Читать книгу "Сказки о разном"

Я только сплюнул. Вот и верь после этого котам…

…Так мы и возникли. В первое время только в переходах да на улицах играли (точнее, играл-то тогда один лишь Трубадур, а мы – кто плясал, кто подпевал), а когда на инструмент еще поднакопили, да по пять аккордов выучили, на площадках посерьезней начали выступать, настоящей группой, считай, стали. Потом и фургончик по дешевке на распродаже новогодней в бутике одном купили – транспортом своим обзавелись (да на мою голову! Эх, была бы шея…).

Правда, кончилось с тех пор, как Трубадур с нами увязался, и «продюсерство» кошачье – Трубадур стал рулить. Но оно и правильно, с другой стороны: он один музыкант среди нас настоящий, причем человек. Как говорится, ему и карты в лапы (чего бы там в конституциях не писали, но коли рожа у тебя нечеловеческой национальности, лучше не высовывайся лишний раз, особенно перед толкинистами всякими с дубинками). Кот, кстати, совсем не в обиде был и с Трубадуром быстрей всех сошелся, хотя частенько и перепадало ему от него за приколы свои, порой небезобидные.

С тех пор и поем. Многое про нас, конечно, потом приврали (если уж честным быть до конца, то басни про нас, в первую очередь, Кот же и распространял, – как оправдывался, сугубо из PR-соображений, надо же нам, мол, раскручиваться потихоньку). И Принцесса вовсе не принцесса настоящая (в кабаре она пела, там с ней Трубадур и познакомился, прозвище просто такое она выбрала себе сценическое для звучности). И Короля Королевича, разумеется, никогда от террори…, тьфу, разбойников не спасали. Он ведь сам кого угодно спасет: летает аки истребитель, плавает чисто лодка подводная, борется даже не по-нашему (в смысле, не в рыло сразу бьет). С таким хоть в разведку, хоть в контрразведку, Супербэтмен одним словом, отец родной, – кто ж такого спасать возьмется? Упаси боже! С таким-то страшно в сортире одном оказаться…

С разбойниками, это да, была история. Ехали мы в тот вечер лесом-полем, лесом-полем (разумеется, ехали остальные, а я фургон с ними вез как всегда), пока не наткнулись ближе к ночи на коттеджик небольшой. Думали, двор постоялый, мотель какой-нибудь, а оказалось, как Кот выяснил, «малина» бандитская. Время было позднее, ночевать в поле не хотелось – холодало уже. Тут-то Кот и предложил свой план знаменитый: «в перепутаницу сыграть», «на испуг чистый братву развести». Правда, Трубадур засомневался сильно, выйдет ли, но здесь Кота неожиданно Петух поддержал, обычно всегда возражавший инициативам кошачьим.

– А что? – он взъерошил хохолок. – Мне нравится! Есть в этом что-то такое… – он пощелкал перьями, – неожиданное, артистичное, я бы сказал даже, дерзкое и дерзновенное. Я – за!

Трубадур пожал плечами – ладно, давайте попробуем. Пес, сосредоточенно изучавший «Playboy (в диаграммах и схемах)», лишь отмахнулся, – мол, как решите, так и сделаем. Я же вообще промолчал. Так что Коту осталось только роли распределить: мне – кукарекать, Петуху – мною реветь, Псу – мяукать, Коту – лаять, а Трубадуру – привидение молчаливое в дверях изображать.

Так и сделали, – так и вылетели во все окна и двери – мы разумеется. Пес, конечно, может быть, и раскидал бы «братишек» по-морпеховски, да не успел тельняшку рвануть и в стойку встать – с «Плейбоем» потому что расставаться не хотел (даже когда мяукал по роли своей, журнал перед собой держал и всё в «диаграммы со схемами» пялился). Спасибо, что живые еще ушли. Единственное, что спасло нас, что бандюки от хохота там же и попадали, где стояли, когда мы, как дураки последние, в форточки полезли орать чепуху свою дерзновенную, и сил уже ни на что серьезное у них просто не осталось. Зареклись мы после этого Кота слушать! Так что и с разбойниками не совсем так было, как Кот же потом репортерам впаривал, желая в струю очередной антиконтроразбойничьей операции попасть, очки на ней для группы заработать.

