Читать книгу "Сказки о разном"

II

Зиму он встретил уже в частном секторе города, куда переселился неделю спустя после Судного Дня, как не без иронии окрестил он двадцать третье сентября, когда проснулся в полном одиночестве.

Причина переезда была проста: квартира с так называемыми удобствами в его условиях быстро превращалась в квартиру со страшными неудобствами, – это он понял уже на второй день.

Понял, во-первых, когда зашел в туалет: воды, разумеется, не было, смыв и канализация не работали. К тому же Рыжий, – тот ночевал в прихожей, – привыкший к свободам дворовой жизни, после вчерашнего пиршества справлял нужды не стесняясь. Так что приходилось крайне осторожно ступать по полам, чтобы невзначай не вляпаться или намочиться. В общем, в квартире начинало откровенно вонять.

Во-вторых, когда зашел в ванную и воды в ведре хватило лишь чтоб протереть глаза. Пришлось, чертыхаясь неизвестно на кого, может даже по привычке на коммунальщиков, тащиться за водой к магазину. Правда, брал не глядя и только дома заметил, что притащил газированную. Менять было лень, поэтому ею и умывался, и зубы чистил. И даже пробовал бриться (сам, правда, не зная зачем, скорее опять-таки по привычке). Впрочем, пена от газировки почти не взбивалась – то ли холодная была, то ли жесткая, – и Андрей это занятие оставил. Что он, в конце концов, пижон, что ли, какой, чтоб всегда сверкать синевой щек?

Когда же Андрей решил что-нибудь сготовить на завтрак (или, точнее говоря, на обед, учитывая время его пробуждения), то «открыл» очередное неудобство квартиры «с удобствами»: готовить не на чем и негде. Пришлось завтракать-обедать бутербродами, запивая остатками вина, но для себя Андрей твердо решил, что к вечеру обязательно сварит чего-нибудь горяченького. И сварил: нашел на рынке колун, котелок, нарубил из скамеек дров, развел во дворе костер и вскоре хлебал горячий куриный бульон. А потом и чай с дымком – с пирожными.

После сытного ужина он сидел у потрескивающего костра, рассеянно почесывал за ухом Рыжего, разомлевшего не хуже хозяина, и любовался необычно яркими, как казалось ему, звездами (хотя дело было только в отсутствии привычного для города освещения). И лениво размышлял о дальнейшей жизни. Что придется искать другое жилье, он уже не сомневался. Сегодняшние мытарства убедили, что жить в нынешних условиях лучше в доме частном, с колодцем или рекой поблизости, неплохо бы с банькой. И, конечно, с печкой – зимой иначе не выживешь.

Но что делать дальше, скажем так по жизни, он не знал. Он уже не ломал голову: а что же случилось вчера? Он просто понял, что никакого рационального объяснения быть не может. Радио всё шипело и хрипело пустотой эфира, а разбитые машины, что загромоздили улицы, приводили только к одной мысли: всё произошло внезапно и, наверно, одномоментно. Впечатление было, словно сотни и тысячи водителей исчезли – испарились? выпрыгнули на ходу? – в один миг, а автомобили двигались дальше уже предоставленные сами себе. Что это могло быть? Только не война, не мор, не космическая катастрофа с неизбежными жертвами и разрушениями, следов которых он нигде не находил, – всё было в полном порядке, в целости и сохранности, не считая разбитых машин и отсутствующих людей. Конец света? А почему остался он? В наказание? Или, наоборот, в награду? Хороша награда, хотелось сказать тогда! Да и, несмотря на свой эгоцентризм, он не был настолько высокого мнения о себе, чтобы всерьез полагать, что его могли за что-либо выделить, – ни самым падшим, ни тем более самым праведным он себя никогда не ощущал. Да и странный какой-то конец света получался – всё осталось, даже собаки и ювелирные салоны.

