В такие мгновения все прежние страхи, сомнения, тревоги, что сопровождали практически всю его взрослую жизнь, казались глупыми и смешными и возвращалось забытое с детства ощущение легкости и безмятежности бытия. Если ты готов ко всему, что может испугать тебя?

Любил он по вечерам, растопив печь, посидеть и у огня, возвращавшего в какие-то уж совсем далекие, доисторические эпохи. Застыв перед открытой топкой, подперев кулаком подбородок, он впадал в непонятное оцепенение. Завороженно глядя в пляшущее пламя, ничего не видя вокруг, не слыша, кроме треска поленьев и гуденья в трубе, он, казалось, о чем-то размышляет, о чем-то глубоком и важном, хотя в действительности ни о чем таком не думал. Мысли его в такие моменты бродили далеко-далеко, в неясных, смутных грезах-снах, хотя он, конечно, не спал.

После ужина он обычно заваливался на диван с книжкой и выпускал ее только перед сном, – из районной библиотеки он натаскал почти целый шкаф литературы, так что читать ему хватало. В дурном настроении иногда откладывал книгу и включал магнитофон. Растянувшись на софе, заложив руки за голову, блуждая отсутствующим взглядом по потолку, он не сколько слушал музыку, порой и не слыша ее, сколько вслушивался в себя, в свои чувства, мысли, переживания. Он знал, что с плохим настроением бороться бесполезно, – его надо просто пережить. И музыка помогала в этом, не отвлекая и не развлекая, а углубляя его, настроение, до полного растворения в себе. Ложился спать он очень поздно.

Так прошла его первая зима в этом новом, изменившемся мире, – следующую он встречал уже совсем в других местах.

III

Весна выдалась хоть и ранняя, но такая же слякотная, как и зима, и в путь он отправился лишь в середине апреля, когда слегка подсохло и установились по-настоящему теплые деньки. Уже в феврале, не зная точно, когда настанет тепло, Андрей начал готовиться к дороге: обкатывал «Иж», приучая Рыжего к люльке, собирал вещи – палатку, спальник, боеприпасы, – прикидывал маршруты. Вначале решил пересечь Центральную Россию, через Москву в Питер, где никогда не был, но мечтал побывать, а оттуда уж повернуть в Европу. Дальше он не загадывал, – интересных мест на Земле много.

И тринадцатого апреля – часы у Андрея были с календарем, счета дням пока не терял, – он уложил вещи и в последний раз пообедал в доме, ставшем ему почти родным. А затем, усадив Рыжего в люльку, выехал из поселка. Через час он был уже на московской трассе, счастливый и взволнованный началом большого пути, предстоящей дорогой и ясным солнышком в небе. В свой город он решил больше не возвращаться. Притихшая без людей земля словно расступилась перед ним во всю свою ширь и мощь и казалась огромной, неохватной, бескрайней, где место ему нашлось бы всегда. А через четыре дня узнал, что место нашлось не только ему, хотя до этого был почему-то твердо уверен, что остался один. Эта встреча круто изменила всё в его жизни.

…Он въехал в тот город с утра и решил задержаться здесь на денек – отдохнуть и пополнить запасы. Он, вообще, ехал не торопясь, можно сказать именно путешествовал, и только в первый день, опьяненный ощущением какого-то нового этапа в жизни, осуществления мечты, ощущением весны и скорости, покрыл большое расстояние. Но затем успокоился и здраво рассудил, что он не на ралли и торопиться некуда. И поехал не спеша, наслаждаясь весенним воздухом, любуясь расстилавшимися вокруг полями и перелесками. Иногда он подолгу останавливался в тех или иных живописных уголках – перекусить, передохнуть, побродить по окрестностям. На ночлег же предпочитал останавливаться в населенных пунктах, где всегда можно было найти не только мягкую постель и ужин, но и бензин для «Ижа», так что палатка и спальник большей частью лежали без дела.