В общем, живем весело, и поем весело, а я еще и фургон вожу. Остальным нашим, конечно, хорошо петь «ничего на свете лучше нету, чем бродить друзьям по белу свету»,66
  из м/ф «Бременские музыканты», слова Ю. Энтина, музыка Г. Гладкова


[Закрыть] – и впрямь, чего же плохого в фургончике крытом ехать да песенки распевать? Но когда эту песенку на твоем горбу распевают, да еще подпевать заставляют, причем басом, это, по-моему, уж чересчур! Ну да ладно, видно, призвание у меня такое: кто-то на рояле должен играть, а кто-то – его таскать. Как говаривал папаша, царствие ему небесное, ишака только могила исправит. Хотя если надоест всё, уйду я, честное слово, в мультфильмы сниматься. Меня уже как-то приглашали, говорят, фактура хорошая, мультигеничная, обещали мегазвездой сделать, – вот!

1 февраля 2005г.

ПОВЕСТИ

«Украли покойника»

* * *

– Кость, собирайся, выезжаем!

– Куда? – не отрываясь от клавиатуры, я продолжал набивать текст обвинения. – Корову опять увели?

Сегодняшнее дежурство начиналось именно с этого.

– Да если бы! – и Борисыч чертыхнулся. – Идиотизм какой-то – в Желудевке покойник исчез!

– Чего? – я поднял глаза и уставился на шефа. – Это шутка, что ли, такая?

– Если и шутка, то не моя, – Борисыч достал со шкафа пачку пустых протоколов. – Савельев сам звонил, просил разобраться. Это дядька жены его, что ли, ну, покойник, или брат какой-то, я не понял. Так что собирайся, машина внизу.

Савельев – это районный прокурор, а с прокурором не поспоришь, это я усвоил, – пришлось собираться. Уже как второй месяц я проходил практику в следственном отделе Синеярского РОВД, в родном районе, но только недавно добился от Борисыча, начальника следствия, разрешения дежурить со штатными следователями. В этот раз выпало с ним самим, – отдел, как и во многих сельских районах, был недоукомплектованный, поэтому дежурить приходилось и начальнику. Борисычем я, конечно, называл только за глаза, хотя многие сотрудники моих лет именно так к нему и обращались без тени малейшего смущения. Да и сам он слыл человеком простым и церемоний не любил. Но для меня, даже еще не следователя-стажера, а всего лишь студента-практиканта пятого курса юрфака, вслух он был Николаем Борисовичем, – не привык я фамильярничать с людьми вдвое старше.

Собрался я быстро, но оказалось, мог бы не торопиться. Хоть и подгонял всех Борисыч по начальнической привычке, но выехали мы только через час – ждали эксперта Черевченко, ушедшего домой обедать. Выезд на явный криминал не тянул, и никто поэтому особенно никуда не спешил. Выехали впятером, кое-как разместившись в дежурном «уазике», старой дребезжащей колымаге с мигалкой наверху: Борисыч с водителем – впереди, мы с Черевченко и опером Семягиным, благо все худые, – на задних сиденьях.

До Желудевки, что располагалась, как любили говаривать синеярцы, в пригороде райцентра (хотя городом Синеярск никогда не был), мы добрались быстро. Большое и многолюдное в прошлом село, некогда радовало глаз аккуратностью и чистотой улиц, опрятностью дворов и строений. Основали его, по местному преданию, несмотря вроде бы на русское название, немецкие колонисты-поселенцы, и чуть ли не в екатерининские времена. И до сих пор встречались среди желудевцев Берги, Глики, Эрдманны и прочие нерусские на слух фамилии, но, впрочем, только на слух. Всерьез назвать их носителей немцами, хоть раз взглянув на их лица, образ жизни, послушав их речь, разговоры, вряд ли бы у кого повернулся язык.