Удивило его, кстати, по зрелому размышлению и одномоментное отключение света, воды, газа, связи. Насколько он знал, все системы жизнеобеспечения обладали (ну или должны обладать) определенной степенью автономности. То есть даже исчезновение обслуживающего персонала, как представлялось, не могло повлечь полной их остановки в один миг. Водонасосные и газокомпрессорные станции, наверняка, работают в автоматическом режиме, операторы им нужны лишь для контроля; река на ГЭС роторы крутит, электричество должно и вырабатываться, и по проводам бежать, отсутствие людей не помеха, однако ни света, ни воды, газа нигде не было. Видимо, в России без пьяного дяди Вани с монтировкой даже автоматика не пашет. Или законы физические изменились? Залезть же самому и попробовать что-нибудь запустить он и не пробовал – в технике он не разбирался.

Он не мог найти объяснения произошедшему и даже не пытался – чего время тратить? Всех загадок не разгадаешь… Сегодня он уже был спокоен, и вчерашний приступ отчаяния и тоски казался теперь ему, сытому и согревшемуся, лишь минутой слабости. Ну и что, что один? Он и раньше практически жил отшельником – велика ли разница? Мать он уже похоронил, с отцом после их развода не общался, других родных и близких, о которых стоило бы сожалеть, у него не было. Да и не совсем он один, – вот Рыжий с ним, собака тоже ведь человек, только живет по-собачьи. А насколько зато проблем меньше! Работу искать не надо, денег не нужно, весь город, а может, и весь мир, в его распоряжении – разве плохо? Можно жить королем – что хочешь ешь, что угодно пей, а пока есть книги, коих у него теперь целые библиотеки и магазины, не придется и скучать, – они и раньше заменяли ему лучших собеседников.

Может, это были немного странные мысли, но Андрей так не считал. К тому же решил он для себя, что следующей весной, как только потеплеет, исполнит давнюю, наверно еще детскую, мечту и отправится путешествовать. Что теперь мешало сделать это? Здесь, в городе, его ничто не держало. Как сыну военного ему пришлось немало помотаться с родителями по концам и весям огромной страны и обычной привязанности к какому-либо месту, к месту ли рождения, детства, у него так и не возникло. Да и что теперь еще делать в этой жизни, как не жить сообразно только своим желаниям и возможностям? Так, по крайней мере, хоть мир увидит. И эта мысль, что может увидеть и Париж, и Рим, и Грецию, и множество других мест, о которых только читал, слышал, мечтал, озарила душу светом ожидания. Человек ведь должен ждать хоть чего-нибудь от будущего, иначе время для него остановится, потеряет направленность и смысл.

Правда, невольно встававшие в воображении картины пустынных Елисейских Полей или безлюдного Монмартра несколько смущали его – разве не холодные останки увидит он вместо блистательного Парижа? Что есть Париж без парижан, Афины без афинян, Италия без итальянцев? – Забытые музеи? Лавки древностей? В глубине души он понимал, что это будет, скорее, путешествием по гигантскому кладбищу, но сейчас, только что приняв решение, он старался гнать такие мысли. Не стоит прежде времени портить приятные предвкушения, даже если они окажутся пустыми и ложными, их у него ведь теперь будет не так уж много. В дороге всё равно должно быть веселей – в движении, в пути будет ощущаться хоть какое-то подобие смысла в его внезапно опустевшей жизни, даже если само путешествие, он не мог не понимать этого, в конечном итоге бесцельно и бессмысленно. Трудности же и опасности пути, в этот момент еще далекие и абстрактные, способ путешествия не особенно волновали сейчас – мало ли способов? Да хоть пешком! Он разве куда-нибудь торопится? Полжизни еще ведь впереди…

Следующие дни ушли на поиски подходящего жилья, что оказалось не так просто, как могло показаться. Хотя в его распоряжении были все частные сектора-поселки, коих еще немало сохранилось на карте города, разбросанных по нему словно острова в архипелаге, но одни находились далеко от реки, другие – от центра, третьи – просто не нравились.

