Читать книгу "Сказки о разном"

В четыре часа позвали на построение: караул получал оружие, боеприпасы, а наряд в столовую – сменную форму. Ротный, шедший начальником караула, вместе с замполитом, таким же высоким худощавым офицером, вечно молчаливым, шедшим его помощником, лично осмотрели каждого, чтоб всё было в порядке. Они же повели караул вначале на предварительный инструктаж, а затем в караульный городок – порепетировать по заведенному порядку набор стандартных ситуаций: «стой, кто идет!», смена часового, обращение с оружием. В шесть часов все стояли на бригадном разводе.

Вначале их осмотрел дежурный врач, а точнее, рассеянно оглядел поверх очков – жалобы есть? – на что получил само собой разумеющийся ответ: никак нет! Что-то черкнув в журнале нарядов, он удалился, а потом подошел и дежурный бригады, полноватый добродушный майор из второго батальона. Все вытянулись и гаркнули приветствие.

– Ну, как настроение, бойцы? – он улыбнулся. – Все готовы?

– Так точно! – вновь прогудел караул.

– Дома у всех всё в порядке? Плохих новостей никто не получал?

– Никак нет!

– Ну и хорошо, – сложив руки на животе, майор медленно заходил перед строем. – Инструктировать и опрашивать вас по уставу особо, думаю, нечего, большинство, наверно, не в первый раз. Запугивать очередными страшилками, что где-то на часового напали, тоже смысла нет, – сами знаете, Чечня рядом. Я просто хочу напомнить, особенно любителям поспать на посту, что там вы, в первую очередь, охраняете себя, а потом только объект, а не наоборот, – он неожиданно остановился перед Лосевым, еще одним «духом», попавшим в караул, и строго посмотрел на того. – Ну-ка скажи, какая главная задача солдата?

От волнения Лосев покрылся испариной.

– В к-к-карауле?

Майор поправил ему ремень автомата.

– Во-первых, боец, надо представляться, когда обращается старший по званию.

Лосев испуганно дернулся.

– Виноват, товарищ майор! – и, вытянувшись, пролепетал. – Караульный четвертого поста первой смены рядовой Лосев.

Майор смягчился.

– Ну, так какая главная задача у солдата? Не только в карауле, а вообще?

Лосев замялся.

– Ну-у… – он мучительно пытался вспомнить хоть что-то, – э-э… может, Родину защищать?

И почему-то покраснел. Майор чуть грустно улыбнулся, вздохнул и посмотрел на Лапшина.

– Ну, а вы что скажете, товарищ сержант?

Лапшин щелкнул каблуками.

– Разводящий караула сержант Лапшин. Главная задача солдата – вернуться домой живым и здоровым.

Лицо майора расплылось в улыбке.

– О! Молодец! – и внимательно посмотрел на сержанта. – Чечня?

– Так точно, товарищ майор. Пять месяцев, Ханкала.

– Чувствуется, – и майор повернулся к Лосеву. – Слышал? Мотай на ус! Домой, живым и здоровым! Потому что кроме своих родных и близких, здесь вы, к сожалению, никому не нужны, Родине сейчас не до вас, – и махнул капитану Пашкову. – Командуй, капитан! Задерживать не буду.

Ротный поправил портупею, одернул форму.

– Караул, напра-во! Правое плечо вперед, шагом марш!

В машину погрузились быстро, – парк техники и арсенал, которые они охраняли, находились за городом, в двадцати километрах от части, и добирались туда на батальонном «Урале». Андрей, забившись вглубь крытого кузова, пытался хоть немного вздремнуть под гул мотора, но приближение решающего момента волновало, тревожило, напрягало, и заснуть не удалось. Сливченко же, напротив, уже отойдя от ночной пьянки, освободившись от второго бронежилета и противогаза, ожил, повеселел и болтал всю дорогу.

Но Андрей не слушал болтовню «дедов», он не смотрел даже на Сливченко, что-то весело насвистывающего, – он пытался унять дрожь. Холодная сталь автомата немного успокаивала, но при мысли о том, что предстоит, нервная дрожь вновь овладевала им. В иные минуты ему казалось, что у него может не хватить решимости, но он гнал эти мысли. Отступать уже поздно, – он с детства отличался упрямством и знал, что решения не изменит – хотя бы из гордости.

– Караул, к машине!