Да, село когда-то большое и многолюдное, ныне незаметно пришло в упадок. О былой чистоте и аккуратности улиц можно было и не вспоминать (дороги в Желудевке, особенно осенью, кажется, не просыхали от грязи вообще, даже в сухую погоду, – может из-за низины, в которой располагалось село). Молодежь поспособней давно разъехалась по городам и столицам, поняв, что ловить в родной деревне нечего. Многие из обладателей немецких фамилий, вспомнив о корнях, дружно устремились за лучшей долей на неведомую историческую родину – nach Vaterland. Хотя, справедливости ради надо сказать, устремились далеко не все, что имели такую возможность. А кое-кто даже вернулся, – не всем удалось прижиться на земле предков.

Никуда же не уезжавшая часть желудевцев, в большинстве своем не самая молодая, а зачастую и не самая лучшая, всё глубже увязала в болоте и тоске неустроенной деревенской жизни. То бишь по будням помаленьку браконьерствовали, промышляя икрой, рыбой, перебивались случайными заработками, не имея возможности, а чаще и желания что-либо менять в жизни. По выходным же и праздникам, а таковые случались у них через день, как велось испокон веков, пили горькую и били от недостатка развлечений друг другу морды. Такие «праздники», разумеется, доставляли массу хлопот желудевскому участковому Сашке Рейну, моему однокашнику и хорошему приятелю. Он недавно окончил школу милиции и был направлен в родной район. С ним мы как-то даже ездили на обыски.

– Ну, что тут у вас, Саш, за чертовщина творится? – Борисыч деловито поздоровался с участковым, а тот вышел нам навстречу из приоткрытых зеленых ворот, прибыв на место происшествия еще до нас. – Рассказывай.

Мы остановились на тихой узкой улочке, возле небольшой лужи, у углового дома с зелеными ставнями и палисадником под окнами. Дома, откуда и поступил столь необычный вызов.

– Да что тут рассказывать, – Сашка степенно перездоровался со всеми, неторопливо раскрыл папку и зашуршал бумагами. – Балабин Петр Николаевич, пятьдесят четыре года от роду, образование высшее, работал в Желудевской средней школе, должность – завуч, вел математику, физику. Скончался позавчера, в понедельник, второго октября, около одиннадцати утра, в школе, прямо на уроке. Я в осмотре как раз участвовал с бригадой «скорой». Причина смерти – острый инфаркт, справку о смерти Дягтерев подписал, наш терапевт участковый. Тело родным выдали вечером в тот же день, похороны назначили на сегодня. Со вчерашнего дня покойник лежал в гробу, гроб стоял в зале. Вчера всё вроде в порядке было, а сегодня утром зашли – никого, только гроб пустой. Живут здесь постоянно жена его, Наталья Андреевна, и дочь с зятем, Ирина и Павел Зубковы. Еще брат покойного, младший, Владимир Николаевич, из города на похороны приехал. Ночевали все здесь, в доме, кроме зятя, он на кухне летней лег. Никто ночью ничего подозрительного не видел, не слышал, объяснить ничего не могут, предположений не имеют. Следов проникновения не обнаружил.

Закончив доклад, Сашка аккуратно сложил бумаги в папку и также аккуратно закрыл ее на «молнию». Любовью к порядку, даже в мелочах, обстоятельностью речи и манер он, воспитанный матерью-одиночкой, причем педагогом по образованию, отличался, наверно, с детских лет, словно оправдывая школьное прозвище «Немец». Хотя в младших классах, каюсь, мы дразнили еще хлеще – «Фашистом» (за это многим доставалось, – он и тогда был крупного телосложения, а в старших классах вообще превратился в «дядю», которого мало кто принимал за школьника).

– Ну что ж, хорошо, – Борисыч задумчиво пожевал губами, хотя что здесь хорошего, было неясно, и, вздохнув, кивнул. – Пошли, Кость, хоть осмотр сделаем.

По его тону, взгляду я уже понял, что не лежит душа у шефа к этому делу. Слишком уж выпадало оно из ряда пусть и более тяжких, опасных, но привычных краж и грабежей. Не будь звонка прокурора вряд ли мы вообще выехали бы по такому вызову. С прокурором, – тот работал в районе первый год, – отношения у Борисыча были пока что хорошие, и портить их без особого повода ему не хотелось. Начальнику следствия волей-неволей приходилось быть политиком, постоянно лавируя между прокурором, коему подчинялся процессуально, и начальником РОВД и вообще милицейским начальством, которым подчинялся служебно, по ведомству. Это доставляло порой немало хлопот и нервотрепки, особенно когда у «панов» начинались очередные разборки, кто в районе главней.