Наконец на пятый день поисков, а искал он не особенно-то торопясь – деньки стояли еще теплые, – набрел он на аккуратный деревянный домик в рабочем поселке рядом с верфью. И именно такой, какой хотел: небольшой дворик с помидорно-огурцовыми грядками во всю площадь и непременным виноградником над дорожкой, выложенной плитами, с дровяным сараем-навесом в одном углу и колодцем в другом, а под окном в палисаднике – яблоня, и примыкала к крыльцу открытая веранда-беседка. Комнаты оказались небольшие, потолки – низкие, мебель – старенькая, потертая, но всё было аккуратно и чистенько, будто хозяева только что вышли, даже пыли не заметно. И, самое главное, в доме была настоящая русская печь, – Андрею почему-то не нравились «голландки» и прочие заморские варианты, хотя от камина не отказался бы, но каминов не попадалось.

Проверив дымоход на тягу и еще раз обойдя комнаты, он удовлетворенно растянулся на диванчике в зале. Всё в принципе устраивало, печка есть, дров вокруг полно – хоть весь поселок руби, речка, городские кварталы и магазины под боком, – так что можно было переезжать. Жаль, правда, баньки нет и будки для Рыжего, но кирпичную баню он видел в одном дворе через улочку, а значит, при желании можно и попариться – недалеко. А Рыжий, оставленный во дворе, радостно лаял под окнами, словно заверяя, что конуры ему и не нужно. В морозы всё равно, видимо, придется в дом брать.

Собственно переезд много времени не занял: привыкший к кочевому, если так можно сказать, образу жизни, а жилье он только снимал, Андрей старался обходиться по возможности минимумом вещей и большого багажа поэтому не имел. Да и большинство вещей при его теперешних возможностях легче было выбросить и подобрать и получше, и поновей в ближайшем магазине. Так что со старой квартиры он взял немногое – только некоторые книги, письма да вещи, к которым просто привык (как многие из замкнутых, малообщительных людей, к вещам он привязывался легче, чем к людям). Документы же – паспорт и диплом, трудовую и «военник» – после некоторых раздумий он выбросил. В этой жизни они вряд ли уже понадобятся, а к старой – возврата не будет в любом случае. Хотя выбрасывал со смешанным чувством – разве вся его прежняя жизнь в обществе, достижения и вехи, не были, по сути, заключены именно в них? Без бумажки – ты букашка…

Обжились они на новом месте с Рыжим быстро: Рыжему было постелено под крыльцом, Андрей после генеральной уборки и перестановки вещей по своему вкусу занял дом. Проживали здесь прежде, как удалось понять из документов и фотографий, старушка-мать с сыном – Татьяна Николаевна и Петр Анатольевич Зобовы. Если он всё правильно уяснил, именно они смотрели с большой, слегка выцветшей фотографии на стене в зале – сухонькая опрятная старушка со строгим взглядом, с поджатыми губами и плотный, коренастый, такой же неулыбчивый сын. Или они только на фото такие?

С первых же дней на новом месте Андрей понял, насколько органично и естественно приспособлен старый, крестьянский по сути дом к нуждам и потребностям человека, не обремененного излишествами цивилизации. Он ел, пил, спал, разводил свойственный любому человеку беспорядок, но дом не захламлялся, не превращался в авгиевы конюшни, как это происходило с квартирой, где жил прежде. Всё было просто и сообразно в нем, и даже так называемые неудобства – туалет, вода во дворе – воспринимались более или менее спокойно, как само собой разумеющееся. Конечно, когда ночью «прижимало» по нужде и приходилось в одной рубашке и калошах на босу ногу выскакивать во двор, а ночи становились всё длинней и прохладней, приятного было мало. Андрей тогда лишь чертыхался и громко крыл из сортира, сидя «на толчке», всех «певцов деревенской жизни» на чем свет стоит, как будто именно они были в чем-то виноваты. Но спросонку, особенно когда прерывали интересный сон, он всегда легко раздражался, – днем же он лишь посмеивался над своими ночными тирадами.