Началось всё с центральной площади, куда Андрей с горем пополам добрался лишь к полудню. Дороги, как и везде в городах, были запружены разбитыми машинами, и, как везде, Андрея встречали лишь тишь, запустение да бесцеремонно хозяйничающие собаки. Последние быстро, однако, уясняли свое место при первой же очереди в воздух.

Город казался пуст, и Андрей рассеянно переезжал площадь, прикидывая, где лучше остановиться на ночь – в квартире или в частном доме, – как вдруг взгляд его зацепило, и он резко затормозил. На высокой и громоздкой трибуне, что возвышалась у края площади, было торопливо и крупно, во всю ширь, выведено зеленой краской «Откликнитесь кто-нибудь! Аня». Дальше стоял адрес и, самое главное, дата – двадцать пятое сентября прошлого года! Андрей почувствовал, как быстро и сильно забилось сердце. Двадцать пятое! А ведь всё началось и случилось двадцать третьего! Число Судного Дня он не мог не запомнить – попробуй такое забудь! И выходило, что написали уже после того. А в том, что всё произошло везде в один и тот же день, он не сомневался – с чего бы тогда вдруг умолкли в то утро все радиостанции?

Значит… Андрей облизнул внезапно пересохшие губы, не отрывая взгляда от трибуны и боясь сделать вывод. Значит, он как минимум не один. Он высвободил ворот – стало жарко. Аня, Аня… Тысячи мыслей пронеслись в голове – самых разных, трудно ведь сразу отвыкнуть от ощущения одиночества, особенно когда уже привык. Но затем приятные картины заслонили собой всё, и тихая улыбка скользнула по его лицу. Что ж, будем знакомы, Аня… Он соскочил с мотоцикла и от захлестнувшей, переполнившей вдруг радости сделал «колесо», немало поразив этим Рыжего, что мирно дремал в люльке. Надпись была, конечно, прошлогодняя, но что написавшая сумела пережить зиму, Андрей почему-то не сомневался, – может, потому, что так хотел.

Записав адрес – Алексеевская, 62, квартира 35, – Андрей поехал искать карту города и, обшарив несколько киосков «Союзпечати», нашел-таки наконец телефонный справочник с планом и указателем улиц. Улица, правда, оказалась на другом конце города, но Андрея беспокоило другое. Если Аня, поняв, что в квартире зиму не пережить, съехала, как и он, в частный сектор, где ее искать? Она, действительно, как выяснилось, съехала, но страхи оказались напрасны: на дверях квартиры №35 той же зеленой краской, но кисточкой потоньше было выведено «ул. Гоголя, 22, – я там. Аня». И дата стояла уже октябрьская, что укрепило Андрея в уверенности, что он не бредит, не спит, а идет по верному следу.

Новый адрес располагался недалеко, а дом даже не пришлось искать. Тарахтя «Ижом», гремя на колдобинах ящиком патронов в багажнике, он въехал на узкую улочку, засаженную вишнями. И когда проехал ее почти до конца, пытаясь разобраться с номерами, из предпоследнего двора, в одном халатике и шлепанцах на босую ногу, растрепанная и перепуганная, чуть ли не под колеса выскочила девушка. Мотоцикл дернулся и заглох, и стало слышно, как дерутся под крышей воробьи. Сняв шлем и смущенно пригладив патлы, мысленно прокляв себя, что не удосужился побриться и сменить носки, Андрей чуть помялся и неловко, но с плохо скрываемой радостью улыбнулся девушке, что встала перед ним как вкопанная.

– Здравствуй, Аня.

Девушка сделала робкий шаг навстречу…

IV

…История ее мало чем отличалась от его мытарств. В то не очень прекрасное утро она проснулась в пустой квартире, где жила с матерью и старшим братом, ровесником Андрея, и удивилась тишине. А когда вышла на улицу и увидела, что увидел тогда же, но за сотни километров и Андрей, то впала, по ее словам, в какой-то шок, транс, оцепенение, отказываясь верить глазам. Это был словно тяжелый дурной сон.