«Урал» уже стоял перед колючей изгородью, что опутала по периметру караульное помещение – две огромные полевые палатки, скорее даже шатры, соединенные между собой. Солдаты попрыгали с бортов. Из караульного помещения, или, как его проще называли, «караулки», выходил сменяемый караул.

– Первая смена строится перед входом, вторая, третья выгружают всё из машины и принимают помещение, – по-хозяйски распоряжался капитан Пашков. – Чтоб чисто везде было, территорию просмотрите, сам потом проверю.

Все забегали, засуетились, только первая смена выстроилась перед ротным.

– Каски на голову! – скомандовал капитан. – Заряжайсь!

Защелкали пристегиваемые магазины, и когда подошел начальник старого караула, пожилой старлей с пышными усами, караульных повели разводить по постам.

…Два часа пролетели незаметно. Когда пришла смена и Андрей спустился с вышки, вокруг арсенала, в парке включались фонари – был еще сентябрь, но темнело быстро. Он шагал за широкой спиной Лосева, – тот сменился с соседнего поста, – и старался ни о чем не думать, не беспокоиться, не размышлять, и только крепче сжимал ремень автомата. Отступать поздно…

Они подошли к караулке. У входа стоял «Урал» – привезли ужин. Ротный махнул.

– Чулков, разряжайсь! Лосев, на «собачку».

Андрей отстегнул магазин, передернул затвор, щелкнул и поставил автомат на предохранитель. «Собачкой» назывался пост у входа в караулку, и часовые четырех постов, с четвертого по седьмой, после смены должны были отстоять на нем еще по полчаса. Следующим за Лосевым должен был стоять Андрей. Андрей оглянулся, – ротный уже зашел в караулку. Он облизнул губы.

– Слышь, Лось, жрать хочешь?

Лосев хмыкнул. При его-то комплекции!

– А то!

Андрей старался казаться равнодушней.

– Тогда давай я сейчас постою за тебя, а ты иди, хавай, потом сменишь. Я что-то сейчас не хочу, мутит что-то.

Лосев почесал затылок.

– А Лапша вонять не будет?

Андрей сплюнул.

– Какая ему разница? Стоят, да и ладно! Да и разрешает он на «собачке» менять на время, когда едят. Холодным же никто не хочет есть.

Лосев чуть помедлил.

– Ладно, – и отстегнул магазин, – стой, если хочешь. Я тогда через полчаса, – и улыбнулся в предвкушении ужина. – Скажу, чтоб побольше тебе оставили.

Лосев зашел в караулку. Андрей вытер пот со лба и пристегнул магазин – на посту ведь, – а затем заглянул в оконце караулки: Лосев ставил автомат в оружейный шкаф, Сливченко в караулке не было. Андрей откинулся. Значит, сейчас подойдет – первые три поста стояли дальше четвертого-пятого и смена оттуда возвращалась, как правило, позже. Он не ошибся – вскоре из темноты вынырнули худощавая фигура замполита, разводившего эти посты, и три солдатские фигуры.

– Разряжайсь! – и замполит, даже не оглянувшись, вошел в караулку.

Вновь щелкнули отстегиваемые магазины, затворы, предохранители.

– Уезжают в родные края дембеля, дембеля, дембеля… – гнусаво напевая, к Андрею развинченной, что называется приблатненной, походкой подошел Сливченко. – Ну что, Чулок, тормозить и дальше будем? Или, может, исправимся?

В голосе Сливы слышалась нескрываемая насмешка, и Андрея затрясло от одного только звука этого ненавистного голоса, от одного только вида этой ухмыляющейся рожи. Он еле сдержался и только усмехнулся.

– От тормоза и слышу.

– Ах ты, сука!

Удар ему пришелся в лицо и на мгновение Андрей потерялся, но устоял. Когда в глазах прояснилось, двое других пришедших, тоже «дедов», держали Сливченко.

– Слива, угомонись! – пытался успокоить его один. – Ротный рядом, «спалишься»!

– Да мне пофиг! – дергался Слива. – Один хрен на «кичу» иду!

Но те оттесняли Сливу ко входу в караулку.

– Тебе, может, и пофиг, только нас подставишь, весь караул застроят ведь.

Этот довод на Сливу немного подействовал – долг товарищества он признавал.