Зима в тот год, как, впрочем, и в предыдущий, выдалась на удивление теплой: снег по-настоящему выпал только раз, в ноябре, и пролежал недельки две, а потом – одна слякоть. Морозов и вовсе не было, если не считать небольшого январского похолодания на несколько дней, когда подул северный ветер и столбик термометра упал до -8, -10 С°. Поэтому топить много не пришлось. К тому же рамы в окнах стояли двойные, утепленные, щели законопачены, так что зиму он провел в тепле и относительном комфорте.

День его, вообще, начинался довольно-таки поздно, часов в одиннадцать-двенадцать. Он был выраженным «совой», и когда ничто не стесняло – необходимость идти на работу, учебу – это проявлялось особенно ярко. В прежние времена (что он называл «прошлой жизнью») утро казалось самой ненавистной и тяжелой порой. Хватаясь за поручни в троллейбусе, набитом такими же, как он, невыспавшийся, усталый, злой, Андрей искренне проклинал всё на свете – и работу, и жизнь, и весь мир. В такие мгновения даже смерть, сестра сна, казалась желанной, настолько мучительным было вставать спозаранку, и более или менее дееспособным он становился только к полудню. До этого он лишь тупо сидел перед монитором, плохо соображая, с больной головой и воспаленными глазами, вяло и бесцельно перебирая бумаги, не вчитываясь и не пытаясь понять их (а работал он юристом).

Как человек, вообще-то, меланхолического склада, со склонностью к депрессиям, он смотрел на жизнь, в целом, мрачно. Тем не менее порой ему приходило в голову, что, возможно, всё дело только в распорядке: по выходным, когда удавалось по-настоящему выспаться, жизнь казалась ему куда более привлекательной и светлой, нежели в будни. Сейчас же, свободный от обязаловки, имея возможность вставать когда хочется, он замечал, как постепенно изменяется его отношение к утру. И возвращается, казалось бы, забытое детское ощущение этого времени суток – ощущение ожидания, когда день наступающий кажется огромным, обещающим что-то новое, интересное.

Он вообще стал гораздо спокойней, уравновешенней: он – один, никому ничего не должен, ему никто не обязан. Предоставленный сам себе, вынужденный заботиться лишь о собственном существовании, он освободился от многих страхов, комплексов, тревог, неизбежно свойственных любой жизни в обществе. Хотя по вечерам, долгим зимним вечерам, когда за окном поднимался ветер и начинал уныло ныть в трубах, стучать ветками в стекла, стучать ставнями, скрипеть стволами тополей на улице, его вновь охватывал страх и тоска по людям, человеческому лицу, по живому голосу. В такие минуты он начинал вдруг страшно мерзнуть даже в хорошо натопленной комнате и, зябко кутаясь в куртку, наброшенную на плечи, подсаживался поближе к огню. И застывал в оцепенении, подавленный своим беспредельным одиночеством в этой жуткой, равнодушной и чуждой всему человеческому вселенной. Лицо его в колеблющихся, неверных бликах пламени казалось в такие мгновения маской, языческой маской древнего страдающего духа, неведомого божества.

Иногда от тоски он спасался музыкой. Съезжая с квартиры, он прихватил и магнитолу, а позднее притащил из магазина и CD-проигрыватель. Шатаясь же по городу, он не пропускал ни одного ларька, ни одного лотка с кассетами и дисками, и фонотека его росла быстро. Так что музыка имелась на любой вкус и под любое настроение.

Разумеется, слушал он ее не только в минуты тоски, когда голоса, пусть и записанные, слегка разгоняли мрак, создавая иллюзию человеческого присутствия. Он, вообще, предпочитал делать всё с музыкой, так оно было как-то веселей, благо батареек в городе хватало, и экономить их смысла не имело – всё равно через полгода-год окислятся.