Как полушутя-полувсерьез говаривал сам Борисыч, «у всех начальников работа нервная, но только в следствии начальник худее подчиненных». Высокий, сухопарый, вечно сутулящийся, как и многие высокие, с желтоватыми пальцами заядлого курильщика и такими же желтоватыми белками глаз, он всем обликом подтверждал собственную сентенцию. Мне иногда его было откровенно жаль, человека неплохого, доброго, очень простого в общении, но задерганного до крайности, забывающего порой даже причесаться.

Осмотр комнат, двора, как и следовало ожидать, ничего не дал. И лишь подтвердил Сашкины выводы – криминального проникновения не было: форточки, рамы, замки, запоры, двери – всё в целости и сохранности, без повреждений. Ничего не дал и осмотр гроба, что стоял на табуретках посреди зала, – обычный деревянный гроб, обтянутый дешевой красной материей.

Однако делать нечего – раз выехали, значит надо оформлять. Я сел за протокол осмотра, Семягин пошел опрашивать соседей, Борисыч – родных покойного. Лишь Черевченко отщелкал несколько кадров и, успокоив, видимо, этим совесть, мирно задремал в кресле у окна, время от времени открывая затуманенные глаза и снова впадая в дрему. Куда-то ушел и Сашка.

Дело совместными усилиями потихоньку продвигалось, но заканчивать пришлось мне одному. Прибежал водитель, – тот оставался в «уазике» на связи с дежурным, – и сообщил, что на московской трассе под Черемушками, в сорока километрах от Синеярска, – разбойное нападение на фургон.

– Эх, не было печали! – Борисыч чертыхнулся и виновато посмотрел на меня. – Кость, закончишь здесь один? Тут всё равно всё глухо. А Сашка вечером тебя отвезет. Или, в крайнем случае, на попутку посадит, а?

Что я мог ответить? Я кивнул.

– Вот и хорошо, – и Борисыч засобирался, на ходу отдавая последние указания. – Осмотр оформишь, опроси до конца родных всех, близких, а то я не успел, соседей ближайших, авось что-нибудь вылезет. Может, кто видел чего, может, зуб кто имел, отношения неприязненные, ну ты знаешь. И документы, фото забери, потом выемкой оформим. Может, в розыск объявлять придется

В дверях он столкнулся с женой покойного, маленькой сухонькой женщиной со скорбно-строго поджатыми губами, и, застегиваясь, торопливо извинился:

– Извините, Наталья Андреевна, у нас ЧП, нападение вооруженное. Здесь помощник мой вот останется, Костя, он парень грамотный, что делать – знает. Покажите ему всё, расскажите, только об одном прошу, как договаривались: заявления пока подавать не надо, мы и так всё сделаем, в ближайшие дни постараемся всё найти. Олегу Владимировичу я сам всё объясню.

Олег Владимирович – это и был Савельев, прокурор района, жене которого покойный приходился двоюродным дядей. Махнув на прощанье, Борисыч выскочил на улицу, откуда вскоре послышались звуки отъезжающей машины.

Я чуть вздохнул. Откровенно говоря, я с большим удовольствием поехал бы с группой в Черемушки – как-никак вооруженный разбой, дело серьезное, случается не каждый день, а тут сиди двери описывай! Да и не люблю я, вообще, похороны и всё им предшествующее, эти торжественно-унылые лица, приглушенные разговоры. И сама атмосфера таких церемоний всегда раздражала – никогда не знаешь, что тут можно, что нельзя, опасаясь ненароком нарушить какое-нибудь неведомое правило. Раздражала необходимость что-то чувствовать – скорбь, сочувствие – либо, в крайнем случае, изображать их. Хотя, надо сказать, здесь я отметил удивительную сдержанность приходящих. Создавалось даже впечатление скованности, можно сказать неловкости, словно люди не до конца уверены в правильности своих действий. Но, может, это мне только показалось.