– Ладно, – он оттолкнул державших его и перед тем, как войти в караулку, оглянулся и хмуро бросил Андрею: – Только ты не радуйся, «душара», тебе всё равно хана! Вешайся!

Андрей криво улыбнулся ему вслед. Посмотрим еще, кому хана. Он уже знал, что делать, – никаких сомнений, страха, волнений он уже не ощущал – только злобу, холодную, слепую, яростную. И вместе с тем он был спокоен – вспыхнувшая мгновение назад ярость странным образом успокоила его: в голове всё прояснилось, мысли стали четкими, ясными, – он словно превратился в некий механизм, взведенный уже настолько, что мог действовать автоматически. Он смотрел в оконце караулки и ждал, и когда увидел, как закрылась дверца оружейного шкафа за последним автоматом, сдернул АК с плеча и передернул затвор. На лице скользнула тень улыбки – теперь оружие было только у часовых на постах и у офицеров, но первые далеко, а последние ничего не успеют. Он отдернул полог, что заменял дверь, и вошел в караулку – с автоматом наперевес.

– Всем ни с места! – собственный голос в этот момент показался настолько далеким, что казалось, говорит не он. – Малейшее движение – стреляю! Патрон в стволе!

Это была немая сцена из «Ревизора»: ротный и замполит, хлебавшие чай перед телевизором, так и застыли с кружками, Лапшин и Сливченко, оживленно спорившие, замерли на полуслове с открытыми ртами, остальные просто оцепенели кто где сидел. Лишь на голубом экране что-то важно и назидательно вещал очередной «благодетель отечества». Андрей обвел всех злым, насмешливым взглядом, – взгляд остановился на Сливченко. Лицо Андрея расплылось в злорадной улыбке, глаза сузились.

– Младший сержант Сливченко, ко мне!

Сливченко вздрогнул и, всё еще, видимо, не понимая происходящего, оглянулся и… растерянно шагнул к Андрею. Андрей сглотнул ком в горле, – Сливченко стоял перед ним, оцепеневший и безоружный.

– Ну что, Слива, – голос Андрея охрип, – кто теперь вешаться будет?

Тот молчал, – до него стало доходить. Андрея затрясло.

– Что же ты замолк, «дедушка»? Где же твоя крутизна?

Сливченко поднял взгляд, полный ненависти.

– Чего же ты хочешь, Чулок?

Андрей захохотал.

– Зрелища хочу! Веселья! – и с внезапной злобой сорвался. – На пол, сука, слышишь! На пол!

Но Сливченко словно оглох, – он с ненавистью смотрел на Андрея и не двигался. Но что-то понял уже и ротный.

– Сливченко, на пол! – быстро и резко скомандовал капитан, не спуская глаз с Андрея. – Это приказ!

Сливченко взглянул на ротного, на Андрея с сузившимися зрачками, на судорожно сжавшие автомат руки и, неловко потоптавшись, опустился на пол. Лицо Андрея осветилось тихим торжеством.

– А теперь, «дедушка», – голос Андрея стал почти что ласковым, – ты будешь у меня ползать и отжиматься на счет: «на полтора»! Понял? Я начинаю. Упор лежа принять! Раз!

Андрея била лихорадочная дрожь, руки вспотели, но ко всеобщему ужасу и удивлению Сливченко вдруг встал. Ротный только успел крикнуть «Не дури!», но Сливченко для себя уже решил. Он отряхнул ладони, поднял взгляд и усмехнулся.

– Я в Чечне никому не кланялся, – голос его был тих, – а перед тобой и подавно не загнусь.

Пальцы Андрея побелели.

– Ты так уверен?

– Да, – Сливченко чуть отступил, губы его кривились. – Кишка у тебя, Чулок, тонка, чтоб меня застроить!

Андрей тяжело задышал, со свистом, а Сливченко распалялся всё больше.

– Ты ведь «дух», «духом» был, «духом» и останешься! – он смотрел на Андрея нагло, с вызовом. – И ствол тебе не подмога. Со стволом ты, конечно, герой, но если ты пацан, пойдем выйдем без оружия, как пацаны, а? Ссышь ведь?

В следующее мгновение приклад автомата обрушился ему на голову. Со стороны Андрея это было рискованно, он знал, что к Сливе не стоит так приближаться, но этого не ожидал и Сливченко, – он лежал на полу, лицо ему заливала кровь.

– Встать, с-сука! – Андрея трясло. – Встать!