Иногда даже устраивал дискотеки: в дни плохого настроения он позволял себе распить вина и тогда от музыки, от выпитого и тоски его тянуло, что называется, «попрыгать», побеситься. Но это случалось редко – он плохо переносил спиртное.

Был у него и кассетный плеер, – с ним он любил гулять по городу. Время от времени включал и радио – для проверки, но результат не менялся: лишь хриплый шум эфира.

День его начинался поздно, и поэтому завтрака как такового не было – можно сразу обедать, что он и делал после недолгого утреннего туалета. Умывался под рукомойником в прихожей, брился же только время от времени, но тем не менее брился. Пробовал как-то из чистого интереса отпустить бороду, но быстро убедился, что на Робинзона стать похожим не сможет (борода росла непонятно как, неровно, клочками, и вызывала перед зеркалом лишь смех). Хотя патлами на голове оброс быстро и всё больше походил на хиппи конца шестидесятых.

Приведя себя в порядок, начинал готовить обед и в первую очередь пек хлеб, – привыкший есть всё с хлебом, даже макароны и картошку, без него он совершенно не наедался, даже если умял бы, например, килограмм мяса. В первые недели он пользовался запасами хлебных ларьков и магазинов, хотя, конечно, хлебом это было лишь поначалу. Но Андрей любил и сухари, – они прекрасно отпаривались над любой кастрюлей с готовящимся. Однако со временем труднее стало находить буханки, не покрытые плесенью, и Андрею пришлось заняться хлебопекарством.

Вначале набрал он книжек по домоводству, хотя представление о процессе имел, не раз наблюдая на каникулах у бабушки, как та хлопочет над плитой, выпекая ежедневный каравай. А затем привез на ручной тележке мешок муки и пакет дрожжей и принялся за дело. Хлеб, конечно, получался не заводской – ни по форме, а пек он в большой глубокой сковороде, ни по вкусу (то ли дрожжи не те, то ли рецепты), – но Андрею, начавшему забывать вкус свежего хлеба, он казался верхом хлебопекарного искусства. К тому же то был хлеб, выпеченный собственными руками, а всё приготовленное ими, как известно, в большинстве случаев кажется вкусней.

Правда, с непривычки это отнимало много времени. Особенно мучился он на первых порах с замешиванием теста – получалось оно то слишком густым, то, наоборот, жидким, – но потом наловчился, что называется набил руку. Когда же не было желания возиться или ждать, пока поднимется тесто, пек обычные лепешки – без дрожжей, на воде и соли. Ну или обедал с армейскими сухарями: как-то лазая по городу, попал он на продсклад воинской части, где и затарился ими в большом количестве. В герметичных бумажных мешках, без следов плесени, они хорошо сохранялись и по вкусу не отличались от засушенного заводского хлеба.

Основное блюдо в его меню, как и в меню Рыжего, составляли консервы – рыбные, мясные, овощные. То изобилие мясных деликатесов, которое он позволял себе в первые дни, продолжалось недолго. Неработающие холодильники и плюсовые температуры в сентябре-октябре сделали свое дело, и через неделю-другую во многие гастрономы было невозможно зайти из-за вони гниющего мяса. Поневоле пришлось переключаться на консервы, что, впрочем, не сильно расстроило его. Консервы ведь консервам рознь: черная и красная икра в банках, консервированные балыки, паштеты и салаты приятно разнообразили его стол, как и не боящиеся температур копчености.

Так что ел он неплохо, и даже начал поправляться. Затем, впрочем, остановился, дойдя, видимо, до своего, что называется, веса. До брюшка было далеко, но что поплотнел, Андрей заметил. Заметил с удивлением и то, как изменилось мироощущение от такого вроде бы внешнего, чисто физического обстоятельства, как собственный вес. Чрезмерно худой и неуверенно-нервный прежде, поправляясь, он ощущал, как становится спокойней и основательней не только в движениях и действиях, но и в мыслях и чувствах. Словно подтверждая старую как мир мысль о неразрывности внешнего и внутреннего, физического и душевного.