Не нравилось и излишнее внимание, когда на тебя глазеют все кому не лень: родственники покойного, соболезнующие друзья и знакомые, коллеги по школе и бывшие ученики. В последних, судя по количеству таких визитов, ходило никак не меньше полсела. В Желудевке, как узнал, покойный проработал почти тридцать лет и выпустил не одно поколенье коренных желудевцев, – в общем, достойный и уважаемый член местного общества.

Когда я уже заканчивал протокол, появился Сашка, – как выяснилось, обходил соседей. Про отъезд группы он уже знал.

– Наталья Андреевна, – сразу обратился он к жене покойного, а та находилась тут же, украдкой наблюдая за моими действиями, причем с непонятной неприязнью, – во что был обут Петр Николаевич? Ну, в гробу.

Та встрепенулась и слегка испуганно и недоумевающе уставилась на участкового.

– Обут? – она потерла виски. – Вроде бы в туфли летние. Да-да, туфли на нем были, светло-серые такие, легкие. А что?

Голос у нее – глухой, чуть надтреснутый, а в вопросе послышалась тревога. Сашка же был как всегда невозмутим.

– Так, а размер?

– Сорок второй. Да-да, сорок два.

Неторопливо достав блокнот, Сашка деловито что-то пометил.

– А рисунок подошвы? Каблук?

Женщина совсем потерялась.

– Не помню, – и беспомощно развела руками. – Обычные туфли, летние, серые такие. Каблук был вроде небольшой, но рисунка не помню.

На помощь матери из соседней комнаты тут подоспела дочь Ирина – невысокая, плотно сбитая девица с несколько самоуверенным, можно сказать даже нагловатым, взглядом. Чертами лица она явно пошла в отца, – фотографию покойного, что висела на стене, я уже успел основательно изучить.

– Да, каблук был небольшой, – встав в дверях, пояснила она и обратилась к матери: – Помнишь, он сам просил с каблуком, когда покупали. А насчет рисунка, – она повернулась к Сашке, – запишите: на каблуке – ничего, плоский, отца же я обувала, когда в гроб ложили, а на самой подошве только полоски, и всё.

– Полоски поперечные, продольные?

– Ну, вот так, – чуть смутившись, она показала руками поперечные полосы. – Я не знаю, поперек, наверно.

Глаза Сашки тихо блеснули, но он быстро овладел собой.

– Хорошо, спасибо, – убрав блокнот, он нагнулся и неторопливо оглядел обувную полку, что стояла у входа. – А тут его есть размер?

– Да, конечно, – девица уверенно вытащила сильно поношенную черную пару. – Вот, это его. Давно, правда, брали, всё выбросить собирались, но размер тот.

Забрав ботинок и еще раз поблагодарив вдову с дочерью, – Сашка всегда отличался вежливостью, – он вновь вышел. И ничего не объяснил, оставив всех, в том числе меня, в раздражающем неведении.

Вскоре, однако, всё разъяснилось. Я заканчивал опрашивать Наталью Андреевну, а объяснения ее были крайне скупы, сухи, немногословны, сама она – почему-то настороженна, замкнута (возможно, это объяснялось ее состоянием). Ничего проливающего свет на таинственное исчезновение узнать так и не удалось. И тогда в дверях появился Сашка – с тем же ботинком.

– Кость, выйдешь потом на минутку, – и многозначительно посмотрел. – Кое-что покажу.

Наталья Андреевна метнула вслед вышедшему участковому нервный взгляд. Заинтриговался, конечно, и я. И, толком до конца не опросив вдову по вопросам, что хотел выяснить, – всё равно ведь не раз придется встречаться, – выскочил на улицу.

– Ну, что у тебя? – я не скрывал нетерпения. – Показывай.

Он чуть усмехнулся и, аккуратно затушив сигарету, поманил за собой. Не обращая внимания на неотступно наблюдающий десяток глаз, мы прошли в соседний двор. Там нас встретил злобный заливистый лай крупного рыжего кобеля непонятной породы, что сидел на цепи. И остановились у сарая, примыкавшего ко двору Балабиных.

– Вот, – он кивнул, – смотри.

На мягкой сырой земле, а солнце в этот угол почти не заглядывало, четко виднелся след – с плоским каблуком, с поперечными полосками.

– Сравни размер, – Сашка протянул ботинок. – Тот же самый: сорок второй.