Сливченко, шатаясь и вытирая рукавом кровь, медленно поднялся и хрипло рассмеялся.

– Что, «душарик», только со стволом и герой? Без оружия слабоват?

Второй удар прикладом оказался сильней, и Сливченко в этот раз поднимался медленней и с большим трудом, а когда поднялся, выдавил на губах усмешку.

– Слабак! Ты ведь убить-то толком не сможешь, духу не хватит. Ты ведь сыкун, Чулок!

Сливченко сам не знал, зачем он так нарывался, а он нарывался откровенно и открыто. Может, он уже прочел приговор в сузившихся и застывших зрачках Андрея, который нельзя изменить или обжаловать, и лишь пытался достойно встретить свою участь, – ведь и он не щадил того после отбоя. А может, то была лишь привычка – никому и ни в чем не уступать без боя, – никто не знал этого, но он своего добился. Андрей страшно побелел и сам не понял, как нажал на курок, – очередь прозвучала коротко и хлестко. Все оцепенели, – Сливченко лежал на полу, нелепо раскинув руки, с широко раскрытыми глазами. Андрей опустил автомат и усмехнулся.

– С «дембелем», Слива!

И поднял взгляд. На лицах солдат, особенно «дедов», застыл страх, самый неприкрытый животный страх. Но Андрей устало качнул головой. Куда теперь? Своего он добился, а дальше? Тоже на «дембель»? Он почувствовал страшное опустошение – было тошно, пусто, тоскливо.

– Лось! – он даже не посмотрел в угол, куда забился Лосев. – Собери у всех «рожки». В вещмешок.

Лосев вскочил и, испуганно озираясь, но не смея возразить, схватил вещмешок из-под посуды и принялся собирать магазины из бронежилетов, брошенных в углу кучей, – ротный разрешал снимать их вне поста.

– И пистолеты у этих забери, – Андрей устало кивнул на двух офицеров. – Живей только.

Куда теперь? Куда? Андрей криво улыбнулся. В Никуда? Он подошел к шкафу для еды, подцепил оттуда вещмешок с хлебом и, закинув его на плечо, повернулся к Лосеву.

– Собрал?

Лосев испуганно дернулся.

– Д-д-да, – и протянул вещмешок, – в-в-вот.

Андрей с некоторым презрением и жалостью оглянул его.

– Все? И пистолеты?

– Д-д-д-да, – он стал даже чуть заикаться.

Андрей сплюнул. Здоровый вроде, а толку никакого.

– Отнеси в машину и жди меня, – Андрей знал, что Лосев водит машину. – Только без фокусов.

Андрей подошел к аппарату связи и молча оборвал провода, а затем двумя ударами приклада разбил его вдребезги. Так-то оно лучше. Он усмехнулся и окинул всех вялым, безучастным взглядом. Что ему еще делать? Андрей покачал головой. Мавр сделал свое дело. Он вздохнул и пошел к выходу, но у входа остановился.

– Послушай, капитан, – Андрей смотрел на ротного, голос его был тихий, усталый, – давай договоримся: не мешайте мне, и я больше никого не трону и сейчас же уйду, можешь не бояться, и остальным тоже скажи. Я сразу говорю: я вам не дамся, слышишь, патронов у меня достаточно, терять нечего, в «зону» или дисбат я всё равно не пойду. Лучше не трогайте меня, вам же лучше будет.

Ротный молчал. Что он мог сказать? Андрей круто повернулся и вышел. В машине его ждал до смерти испуганный Лосев. Андрей махнул.

– Заводи!

Из караулки никто не вышел.

* * *

…Его накрыли только через неделю, на рассвете, недалеко от границы с Грузией.

«Урал», прострелив ему шины, он бросил уже на следующее утро. И тогда же отпустил Лосева, умолявшего об этом. А затем Андрей четыре дня упрямо пробирался на юг, сам не зная зачем, уже безо всякой цели, гонимый лишь желанием идти куда-нибудь пока есть силы. А когда он вышел к горам, ночью нарвался на пограничный наряд. При перестрелке на склоне горы он был ранен в левую ногу, но в темноте пограничники не рискнули искать его, и он отлежался в небольшой лощине, устланной сосновыми иглами, окруженной соснами. А на рассвете увидел, что уходить уже некуда, – склон был оцеплен, мелькали береты, милицейские фуражки, фигуры в камуфляже.