– Следующий день я, конечно, проревела как дура, – они сидели на крыльце, выйдя подышать после ужина, и Аня чуть слышно вздохнула, лицо ее потемнело. – Я ведь тогда и мать, и брата потеряла. И самое страшное, непонятно, что с ними и вообще с остальными? Я и сейчас не знаю, как о них думать: как о живых или как? А потом в центр пошла. Думала, может, остался всё-таки кто-нибудь еще, – не могла поверить, что город целый исчез! Но никого не нашла, конечно, а потом в голову пришло весточку где-нибудь на видном месте оставить. Площадь, подумала, центральная, если кто еще в городе есть, рано или поздно сюда прибредет обязательно, заметит. Сбегала в ЦУМ, он там неподалеку, за почтой, набрала кисточек, краски баночку и пошла малевать. Я ведь не только на площади, еще в нескольких местах знаки оставила, ты просто только там увидел. А когда холодно стало и сюда перебралась, ну, это бабушки моей дом, я и не искала ничего даже, то вспомнила, слава богу, что адрес везде старый указала. Ну, хоть и слабо верила, что понадобится это, но на всякий случай, если бы кто пришел, и на квартире весточку оставила, чтоб знали, где искать…

Зима для Ани прошла нелегко и с большими трудностями, чем у Андрея. Что, впрочем, неудивительно, – всё-таки многие вещи, начиная с колки дров, девушке давались тяжело. Да и зима здесь, севернее, была посуровей: несколько раз город заметало, случались и морозы до -30 С°.

Донимали и стаи собак, что наглели с каждым днем. Жертвой их однажды стала и ее кошка Люська, – та не успела удрать во двор, завязнув в снегу. Так что девушке приходилось быть крайне осторожной, выходя на улицу.

Ела те же консервы, каши, картошку, пользовалась бабушкиными запасами солений и варений из погребка. По вечерам читала при свечах или хлопотала по хозяйству, стараясь быть всё время занятой, чтобы не думать о дальнейшем, не впасть в отчаяние от одиночества, тоски и безнадеги. Будущее Ане рисовалось исключительно в мрачных тонах, и часто становилось страшно от того, что ее ждет. Не раз мелькала мысль взять и наглотаться снотворного, что осталось от бабушки, страдавшей в последние годы от бессонницы. Но то были только мысли, и она продолжала жить, сама не зная на что надеясь, чего ожидая.

Когда о своих мытарствах поведал Андрей, рассказав в том числе, как при помощи радио узнал, что это произошло не только в его городе, Аня удивленно хмыкнула.

– Знаешь, мне как-то в голову даже не приходило – батарейки поставить. Подумала, раз света нет, значит, ничего работать не будет. А что везде это, я тоже поняла, но по-другому. Я как-то на ГЭС ходила и, когда на плотину поднялась, это где-то осенью было, недели через полторы, увидела суда – без экипажей, без пассажиров. В плотину врезались. Их течением принесло. Раньше они к шлюзам поворачивали сразу, а теперь – как щепки по волнам. Тогда поняла, что везде так.

Они долго говорили в тот вечер, перейдя затем в дом, когда на улице стемнело и похолодало. И продолжили беседу уже при свечах, всё не в силах наговориться после полугода полного одиночества и разговоров с собой. Последнее, как выяснилось, случалось не только с Андреем (а он и прежде любил порассуждать, поспорить с собой вслух), но и с Аней (такого она за собой, по ее словам, раньше не замечала). И говорило это, наверно, только об одном: не создан человек для одиночества и даже в нем ищет себе собеседника, даже если это он сам, ищет встречи с Другим.

И встреча эта состоялась. Неизвестно, обратили бы они внимание, заметили бы друг друга, встреться случайно где-нибудь в прежней жизни. Внешность у Ани была самая обычная: худенькая, сероглазая, с чуть вздернутым носом и волосами цвета соломы, с чертами лица мягкими, приятными, но неброскими. В общем, обычная девушка Средней России. И уж тем более не был красавцем Андрей, – тот в юные годы немало страдал из-за внешности.