Размер был, действительно, тот же самый. Я потер лоб.

– Ничего не понимаю! – и поднял глаза. – Что это может значить? След-то свежий!

– Да, свежий, – он был невозмутим, но доволен. – Вчера вечером дождь шел, смыл бы. Так что, скорее, с этой ночи. Я его сразу заметил, как двор обошел. Семягин, он еще здесь был, пошел хозяйку опрашивать, а я двор осматривал, вот и наткнулся.

Я встал с корточек и заходил вокруг, – Сашка с непонятной ухмылкой наблюдал за мной.

– Балабин мертв. Значит, это не мог быть его след, – вслух рассуждал я и резко остановился, хрустнув костяшками. – Значит, это могли быть только эти жулики, кто труп похитил. Заодно и обувь сняли, – чего добру пропадать, так?

Сашка молчал.

– Ну так ведь? Что еще может быть?

– А ты уверен, что Балабин, вообще, умер? – Сашка пристально взглянул. – Может, и нет никакого похищения?

Я опешил.

– Как? Но ведь все видели! «Скорая» была, справка есть. Да и ты сам, говоришь, в осмотре участвовал.

– А я что? Я только на признаки насилия осматривал, в остальном – не спец. Да, внешне выглядел как покойник. Но ведь бывают всякие там летаргии, зомби, когда даже медики смерть определяют. Может, и здесь чего-нибудь такое. Надо узнать – вскрытие было?

Вообще, надо сказать, Сашка производил впечатление человека рассудительного, трезвомыслящего, не по годам солидного, что называется положительного. Но только производил, так как вопреки внешности был самым натуральным фантазером с самыми неожиданными и сумасбродными идеями, витающим неизвестно в каких мирах. Он верил в Атлантиду и спиритизм, НЛО и переселение душ, в минуты озарения даже вроде вспоминал какие-то прошлые жизни. Кому, кроме него, могло прийти в голову, будучи уже в девятом классе, проверять рецепты Тома Соейра и Гека Финна по выведению бородавок? Или, из последнего, что слышал на практике, ходить с лозой по селу, разыскивая украденный со склада ящик водки?

– Странно, – вновь присев, я разглядывал след, а затем огляделся, – только почему один? До дорожки далеко, от забора ли он шел или к забору, но еще же должны быть следы! Не полетел же он!

Сашка усмехнулся.

– Самое интересное знаешь что? Марья Тимофеевна, соседка эта, сказала, что ночью ничего подозрительного не слышала, не видела. Но где-то в час ночи, по крайней мере так Семягин передал, я ее не опрашивал, у нее вдруг ни с того ни с сего дико завыла собака.

– Эта, что ли?

– Ну да, – он кивнул на рвущегося с цепи пса. – Хотя раньше такого не замечали. Псина злая, но спокойная, не нервная.

– Ну и что? – я пожал плечами. – Кабы лаяла, значит, на кого-то. А выть они могут и на луну.

– Вчера не было луны, новолуние сейчас. А воют они еще, говорят, на покойников.

– Да ну тебя в баню с твоими сказками! – я даже разозлился. – Ерунду несешь! Лучше дай линейку, хоть зарисую, замеряю.

По-хорошему, конечно, след надо было сфотографировать, слепок сделать, благо отпечаток – глубокий и четкий. Но Черевченко уже уехал, а с собой, кроме протоколов и авторучки, – ничего. Пришлось обходиться чем есть.

– Ты лучше, чем надо мной стоять, хозяйку бы еще раз опросил поподробней, – не отрываясь от листа, я старался как можно точней перенести на бумагу форму и рисунок следа. – А то, по-моему, она уже все глаза на нас из окна выглядела.

В окне, как я заметил, мелькало старушечье лицо. Сашка вздохнул.

– Давай лучше ты, – он поковырял землю ботинком. – У нее на меня зуб: на прошлой неделе у нее кто-то курицу утащил; говорит, это собака алкашей тут одних местных, они ее, мол, специально на живность домашнюю натаскали. Ну, улик, конечно, я никаких против них не нашел, даже собаку не видел. А эта теперь вот дуется на меня, не разговаривает, не здоровается даже, будто я сам эту курицу утащил. Думаю, может, купить ей какую-нибудь несушку, чтоб успокоилась?