– Парень, слышишь, не дури! – увещивал его голос из динамика на милицейском «уазике». – Брось оружие, тебя никто не тронет. Зачем пальбу устраивать? Можно же ведь договориться…

Голос что-то еще вещал и вещал, но Андрей его не слушал, – он лежал на спине и смотрел в небо. Он вспоминал, как любил часами так лежать в детстве на траве и бездумно наблюдать, как скользят, как меняются в вышине облака, как стремительно носятся над дорогой ласточки, как парит в поднебесье степной коршун. Он знал, что ему никогда больше не увидеть того неба, знал, что недолго осталось любоваться и этим высоким ясным небом предгорий, – он ведь не дастся им, – но ему не было грустно или тоскливо – всё это уже давно сгорело в нем, не оставив даже пепла сожалений. Что ему жизнь, что смерть? Он был странным образом спокоен – ничто его сейчас не волновало, не тревожило, – он был готов ко всему. И когда услышал, как тихо отъезжает «уазик», он понял – начинается. Андрей вздохнул и осторожно перевернулся на живот, – нога болела не сильно (рана была несерьезной), но передвигаться на ней он не мог. Андрей подтянул поближе вещмешок с магазинами, – магазины были почти все полные, – а затем передернул затвор и усмехнулся. Ну, где они там? И устроился поудобней. Он чувствовал, как медленно и ровно бьется его сердце об устланную сосновыми иглами землю.

Солнце поднималось всё выше, ветер затих. По склону в нескольких местах покатились камешки.

13 марта 1999 г.

«В увольнении»

…Всё, в общем-то, произошло случайно – в пустом вагоне, под перестук колес, а за окном проносились редкие в ночи огни.

Они возвращались из увольнения – сержант по прозвищу Муха, вальяжный увалень, совсем разъевшийся к концу службы, с нагловато-нахальным взглядом, и долговязый, нескладный новобранец из его взвода, прозванный за рост и угловатость Рашпилем, – оба срочники.

Честно говоря, они, вообще-то, должны были быть уже в части – увольнительную им дали до 21.00., но вначале они слегка засиделись «за стопкой чая» у тетки Рашпиля, к которой ездили ужинать, а потом Муху, слывшего прожженным бабником, потянуло, что называется, кого-нибудь «снять». Но «снять» не удалось, только время потеряли, и до военгородка пришлось добираться последней электричкой.

Но Муха лишь покровительственно похлопывал приунывшего Рашпиля по плечу: «Ничего, не дрейфь, душара. Сегодня замполит наш по части дежурит, зёма мой. Он меня не сдаст, у нас с ним всё схвачено.» Что не было пустым бахвальством – с офицерами Муха ладить умел. Поэтому он и не беспокоился, – вальяжно, с вызывающей небрежностью развалившись на сиденье, он равнодушно смотрел за стекло, рассеянно ковыряя спичинкой в зубах, и время от времени сплевывал прямо на пол. Рашпиль же, – тот сидел напротив с пакетом на коленях, – всё ерзал и пытался преисполниться той же уверенностью, что маской застыла на холеном лице сержанта, но у него это получалось плохо, – может, прослужил еще слишком мало, а может, просто мешал пакет. И всё ему мерещилось, как входят в вагон люди в форме со знаками комендатуры на груди: «Ваши увольнительные, молодые люди. А который, позвольте, сейчас час?» И их испуганно-путанные оправдания, а затем «губа» – круглые сутки впроголодь и строевая до одурения. И он чуть дернулся, когда увидел сквозь мутное стекло в тамбур, как распахнулась дверь из соседнего вагона, но в следующее мгновение облегченно вздохнул – тревога была ложной.

– К нам пополнение.

Муха лениво обернулся.

– Какое пополнение?

Но увидев, какое, сразу оживился, – глаза его масляно заблестели, и он осклабился.

– Ну вот, на ловца и зверь бежит.

Это была молодая темноволосая женщина, хотя по фигуре, худенькой и тонкой, им вначале показалась чуть ли не девчонкой. Странно пошатываясь и судорожно хватаясь за поручни, хотя состав шел неспешно и плавно и вагон почти не качало, она брела по проходу с потерянным, можно сказать, даже диким взглядом, с растрепанными волосами, лихорадочным румянцем на щеках и жалкой, словно застывшей улыбкой на губах. Ее странный вид не ускользнул от цепкого, ощупывающе-оценивающего взгляда Мухи. «Пьяная», – решил он и подмигнул почему-то побледневшему Рашпилю.