Но в этой новой жизни, что началась с того осеннего дня, когда проснулись в непривычной тиши, всё это уже не имело значения. Волею судеб оказавшись, может быть, единственными людьми на Земле, они знали, что одним этим фактом соединены крепче любого чувства, любой привязанности, хотя друг другу они, действительно, понравились. И, может, именно эта очевидность, эта безусловность, можно сказать даже отсутствие выбора – был ли у Адама или Евы выбор? – именно это, как ни странно, сделало их отношения простыми и такими же очевидными: они будут вместе.

Они будут вместе, и не имело значения ничего из того, что было когда-то так важно: ни внешность, ни социальное положение или достаток, ни даже характеры, совместимость и прочие психологические тонкости. Какая, к черту, совместимость, когда их осталось только двое?! Это казалось настолько очевидно и ясно с первых же минут встречи, что ни у кого даже мысли, даже тени сомнения не возникало, – а надо ли? а может ли быть как-нибудь иначе? а подойдут ли, уживутся ли они друг с другом? – что возвело их отношения в некую недостижимую в прежнем мире степень прочности, незыблемости. Ведь любое разногласие гасилось теперь фактом их единственности, их космического одиночества, – пока они вдвоем в этом мире, что может разлучить их, кроме смерти? Им жить вместе, и ничто не могло изменить этой данности.

История словно сделала круг и вернулась к каким-то допотопным, патриархальным временам ясности и простоты отношений, когда сказано было: вот тебе, Адам, – Ева, вот тебе, Ева, – Адам. И ничего добавить к этому, ничего убавить или оспорить было невозможно, – так было, есть, и так будет…

…Они отправились в путь недели две спустя. Андрею даже не пришлось убеждать Аню – она и сама, по ее словам, всегда мечтала посмотреть мир.

– Да и вдвоем, знаешь, – Аня чуть запнулась и смущенно улыбнулась, – мне никуда не страшно. Хоть на полюс.

Но на полюс он и не собирался, а узнав, что и в Москве, и в Питере Аня уже была, решил сразу рвануть в Европу, а в родные столицы заглянуть позже, против чего девушка не возражала.

– Ну, вроде всё, можем выезжать, – уложив вещи частью в багажник, частью в люльку, потеснив дремавшего там Рыжего, Андрей отряхнулся и весело кивнул Ане. – Может, еще кого-нибудь встретим. Я уж теперь и не зарекаюсь.

Аня внимательно, можно сказать, даже пристально посмотрела на него и опустила голову.

– А тебе еще кто-нибудь нужен? – спросила она тихо, не поднимая глаз, пальцы ее перебирали ремешок каски.

Андрей смутился.

– Да нет, это я просто сказал, – словно оправдываясь в чем-то, пробормотал он и чуть помялся. – Если честно, почему-то кажется, что… что, кроме нас, больше никого нет.

Аня быстро, с удивлением подняла голову.

– Тебе тоже? – и почему-то повеселела. – Правда?

Андрей рассмеялся и притянул ее к себе.

– Даже если есть еще кто-нибудь, зачем мне они? – он, улыбаясь, смотрел в ее тихие серьезные глаза и знал, что говорит правду. – Мне хватает.

Аня кивнула и прижалась к нему.

– Я верю.

Майское солнце поднималось всё выше, в небе – ни облачка, день обещал быть жарким. Андрей встряхнулся.

– Тогда выезжаем, – и деловито засуетился над мотоциклом. – Садись, я завожу. Каску только не забудь.

Заведя и усевшись сам, он еще раз оглянулся на Аню, – та села позади, крепко обхватив его руками, – и подмигнул.

– Ну что, прокатимся до Елисейских Полей? Держись крепче, я трогаю.

Проснувшийся в люльке Рыжий недовольно чихнул, с забора с шумом вспорхнула стая воробьев.

24 марта 2002г.

РАССКАЗЫ

«По ком не звонит колокол»

* * *

– Батальон, подъем!

И подхватили голоса сержантов:

– Первый взвод, подъем! Второй взвод, подъем! Третий взвод! На зарядку выходи!

Хлынул свет, заскрипели кровати, и всё вокруг задвигалось, засуетилось. Андрей Чулков спрыгнул со своего яруса и коротко охнул – бок всё еще болел и ныл, но здесь это никого не касалось.