Я покатился со смеху.

– Сань, ты разоришься, если из своего кармана всё ворованное возмещать будешь! Лучше нашим скажи, они где-нибудь на обысках специально тебе кур изымут – как вещдок.

Насчет кур я, конечно, прикалывался, но в отношении остального был недалек от истины – чего у нас только не изымали при обысках! Почти у каждого следователя кабинет со временем превращался в небольшой музей всякой всячины, главным образом вещдоков. Частью забытых, никем не востребованных или вообще бесхозных. Многие, приобщенные, протокольно выражаясь, к материалам дел, находились вроде бы как на ответственном хранении до суда, но зачастую оставались в следственных кабинетах и насовсем. Иногда сами хозяева на радостях, что нашлось хоть что-то из похищенного, дарили «на память». Так, например, после раскрытия крупного хищения в магазине местного олигарха у Борисыча в кабинете появился видеомагнитофон. А порой и следователи деликатно «намекали», просили «на хозяйственные нужды» для нищего райотдела (радовались даже пачке дармовой бумаги, – как говорится, для драной овцы и клок шерсти – мех).

Обмеряв, зарисовав след, мы накрыли его для пущей сохранности коробкой, что валялась в сарае, и пошли в дом к Марье Тимофеевне. А точнее, пошел я – Сашка же дипломатично остался курить у калитки.

Марья Тимофеевна, несмотря на почтенный возраст (со слов Сашки, под восемьдесят), оказалась на редкость бодрой и говорливой старушкой – сухонькой, опрятной, с живыми и подвижными чертами лица. На предложение рассказать, что ей известно о случившемся у Балабиных, она вначале, конечно, поохала (страсти-то какие! покойник исчез – отродясь такого не было!), а затем вывалила ворох слухов, сплетен, деревенских пересудов, имевших порой весьма отдаленное отношение к событию. В том числе пришлось выслушать непонятно как сюда затесавшуюся историю с пропавшей курицей и алкашами-ворюгами, которых злодей-участковый покрывает и не хочет привлечь к ответу. С трудом удалось добиться рассказа о прошедшей ночи с собачьим воем. Семягин передал в целом всё верно: Трезор, тот самый цепной кобель, уже после полуночи ни с того ни с сего, ни разу не залаяв, не зарычав до этого, вдруг завыл, да так пронзительно и резко, что у Марьи Тимофеевны, по ее словам, «аж сердце захолонуло».

– Я было цыкнуть на него хотела, мол, на чью голову, ирод, воешь? – почему-то перешла на шепот старушка, округлив глаза. – Да вспомнила, и впрямь через забор покойник лежит. И побоялась чего-то, перекрестилась только да одеялом с головой укуталась, чтоб не слышать, как ирод этот душу тянет. А потом притих, замолк чего-то, а я – какой уж тут сон! – так до утра и не сомкнула, но ничего, боле не выл.

Я отложил ручку.

– Марья Тимофеевна, а за день до того, за два, еще до смерти Петра Николаевича, может, были у соседей ваших какие-нибудь происшествия? Ну, не знаю, ссоры, конфликты с кем-нибудь?

– За день, за два? – старушка наморщила лоб, пожевала губами. – Ссоры… – лицо ее внезапно просветлело, и она хлопнула себя по лбу. – Точно, было! Чуть не запамятовала: пассия его приезжала!

Я чуть не поперхнулся.

– Кто?!

– Ну, полюбовница его, – нетерпеливо пояснила Марья Тимофеевна, – сожительница. У них же любовь там такая была, шуры-амуры. А что, Балабины не говорили?

Не знаю, наверно, у меня был дурацкий вид, но после небрежно брошенной, причем как само собой разумеющейся, фразы с «пассией» я уж и не знал, что и думать о нынешних восьмидесятилетних бабулях. Сашка долго потом фыркал по этому поводу, но объяснение нашел простое: ты, Кость, сказал он, просто сериалы мексиканские не смотришь.