– Не дрейфь, пацан, будет и нам сметана. Учись.

И, лихо заломив козырек и одернув камуфляж, он встал, перегородив проход. Рашпиль зачем-то отодвинулся и чуть испуганно глядел на сержанта. Тот стоял с тем скучающим, нагловато-нахальным и равнодушным видом, что вырабатывается у многих солдат к концу службы, к «дембелю», становясь нормой и привычкой, с небрежно расстегнутым воротом, что называется «грудь нараспашку», и расслабленным, болтающимся на животе ремнем. И когда женщина, опустив голову, попыталась пройти, он просто положил руку на спинку сиденья – спокойно, нагло, поперек прохода.

– Куда торопишься так, красавица? – и на лице его заиграла двусмысленная ухмылка. – Может, присядешь?

Женщина подняла голову, – Рашпиль вздрогнул: взгляд ее покрасневших, лихорадочно блестевших глаз был, действительно, немного дикий, а губы кривила непонятная то ли улыбка, то ли гримаса, но вином от нее не пахло.

– Пусти, – глухим, хрипловатым голосом сказала она и попыталась оторвать руку сержанта от поручня, но Муху было не так-то легко сбить с намеченной цели. Он схватил ее за талию и чуть прижал к себе.

– Не сердись, красавица, посиди с нами.

– Пусти, скотина! – рванулась она из его рук, захрипев с внезапно прорвавшейся яростью, яростно засверкав глазами. – Пусти, кому сказано!

И такая ненависть зазвучала в голосе, в судорожно впившихся в его руку ногтях, что Муха, чуть удивленный силой сопротивления, отпустил ее, не давая, однако, и прохода.

– Чего ты шумишь? – он потер исцарапанную руку, пытаясь скрыть досаду. – Никто тебя трогать не собирается, посиди просто, если не торопишься. Солдат девчонку не обидит, верно, Рашпиль?

Рашпиль испуганно кивнул, сглотнув ком в горле, и совсем отодвинулся к окну, то ли уступая место, то ли просто решив держаться подальше. К удивлению, женщина села, а точнее, плюхнулась не глядя, застыв сразу в оцепенении.

– О, это другое дело, – повеселевший Муха уселся напротив и придвинулся поближе, почти касаясь ее коленок, затянутых в тонкие черные колготки. – Как зовут-то хоть, красивая?

Но она словно не слышала, – откинув голову, безжизненно уронив руки на сиденье, она тяжело и прерывисто дышала, чуть приоткрыв обветренные губы, лицо ее и шею покрывали пунцовые пятна. «Не-е, не пьяная, – переменил мнение удивленный Муха, вглядываясь в нее, – скорее, больная какая-то или обкуренная».

– Аллё-ё-о! – и он потряс ее за коленку. – Ты как, нормально?

Та очнулась и посмотрела на него мутноватым взглядом, а затем медленно провела рукой по лбу, словно отирая пот, хотя лоб был сухой, и пожевала губами.

– Курить есть?

Муха щелкнул пальцами.

– Рашпиль, сигареты!

Тот торопливо порылся в пакете, нагруженном продуктами, табаком и выпивкой, и робко протянул женщине пачку.

– Э-э, балда! – Муха сплюнул и забрал пачку. – Всему вас, молодых, учить надо, – он уверенно и ловко распечатал ее, услужливо протянул женщине сигарету и предупредительно щелкнул невесть откуда появившейся зажигалкой. – Извольте!

Женщина молча кивнула сержанту и торопливо и жадно затянулась, роняя пепел на юбку, но этого не замечая, – пальцы ее чуть подрагивали. Рашпиль сидел красный как рак.

– Учись, паря, пока учат, – искоса поглядывая на женщину, хотя обращался вроде бы к Рашпилю, Муха убрал зажигалку в карман. – За девушкой ухаживать надо, а ты – нате, возьмите! Никакой этики! Эх ты, дерёвня!

«Этика» – было любимое ругательство их ротного. И Муха слегка презрительно, хотя и снисходительно похлопал Рашпиля по плечу, а тот и вправду был сельский, как, впрочем, и сам Муха. Но женщина не обращала на них внимания, – она лишь с той же жадностью курила и, откинув голову, разметав волосы, блуждала затуманившимся взглядом по потолку.