– Чего копаешься? – подскочил сержант Лапшин, низенький конопатый крепыш, злой как хорек, и пнул его. – Марш на улицу! Резче!

Натягивая на ходу сапоги, Андрей поковылял к выходу. В глазах его стояли слезы, но на губах, как ни странно, застыла непонятная то ли улыбка, то ли гримаса – недобрая, кривая. Ведь решение он уже принял…

Утро было сырое, промозглое, с туманом, и солдаты лишь зябко поеживались, выстраиваясь взводами, колоннами по три: молодые, они же «духи», как обычно – спереди, «деды» – позади. Вставший позади Андрея Никифоров, почти двухметровый увалень, обычно спокойный, невозмутимый, негромко чертыхнулся.

– Блин, дембельнусь, хрен меня кто раньше десяти поднимет!

Кто-то из молодых с тихой завистью вздохнул – для Никифорова, ждавшего увольнения со дня на день, это не было чем-то далеким, фантастическим, в реальность которого веришь с трудом. Но на пожелавшего продолжить любимую тему – а что может для солдата любимей, чем помечтать о «гражданке»? – тут же зашикали: ротный! А Лапшин гаркнул:

– Рота, смирно!

Это был, действительно, он, капитан Пашков, командир второй роты, – высокий, худой, с вечно брезгливым выражением на лице и не сходившей с губ едкой усмешкой. Он вяло махнул.

– Вольно. Замкомвзвода ко мне. Лапшин, доложи, сколько в строю.

Но, услышав цифру, сразу же прервал сержанта.

– Шестьдесят восемь? – ротный усмехнулся, отстранил Лапшина в сторону и пошел по рядам. – А это мы сейчас проверим.

Едкая усмешка так и играла на его губах. Лапшин чуть побледнел, а рота застыла в молчании, пока ротный ходил меж рядов, считая колонны и шеренги.

– Так, так, – смешок у ротного был неприятный, он медленно поднял взгляд, и взгляд этот не предвещал ничего хорошего, – я вижу только шестьдесят семь. Где еще один?

Все молчали. Ротный подошел к Лапшину, – тот разглядывал носки своих сапог.

– Я не понял, товарищ сержант, – капитан кончиками пальцев приподнял ему подбородок, глаза ротного сузились. – Я спрашиваю, где еще один?

– Не знаю, товарищ капитан, – взгляд Лапшина забегал, – вроде все были.

– А кто должен знать? – прошипел ротный и, оглянувшись, коротко и резко пнул сержанта по голени. – Кто?!

Лапшин охнул и попытался отскочить, но капитан был проворней.

– Куда же вы, товарищ сержант? – он крепко держал Лапшина за ворот, голос стал ласковым. – Нехорошо от командира бегать, нехорошо!

Лапшин дергался и извивался, пытаясь уберечь ноги, – он знал дурную привычку командира, – но хватка у ротного была крепкой.

– Вы что же это, товарищ сержант? – распалялся ротный. – Я вас, значит, старшим поставил, роту доверил, а вы за людьми не следите, а? Или я не знаю, кого нет и где он?

И остроносый офицерский ботинок вновь и вновь врезался в солдатскую кирзу. Лица солдат окаменели, лишь на губах Андрея скользнула злорадная усмешка. Попрыгайте, товарищ сержант, попрыгайте!

– А теперь чтоб через две минуты в строю стояли все! – капитан оттолкнул сержанта и брезгливо отряхнул брюки. – Две минуты, Лапшин, слышишь? Бегом марш!

Скривившись от боли, сержант захромал к казарме. Ротный удивленно остановился.

– Я что-то не понял, сержант! У вас со слухом плохо? – и повысил голос. – Я сказал: бегом!

Лапшин захромал быстрей. Никифоров сзади матюгнулся.

Лапшин вернулся быстро, но не один. Прихрамывая и подталкивая в спину, он вел невысокого, но крепко сбитого парня в помятой форме, шатающегося, опухшего, при виде которого ротный осклабился, словно в предвкушении действа, – ай да хлопчик! Взгляда было достаточно, чтобы определить причину опухшести. Глаза Андрея сузились и застыли.