Готовил он (когда, конечно, готовил, а не ограничивался консервами) иногда в печи, иногда на мангале, что притащил как-то из кафе и поставил на летней веранде. А иногда из любви к походной романтике и к непередаваемой радости Рыжего, носившегося вокруг словно очумелый, разводил костер во дворе, особенно когда хотелось попить чая с дымком. Так что проблем с кухней не было. Не было проблем и с водой: и колодцев – полно, почти в каждом дворе, и до реки – недалеко.

Раз в неделю ходил в баню на соседней улочке. Хорошенько растопив, затарившись пивом и сухой рыбой, просиживал там иногда весь день, парясь и расслабляясь. А один раз и вовсе заснул на лавке, перебрав хмельного, и проснулся лишь на следующее утро, стуча зубами от холода в остывшей за ночь парилке.

После обеда он обычно отправлялся в город – иногда пополнить запасы, если что-то кончалось. Но чаще, если шел-таки по гастрономам, искал чего-нибудь редкого, ранее не пробованного, и иногда находил, несмотря на стандартный ассортимент.

Или же просто гулял, мотался по городу, лазая по музеям, галереям, антикварным лавкам. Вначале было непривычно видеть, что все эти произведения искусства, раритеты, редкости, столь ревниво и тщательно охраняемые прежде, теперь вполне доступны, но затем привык. Будь у него хоть какой-нибудь стимул, он мог бы собрать любую художественную коллекцию, но разве имелся теперь в этом хоть малейший смысл? Впрочем, несколько клинков из салона холодного оружия он всё-таки домой прихватил, – мальчишеская любовь к мечам и кинжалам, как выяснилось, никуда не делась.

Любил он побродить и по большим универмагам и торговым центрам. Хотя большинство вещей были уже бесполезны для него, тем не менее удавалось иногда найти что-нибудь интересное – какие-нибудь необычные часы, нож из хорошей стали, удобный фонарик.

Захаживал иногда и в отделы одежды, чтобы сменить внешний образ – для разнообразия. Рыжий, как правило, сопровождавший Андрея в прогулках, после этого лишь недоверчиво фыркал и косился на новый, непривычно пахнущий наряд хозяина.

Немало времени проводил он в библиотеках, особенно в областной, копаясь в ее хранилищах в поисках нужных книг, просиживая часами в читальных залах за подшивками научных журналов. Хоть дело это было, по сути, уже и прошлое, но достижения наук, и естественных, и гуманитарных, его интересовали всегда. В суете же прежней жизни, то работая, то ища работу, этот интерес удовлетворять в полной мере не удавалось. Да и как книжная душа он всегда хорошо чувствовал себя в тиши библиотечных стен и книжных полок. С особым вниманием, помня о замышленном путешествии, изучал он географические справочники и туристические проспекты, мысленно прикидывая маршруты. И запасся атласами автодорог – дороги-то ведь никуда не делись.

Определился он, кстати, и со способом путешествия. Хотя по городу он разгуливал вначале пешком, а затем догадался взять в «Спорттоварах» велосипед, для дальнего пути он выбрал мотоцикл с люлькой. Как гуманитарий по складу ума, Андрей был весьма далек от техники и машину ни водить, ни даже завести не умел. Целые, нетронутые автомобили он, конечно, находил и на стоянках, и во дворах, и в автосалонах, но они, как правило, оказывались или заперты, или без ключей. И ничего с ними Андрей сделать так и не смог, сколько ни мучался, – не хватало ни знаний, ни умений, ни технической смекалки. С мотоциклами же, как с техникой попроще, ему в юности, когда все сверстники буквально помешались на них, сталкиваться приходилось. И представление, как завести и управлять, у него имелось. Будучи у дядьки в деревне, ему не раз удавалось упросить того дать покататься на стареньком «ижаке» с дребезжащей люлькой по сельским проселкам. Теперь ему это очень пригодилось.