Ее можно было назвать даже красивой – той красотой женщины под тридцать, еще молодой, но уже слегка потрепанной жизнью, красотой ранней осени, еще цветущей, но в предчувствии увядания. Под запавшими глазами темнели круги, но черты лица отличались правильностью, хоть и, казалось, искажены непонятным внутренним напряжением-оцепенением. Но Мухе она нравилась, а когда он опускал глаза ниже, чувствовал, как растет в нем томительное, непреодолимое желание.

Выбросив, а точнее, вяло выронив окурок, женщина подняла голову и хрипло, с равнодушием и одновременно с безразличной надеждой в голосе спросила:

– А выпить найдется?

Муха, словно ждавший чего-то подобного, внутренне заликовал, но не подал и вида, – он только щелкнул пальцами.

– Рашпиль, достань! И закусь сразу.

И Рашпиль достал – бутылку водки, граненый стакан. Зашуршали свертки – по вагону поплыл запах копченой колбасы и сала с чесноком.

– Только извиняйте, сударыня, стаканьев у нас лишних нема, – откупорив бутылку, Муха протер платком единственный стакан. – Платочек чистенький, не беспокойтесь. Будем по очереди пить, если не побрезгуете.

Она вяло усмехнулась и махнула.

– Пофиг, – и забрала стакан. – Наливай.

Руки у нее были красивые – тонкие, точеные запястья, такие же тонкие бледные пальцы с аккуратно обработанными, ухоженными ноготками. Заглядевшийся Муха, а тот вопреки своему сугубо физиологическому подходу знал толк и в таких деталях женской красоты, чуть не перелил за край.

– О, пардон! Давайте отолью.

Но она отвела его руку.

– Не надо.

Муха поглядел на Рашпиля, глаза Рашпиля округлились – стакан был двестиграммовый. Женщина же лишь криво улыбнулась и начала пить. Губы ее задрожали, скривились, но не отрывались от края стекла, а голова запрокидывалась всё сильней, и по мере этого лица солдат вытягивались всё больше. И они лишь удивленно выдохнули – двести грамм! – когда женщина оторвалась и, закашлявшись, зажала рот, чтоб не полилось назад. Посидев так с минуту, она уронила голову, безжизненно свесив руку с пустым стаканом. Муха покрутил головой: лихо! А женщина икнула, выронив стакан на пол, и, не поднимая глаз, пошарила вокруг, словно слепая.

– Зажевать, – тихо выдохнула она. – Чего-нибудь…

Муха одной рукой подхватил стакан, другой – подал кусок колбасы, а сам подмигнул Рашпилю – учись, паря! А когда та дожевала, налил еще грамм сто и подвинулся поближе, голос его стал ласковым и вкрадчивым.

– Еще?

Та подняла совсем помутившийся взгляд, осоловело оглянулась и махнула.

– Валяй!

И чему-то пьяно засмеялась – ее уже начинало развозить, но Муха знал, что делает, – у него был большой опыт.

– Ну как, ничего? – Муха не спускал с нее глаз, когда та покончила со вторым стаканом. – Закусить дать?

Но она не ответила, а, чуть помолчав, начала вдруг ни с того ни с сего всхлипывать – вначале тихо, шмыгая только носом, а затем всё явственней и громче, размазывая слезы по щекам. «Готова», – решил Муха, и глаза его заблестели.

– Ну не плачь, красивая, – он наклонился к ней, одной рукой осторожно гладя коленку, а другой притягивая к себе. – Не плачь, всё хорошо будет, не бойся.

Он расстегивал блузку и целовал ее обветренные губы, соленые от слез и горькие от водки, ее горевшую от сухого, лихорадочного огня шею, и что-то ласково бормотал на ушко, хотя вряд ли та уже что-либо понимала, забираясь другой рукой всё выше. И только цыкнул словно примерзшему к месту и всё сильнее бледневшему Рашпилю: «Чего вылупился? Марш на шухер!» Тот так и сделал, пулей выскочив в тамбур с переходом в соседний вагон, а их был последний, боясь и одновременно желая взглянуть на происходящее в салоне. Через несколько минут его позвали.