– Сливченко! Ты ли это, родной? – капитан изобразил на лице радость и шагнул навстречу, словно бы желая обнять. – Где же ты пропадал, ситцевый ты мой? – и наклонился к нему. – Ну-ка, братец, дыхни!

Сливченко только засопел и отвернулся.

– Ай-яй-яй-яй-яй! – ротный заглянул ему в лицо и ласково улыбнулся. – Головка болит, да? Головка? Ну ничего, ничего, – он, радостно улыбаясь, похлопал того по плечу. – Сейчас я тебя «лечить» буду! – и махнул Лапшину. – Веди на зарядку!

…После завтрака солдаты в ожидании развода разбрелись по казарме. Андрей стоял у окна, когда к нему подошел Сашка Коньков со второго взвода, вертлявый, никогда не унывающий парень с насмешливыми глазами. Они были земляками, к тому же одного призыва, а в армии это значит, как минимум, приятели.

– Сливу видел? – он прыснул. – «Слоник» бегает по кругу!

Но Андрей не разделил его веселья. Он со странной заторможенностью, то ли думая о чем-то, то ли просто находясь в некотором рассеянии, повернул голову.

– Он в караул идет сегодня, не знаешь?

– Да говорят, пойдет, – Сашка пожал плечами. – И так народу не хватает. На «кичу» всегда успеют.

Андрей чуть вздохнул.

– Это хорошо.

Но что хорошо, было непонятно, – глаза Андрея странно блестели, а на губах застыла такая же странная улыбка. В ушах его всё еще звенел пьяный надрывный голос Сливченко – «Чулок, ко мне!» – а затем боль, боль, боль! Вчера для него ночь опять была «веселой».

…Доставалось Андрею, вообще-то, до последнего времени не больше, чем другим молодым, скажем так в обычную меру, но всё перевернулось две недели тому назад. В тот день Андрей получил письмо. Взглянув на конверт, он радостно затрепетал – наконец-то! – он узнал аккуратный, убористый почерк. Разорвав конверт, он лихорадочно развернул листок и, не прочитав его, но найдя внизу подпись «Аня», прижал письмо к груди с глупой, но счастливой улыбкой на лице. Всё-таки она! Разве можно объяснить, что творится в душе солдата, получившего первую весточку от своей девушки? Андрей, всё еще блаженно улыбаясь, развернул листок, – он еще не знал, что там. «Здравствуй, Андрей! Извини, что так долго не писала, просто не могла никак решиться. Дело в том, ты только не расстраивайся и не переживай, но нам лучше расстаться. Я встретила другого…»

За окном наступал вечер, на плацу перекликались, солдаты готовились к отбою, лишь Андрей всё сидел на прежнем месте – неподвижный, бледный, – а рядом, на полу, лежал листок, исписанный чьим-то аккуратным почерком. В ту ночь он впервые плакал в подушку, а когда встал на следующее утро, понял: в нем что-то сгорело, и осталась лишь непонятная злоба – неопределимая, глухая, вселенская злость на весь мир.

И в тот же день он нарвался на Сливченко, прозванного за жестокое, можно сказать патологически жестокое, отношение к молодым – «духобором». Дело было вечером, уже после поверки, когда солдаты, столпившись в туалетной комнате, готовились к отбою: стирали майки, мыли ноги, в общем приводили себя в порядок. Андрей стоял в сторонке, ожидая очереди, когда его окликнул Сливченко:

– Эй, Чулок, в кубрик смотайся, бритву мою принеси!

Андрей позже так и не понял, что на него тогда нашло. То, что требовал Слива, как звали его все в батальоне, не могло считаться особым унижением для молодого. Разве это унижение? Любой «дед» только бы рассмеялся. Унижение, еще может быть, это когда заставляют грязные портянки стирать или бегать ночью по казарме с раскинутыми руками, самолет изображая, «дедушек» на сон грядущий веселя, а принести чего-нибудь по мелочи, когда «дед» просит, это даже честь. Но Андрей в тот момент так не считал, – он поднял голову и усмехнулся:

– Может, тебе еще тумбочку приволочь?