Нашел он на авторынке «Иж» с мягкой люлькой, более или менее новый, судя по пробегу, заправил бензином, слитым с соседних автомобилей, и, немало помучившись, с горем пополам всё-таки завел его. А затем пробивался по улицам, запруженным разбитым транспортом, большей частью по тротуарам, но мотоцикл к дому отогнал. И поставил под навес, накрыв для пущей сохранности тентом – до весны.

С того же дня, полазав по книжным лавкам, засел он за соответствующую литературу, решив восполнить пробелы в знаниях. И Рыжий с удивлением порой наблюдал из-под крыльца, как часами просиживает хозяин под навесом рядом с «ижаком», на корточках, с книгой в руке. Как напряженно морщит лоб, листая руководство по эксплуатации, как старается разобраться в хитросплетениях трубок, креплений, деталей, пытаясь соотнести читаемое и зримое. Экспертом по мотосредствам Андрей, конечно, не стал, но какую-нибудь простенькую неисправность, случись она в дороге, починить, наверно, сумел бы. Так что подготовка к путешествию с этой стороны велась полным ходом.

Ближе к весне стал он задумываться и над другими проблемами, – например, бродячие собаки поневоле навели на мысль об оружии. Надо сказать, собаки, как исконно дворово-бродячие, так и бывшие хозяйские, быстро дичали в условиях обезлюдевшего города и постепенно сбивались в далеко не безобидные стаи. Возглавляемые, как правило, бывшими хозяйскими из агрессивных, бойцовских или сторожевых пород (ротвейлерами, овчарками и им подобными), они всё более смахивали по организации на волчьи. Со временем они стали серьезной угрозой, промышляя не только «зачистками» мусорок и рынков, но и самыми настоящими загонными охотами на любую живность, что попала в поле их зрения. Как-то он видел, как загнали в овраг и там задрали свинью с двумя поросятами, бродившими по поселку.

Это навело, правда, вначале на другую мысль – что неплохо бы и ему, сидящему на консервах, как-нибудь разжиться свежим мясцом, вкус которого он уже стал подзабывать. Но после того, как однажды поздно вечером, возвращаясь домой, он нарвался на небольшую, но лихую стаю с московской сторожевой во главе, Андрей понял – надо что-то делать. В тот же раз пришлось вначале отчаянно отмахиваться выломанным из штакетника дрыном, а затем спасаться бегством в первый попавшийся двор. Туда же, еще раньше него, юркнул и Рыжий, сразу смекнувший, что сопротивление бесполезно. Отсиживались они до утра – пока стая не ушла.

На следующий день, с опаской оглядываясь по сторонам, прихватив ножовку по металлу и лом, отправился он в ближайшую воинскую часть. И в центральной казарме разыскал оружейную комнату. Дальше – дело техники. Немало попотев, распилил замок и дверные решетки, и вскоре весь штатный арсенал мотострелковой роты, знакомый еще по армейским годам, был в его распоряжении. Выбор он остановил на АКСу, пусть и ругаемым за невысокие боевые качества, зато компактным и удобным, и СВД с ночным прицелом – для охоты.

Набив четыре «рожка» и запихнув в вещмешок пару «цинков» с патронами, Андрей отправился обратно, развлекаясь по дороге стрельбой по воронам, по бутылкам и окнам. Теперь он чувствовал себя в полной безопасности. Собаки, если где и появлялись, то сразу исчезали после первой же очереди в воздух. Не сразу привык и Рыжий. Поначалу он шарахался с поджатым хвостом при каждом выстреле и даже при клацаньи затвора, но Андрей лишь посмеивался – стерпится, слюбится.

По городу он разгуливал после этого, как и подобает человеку, – царем природы, сжимая, правда, вместо скипетра и державы – цевье «калашника». Никакие стаи, даже волчьи, вздумайся им забрести в город, были теперь не страшны. Андрей только удивлялся, как мысль об оружии не пришла в голову раньше.