– Давай теперь ты, – Муха застегнул ремень и удовлетворенно откинулся, широко зевнув, – «дедушка» разрешает.

Рашпиль посмотрел на тяжело и прерывисто дышавшую женщину, – та лежала на сиденье с закрытыми глазами, с бесстыдно задранной юбкой и расстегнутой блузкой, – и вновь побледнел.

– Я… я… – он стал чуть заикаться, – я… не знаю.

Муха удивленно вскинул брови.

– Чего не знаешь? – он сделал непристойное телодвижение и заржал. – Это не знаешь? Не смеши, пацан, начинай! Ты что, не мужик, что ли?

И подтолкнул робевшего Рашпиля к женщине.

– Мух, может, не надо? – жалобно протянул Рашпиль, озираясь по сторонам. – А вдруг… – он запнулся и покраснел, – вдруг она заявит на нас потом?

Лицо сержанта налилось багровой краской, и он рванул Рашпиля за ворот.

– Ты что, душара, самый умный, что ли? – он тяжело, со свистом задышал, а зрачки его сузились. – Чистеньким решил остаться? – и он притянул его к себе еще ближе, задышав тому в лицо. – Так вот, заруби себе на носу: у нас всё по любви, по согласию! Понял?

Он оттолкнул бледного как смерть Рашпиля и брезгливо стряхнул руки.

– И откуда вы такие беретесь, слизняки вонючие! Сам слюной чуть не истек, пока на нас пялился, а как до дела – штаны полные! – и заорал. – Руки к осмотру!

Он осмотрел ногти ничего не понявшего Рашпиля и, чуть успокоившись, кивнул на женщину, то ли вконец опьяневшую, то ли просто заснувшую.

– Вперед! С песнями! А то самого девственности лишу!

И, довольный шуткой, но всё еще красный от вспышки, он с нескрываемым презрением наблюдал, как неловко пытается пристроиться к женщине Рашпиль.

– Тю-ю, дурак! – и Муха сплюнул. – Будто на мину ложится, – и заорал, но теперь, скорее, весело, с каким-то даже азартом, а Муха отходил быстро. – Давай, пацан, пыхти, работай! Терпенье и труд всех баб …!

И сержант вставил крепкое словцо, но Рашпиль не дал повеселиться вволю. Красный как рак, он растерянно поднялся, придерживая спадающие штаны.

– Всё.

– Всё?! – и Муха расхохотался. – Да ты же начать еще толком не успел!

– А чего я? – бормотал смущенный Рашпиль, подтягивая штаны. – Я что, виноват, что ли?

– Ну ты, брат, даешь! – развеселился Муха и снисходительно, без злобы похлопал по плечу. – Ну да ладно, хоть донес, и то хорошо. По первой оно так бывает.

И пока тот застегивался, Муха занялся осмотром женщины, – осмотр его удовлетворил.

– Не-е, порядок, – он упал на сиденье. – Чистенько всё, даже чулки целые. Одень ее, Рашпиль, но осторожненько, чтобы всё как было, – и вальяжно развалился, рассеянно разглядывая свои ногти. – Тут главное аккуратность, чтоб ни царапинки, ни синячка нигде не было, – и, подняв глаза, усмехнулся. – Я в этих делах ведь ученый. У меня кореш сидит сейчас из-за того, что ногти стричь не любил.

– Как это? – Рашпиль, одевавший женщину, даже остановился.

– А так это, что баба может говорить что угодно, что ее хоть целый взвод хором имел, но пока и на ней, и на тебе всё чистенько будет, без ссадин и шишек, хрен она чего докажет. А кореш на этом и спалился, оттого что за когтями не следил. Я-то твои зачем бы проверял? – и Муха осклабился. – А то влетишь с тобой в историю какую-нибудь, – и щелкнул пальцами. – Учись, паря, пока учат.

Рашпиль вздохнул и продолжил возиться с застежкой на юбке, но когда попытался повернуть женщину, чтобы застегнуть лифчик, она слегка застонала, словно бы во сне, а затем начала вновь тихо, не открывая глаз, всхлипывать. Рашпиль поднял испуганный взгляд.

– Чего это она?

Муха пожал плечами.

– Хрен ее знает, – и поковырялся в зубах спичинкой. – Бывают бабы, что кончают когда, плачут с чего-то, но эта-то чего? – и усмехнулся. – Проснулась, что ли? Больная какая-то.