Сказать, что Сливченко онемел, значит не сказать ничего. В первый момент он просто не поверил такой дерзости, но когда умывавшийся рядом Никифоров, сам ошалевший от услышанного, захохотал как оглашенный, до него наконец дошло. Подскочив к Чулкову, Слива сбил его на пол и принялся остервенело пинать.

– Ах ты, «душара»! Попутал?! – орал и брызгался слюной Слива. – Нюх потерял, расслабился?! Я научу тебя «дедушек» уважать!

Андрей не помнил, как добрался тогда до кровати. А на следующий вечер Слива, желая проверить, как идет «воспитательный процесс», подошел к Андрею и бросил ему свою тельняшку.

– На! Чтоб к утру отстирал!

Андрей молча отшвырнул ее и в следующее мгновение оказался на полу – «на гражданке» Слива занимался боксом и навыков в армии не терял.

– Хана тебе теперь, Чулок! – Слива склонился над ним, зрачки его сузились. – Вешайся, «душара»! Я тебя теперь со света сгною, понял?

И для Андрея начался ад – Слива слово держал. Надо сказать, что Сливу побаивались даже многие «деды», его же призыва, – он был, что называется, «человеком без тормозов», отчаянный и необузданный. Как рассказывали, характер у него и до Чечни был далеко не сахар, но полгода войны «крышу сорвали» окончательно. Один раз он умудрился подраться с офицером, молодым лейтенантом из первой роты, и хорошо отделал того. Историю удалось замять лишь благодаря заступничеству комбата и «чеченским» заслугам самого Сливченко, а они имелись. Он считался лучшим наводчиком в батальоне и не раз огонь именно его БМП решал исход боя. Он первым вызывался на самые рискованные операции и своей отчаянной смелостью и бесшабашностью заслужил уважение и солдат, и офицеров. Хотя с капитаном Пашковым, новым их командиром, пришедшим в роту уже после вывода батальона из Чечни, отношения у него не сложились.

Сливченко не привык отступать, но, к его удивлению и бешенству, чем упорней он бил Андрея, тем упрямей становился и тот. Андрей сам не мог объяснить, что произошло с ним. Он ожесточался всё больше, но знал, что не отступит, – та злоба, вспыхнувшая в нем после злополучного письма, поддерживала его в этом столкновении характеров. Его били, он вставал, отплевывался и снова отказывался подчиниться, – Андрей просто знал, что в один прекрасный день он «сорвется» и тогда Сливе уже ничто не поможет.

…После развода назначали караул. Рота раз в две недели заступала в большой наряд по бригаде: караул, столовая, КПП, – но Андрею нужен был только караул – там был Сливченко, там давали боевые патроны. Он сам не понял, в какой момент принял это страшное решение, он просто знал, что Сливченко не отступится, а ему самому уже всё равно – две недели сплошного мордобоя выбили всякий страх перед чем бы то ни было. Он был готов переступить черту, хотя знал, что за ней только пустота и мрак, но что ему чья-то жизнь, чья-то смерть? Всё без разницы, всё едино…

– Чулков!

Андрей встрепенулся.

– Я!

Ротный махнул.

– Пятый пост, первая смена.

Андрей встал на свое место среди караула, тихая злая радость осветила ему лицо: в той же шеренге, через одного, «награжденный» за ночную пьянку двумя бронежилетами и противогазом, стоял Сливченко – у него была та же смена на третьем посту.

Вообще-то, комбат не раз говорил ротным, чтоб не брали молодых в караул, но у офицеров иногда не оставалось выхода. Андрей в первый раз в караул тоже попал случайно, когда один взвод уехал на боевое дежурство в Ставрополье, а всех механиков и наводчиков срочно бросили на ремонт «бээмпэшек», и из оставшихся пришлось собирать и наряд в столовую, и на КПП, и караул. А так как основное из караульного устава он усвоил быстро, на посту спящим замечен не был, то его стали брать и дальше.