Может, дело и впрямь было в сериалах, но как же оживилась старушка, узнав, что о «пассии» я и не слышал! А история, действительно, выходила любопытная. Балабин, как оказалось, последние месяца три-четыре с семьей уже и не жил и в Желудевку приезжал лишь на работу. А обитался в Синеярске у некой Веры Кулаковой, с которой вроде бы заимел серьезные отношения, и собирался даже, по слухам, оформить их официально. В общем, седина в бороду – бес в ребро.

– На развод, говорят, успел подать, – слегка наклонясь ко мне, по-заговорщически понизив голос, рассказывала Марья Тимофеевна. – И в Синеярск переводиться собирался, тоже в школу, всё бегал, хлопотал. Только директор наш заартачился, мол и так уроки вести некому, и не отпустил. Говорит, пусть до Нового года отработает, у меня там сноха, в школе, техничкой подрабатывает, рассказывала. Вот и мотался сюда каждый день, автобус рабочих на птицеферму везет, и он с ними. Сейчас хоть дорогу вот сделали, а раньше, помню…

– Да, а про визит Кулаковой вы говорили, – я деликатно покашлял, – когда это было?

– А, это да, – Марья Тимофеевна, словно ни в чем не бывало, закивала головой. – Да, как умер, в тот день и приезжала. Я тогда, помню, на скамейку посидеть вышла, воздухом подышать. Глядь, женщина какая-то к Балабиным. Я потом уж скумекала, что она и есть сожительница его. Я ж не видала ее раньше, слыхала только, у нас всё село про них судачило. Не разглядела, правда, толком, слепая стала, но на вид ничего даже, молодая, лет сорок небось, не боле. А Балабины, слышу, как раз в кухне вечеряют. Покойный уже в доме лежал, его где-то в шесть из морга привезли. Я из-за забора, конечно, не всё слыхала, поначалу всё вроде тихо-мирно было, а потом шум стал подыматься. Ну, Кулакова эта просить стала, мол, дайте заберу, сама похороню в Синеярске. Он, мол, сам так хотел вроде бы, они и жили вроде бы уж как семьей, сама за могилкой ухаживать будет и всё такое. А Балабины, конечно, в крик, – не Наталья, она у нас тихая, а Ирка, дочь Петра Николаевича. Эта горластая – в кого только пошла? Вышла да как начала костерить: ты, такая-сякая, мужика увела, до смерти довела, да еще, бесстыжая, сама заявилась! Пашка, зять их, еле ее утихомирил, а Кулакова эта вся в слезах только и выскочила. И боле вроде не заявлялась.

– Так, – побарабанил я по столу. – Значит, Кулакова эта умершего забрать хотела, так?

– Вот-вот, – поддакнула Марья Тимофеевна, – говорит, мы уж семьей жить начали, вроде бы как муж и жена, только расписаться не успели, я, мол, и хоронить должна.

– А зачем вообще Наталья Андреевна забрала его? Если и впрямь не жил, говорите, с ними?

– Как зачем? – старушка аж всплеснула руками. – Кто же хоронить должен, как не жена родная? Что у другой жил и на развод подал, так ведь не успел развестись. Да и всякое в жизни бывает, тридцать лет прожили – это куда выкинешь? Мой вон, царствие ему небесное, тоже ведь, когда жив был, погулять любил. И сама выгоняла не раз, и к матери иной раз уезжала, однако ж ничего, сама и схоронила. Не-е, Наталья всё верно сделала, похоронит сама, кто потом вспомнит, что уходил от нее? Будет вдовой честной, на могилку сходить куда будет, всё честь по чести. А так отдай этой синеярской, и кто она? И не вдова, и не мужняя жена.

Возразить я ничего не нашелся, и так как вопросов к Марье Тимофеевне больше не было, я поблагодарил за помощь и попрощался. Правда, напоследок любопытная старушка насела, а что мы с участковым разглядывали у нее во дворе? Но я быстро отоврался, – мол, следственный эксперимент, проверяли качество следов на здешней почве и тому подобную чушь. Не знаю, правда, поверила ли Марья Тимофеевна (она ведь, наверно, и детективы смотрит), но не признаваться же, в самом деле, что нашли след ботинка покойного! Тут и так, насколько понял, всё село взбудоражено – покойник исчез! Не хватало еще подливать масла, а какие выводы могла сделать местная общественность из такой находки, можно было только предполагать.