С появлением оружия стало появляться за его столом и свежее мясо. На окраинных, приходящих в запустение дачах и рабочих поселках расплодилось огромное количество зайцев, промышлявших по огородам и садам, и Андрею иногда улыбалась охотничья удача. Стрелок он, конечно, был не ахти, но при стрельбе из автоматического оружия, очередями, или с оптикой, если брал СВД, этого и не требовалось. Да и побелевших к зиме русаков на грязно-слякотном фоне было видно издалека.

Хотя, надо сказать, свежее мясо он мог бы иметь и без охотничьих хлопот и в большем количестве. В частных секторах, на полусельских окраинах, где люди, несмотря на городской статус, держали скотину, свиней, птицу, при желании можно было разжиться и говядиной, и свининой. Теперь эта живность бродила бесхозной по дворам и улицам, неизвестно чем питаясь, неведомо как спасаясь от разбойничьих собачьих стай. Андрея такая мысль посещала, и один раз чуть не осуществилась.

На их улицу как-то забрела рыжая годовалая телка с бубенцом на шее, и Андрей, выглянув в окно на призывный лай Рыжего, решил, что грех упускать такой случай, если жаркое само просится на сковороду. Загнав патрон в ствол, он в одной рубашке и калошах, но с автоматом в руке выскочил на улицу. Телка вначале испуганно шарахнулась, звякнув бубенцом, но затем оглядела Андрея и признала в нем человека. И медленным шагом, не чуя опасности, подошла, чуть помахивая хвостом и шумно фыркая. Подошла и встала. И столько спокойствия, столько безмятежного доверия было в ее взгляде, что рука, сжимавшая ствол, так и не поднялась, и даже мысль о такой возможности сделалась вдруг противной. На охоте у жертвы есть хоть какие-то шансы, а здесь это смахивало на бойню – разве это честно? Выстрелив в воздух и прикрикнув на Рыжего, Андрей, не оглядываясь, развернулся и пошел в дом. С голода он не помирал, перебьется и на консервах.

После этого случая даже, скажем так, честная охота на зайцев перестала приносить удовольствие. Со временем он вообще отказался от нее, считая, что лишать жизни без необходимости, при избытке еды, мягко говоря, пижонство. Хотя вегетарианцем никогда не был и мясо любил.

Гулял он по городу иногда подолгу, но всегда старался вернуться дотемна, и не из-за собак, – как обзавелся оружием, они перестали страшить его. Просто вид прежде ярко освещенных и заполненных гуляющими, а теперь темных и безлюдных улиц зачастую вновь рождал ту самую, вечернюю тоску, глухую и безотчетную. От которой хотелось бежать не глядя, но бежать от которой было некуда. И он спешил в поселок, к дому, пусть такому же, по сути, пустому и бесприютному, как и раскинувшийся вокруг город, но всё-таки немного обжитому, согретому дыханием и живым присутствием.

Зайдя в дом, Андрей первым делом зажигал как можно больше свечей, разгоняя проникшую за время его отсутствия тьму, выгоняя ее вон, отгоняя от порога, окон, дверей. Вообще-то, освещаться можно было и электрически: в охотничьем магазине Андрей как-то запасся полудюжиной мощных фонарей. И двух-трех хватало, чтоб осветить любую комнату не хуже люстры, главное, правильно расположить. И Андрей пользовался таким освещением для чтения, подвесив фонарь над диваном, на котором обычно и читал, и спал, и мечтал-валялся, – в общем, проводил существенную часть жизни.

В остальное время он предпочитал свечи. И не из экономии – какая, к черту, экономия, когда все запасы города в его распоряжении? – а, скорее, из любви к старине. Андрею не раз приходило в голову, что он поздно родился. Конечно, то была чистой воды литературщина, порожденная книжными представлениями, но ему всегда хотелось пожить этак в веке восемнадцатом-девятнадцатом с их неторопливо-созерцательным, как казалось, философическим образом жизни. И свечи по вечерам были частью той ушедшей жизни, к которой хотелось прикоснуться, – частью мечты и отблеском прошлого.