…До обеда рота готовилась к наряду – подшивались, чистились, брились, караул зубрил устав, а после обеда всем разрешили до развода два часа отдохнуть. «Деды» сразу завалились спать; Сливченко, тайком сбросив бронежилеты, противогаз и поставив «на шухере» молодого, тоже тихо дремал на чьей-то кровати у окна. Андрей же вышел из казармы и завернул за угол, где, как на деревенской завалинке, обычно собирались «духи» – покурить, поболтать, посмеяться, на жизнь горькую пожаловаться. В этот раз, собрав вокруг себя кружок, громче всех разливался Сашка Коньков.

– …ну, я подумал, что Витёк уже ушел, завожу ее, значит, в комнату. Дверь на защелку, ну и начинаю раздевать, – рассказывал он, тихо подсмеиваясь. – А она уже на всё готовая, только вначале слово с меня взяла, что не буду ни перед кем на ее счет распространяться, мол не любит, когда про нее болтают. Ну, а потом, конечно, всё по полной программе! – Сашка аж зажмурился, словно от удовольствия. – Чего она только не вытворяла! Ненасытная бабенка попалась, я уж никакой лежу, а она всё не уймется. Только под утро успокоилась, и тут-то как раз, ну, мы уже, значит, откинулись, лежим отдыхаем, из-под кровати шум какой-то и… Витёк вылезает! Заспанный, недовольный весь такой, посмотрел на меня и говорит: ну ты, блин, Санек, шебутной, ни минуты спокойно полежать не можешь, всю ночь спать не давал. Что-то еще там пробурчал себе под нос и дверью хлопнул. Моя аж позеленела, думала, я специально его под кровать посадил, одежку схватила и поминай как звали, а я от смеха с кровати чуть не свалился. Потом Витька встречаю, говорю, ты чего под кровать залез? А он: я и не залазил, пьяный был, жарко стало, ну, на пол и лег и, видно, закатился как-то. Я смеюсь и спрашиваю, мы-то тебе не сильно мешали, а он на меня как уставится: кто, говорит, мы? Тут уж я на него уставился, – он, оказывается, и не заметил, что я не один был! Я так и укатился, а он только затылок почесал и удивленно так говорит: вон оно что, оказывается, а я думаю, чего ты так стонешь наверху не своим голосом, заболел, что ли?

Все вокруг покатились со смеху, один Андрей только чуть усмехнулся, вяло и равнодушно. Он знал, что история эта больше чем наполовину выдумана Сашкой, – они были из одного городка, и ее он уже слышал, хотя Сашка упрямо твердил, что всё «чистая правда».

– Да-а, – протянул Лосев, здоровенный, но до ужаса трусливый детина из четвертого взвода, – хорошо «на гражданке» было, только здесь понимаешь. Сколько хочешь дрыхни, ни один идиот тебя в шесть утра не подымет, что хочешь делай, сколько влезет жри, – и махнул. – Эх, быстрей бы «дембель»!

И все заговорили разом. Ах, «дембель», «дембель» – сладкое слово! Разве может что-нибудь сравниться с ним для солдата-срочника? Демобилизация, увольнение – для солдата, особенно молодого, это вечная тема для разговора, предел мечтаний, священнейшее из священного, заветнейшее из заветных, на него молятся и видят во сне, его ждут, считая месяцы, недели, дни. Наверно, только первые христиане с таким же упованием ждали Второго пришествия, как ждут «дембеля» солдаты. Для них это врата потерянного рая, каковым теперь кажется гражданская жизнь, хотя, будучи там, они ее так не воспринимали, – плачут о том только, что теряют. Разговоры на эту тему могли быть бесконечными, хотя, в основном, всё сводилось к мечтаниям, что будут делать, когда уволятся. И, надо сказать, особого разнообразия здесь не наблюдалось: наесться, напиться до упаду, отоспаться и, конечно, к девушке. Андрей вполуха слушал всю болтовню и внутренне усмехался – для него «дембель» уже начинался.