Читать книгу "Сказки о разном"

– Блин, поймаю Балабина, специально отведу в поликлинику и носом Дягтерева ткну! – глаза Сашки запальчиво сверкнули. – Пусть попробует отличить от живого! – и он вдруг рассмеялся. – Слушай, а ведь Балабину круто повезло, что вскрытия не было! Представляешь? Прямо по анекдоту: «вскрытие показало, что причиной смерти стало вскрытие…» Они ведь, говорят, сразу от горла до паха рассекают, чтоб не возиться долго. Кстати, – и Сашка посерьезнел, – я вот покопался на выходных в инструкциях, положениях о вскрытии, ну, чтоб самому знать, потому что не в первый раз сталкиваюсь. Так вот, лапшу тебе, думаю, вешал Дягтерев. Должны были они Балабина вскрывать, скончался-то он скоропостижно, быстро и сразу. До этого нормальный ходил, и не старый такой уж, даже вон жениться заново собирался. Таких иногда сразу на СМЭ77
  Судебно-медицинская экспертиза


[Закрыть] отправляют, – кто знает, может, его отравили? Инфаркт по лицу, наверно, ведь не определишь, это же сердце надо вскрывать. А что до этого приступы были, ничего не доказывает: если у меня инфаркт раз случится, я что, не могу от чего-нибудь другого помереть? Прохиндей этот твой Дягтерев! Скорее всего, решил по дружбе Балабиной помочь. Они же, как слышал, друзья молодости. Наверно, волочился когда-нибудь за ней, пока Балабин не появился, вот, верно, и снюхались. Балабина-то, помнишь, зять ее рассказывал, торопилась всё до Кулаковой успеть, а главврачу нашему бутылку коньяка хорошего занеси и хоть весь морг выноси – разрешит. Ты же знаешь, как у нас всё это делается, это же деревня, колхоз непуганый! Вон в августе мужик один с района в хирургии нашей почти сразу после операции скончался, и что? Отдали родственникам без вскрытия, чтоб быстрей похоронили, а не то, не дай бог, выяснится, что ему чего-нибудь не того вырезали. Все вон кричат: а, менты, менты, мафия в погонах! Какая мы, к черту, мафия! Вот врачи, ну, еще там судьи, прокуроры – это вот мафия: попробуй кого-нибудь привлечь! На нас же любая собака нажаловаться может, бегай потом, доказывай, что ты не верблюд. А алкаша какого-нибудь утихомиривать будешь, мало что сам по башке получишь, так еще «под статью» подведут – за «превышение» или «злоупотребление». А с медиков как с гуся вода – потому что решать, правильно или неправильно лечили, будут такие же медики. И друг друга они всегда покроют, потому что знают: завтра сам там же может оказаться. Рука руку моет.

Закончив со следом, мы вышли на улицу, решая, как быть дальше. Сошлись, что в первую очередь надо бы разыскать Кулакову и попробовать осмотреть дом.

– Пошли на работу ей позвоним откуда-нибудь, – предложил Сашка и направился к соседнему дому узнать, у кого ближайший телефон, но нам повезло: у них и был ближайший.

Покосившись на Сашкину форму, хозяйка, полная женщина лет сорока пяти, впустила нас позвонить. С Кулаковой, однако, переговорить не удалось: как вежливо ответили с того конца провода, на работе Вера Михайловна сегодня не появлялась и не звонила, хотя и должна была выйти; что с ней – неизвестно.

– Так вам Вера нужна? – спросила хозяйка. – Она в больнице.

– В больнице?

– Да, в субботу чего-то ей поплохело. Прибежала, бледная вся какая-то, колотит всю, говорит, давление подскочило. Попросила «скорую» вызвать. Я и вызвала. Те приехали, осмотрели и забрали. Попросила только сходить дом закрыть, а то, говорит, открыто всё настежь.

– А когда это было, точнее не можете вспомнить? – Сашка напрягся и подался вперед. – Во сколько?

– Да к вечеру уже дело шло, – она пожала плечами, – в часу шестом где-то.

– Так! – и Сашка посмотрел на меня. – Видишь, совпадает!

Да, время приблизительно совпадало, – я помнил показания Мартынова. Сашка вскочил и прошелся по комнате.

– Вот что, Кость, – он поднял голову, – давай вначале в отдел зайдем, зарплату получу, а оттуда сразу в больницу. Может, подбросит кто-нибудь. Но Кулакову нам сегодня по любому надо увидеть!

Так и сделали. Поблагодарив соседку Кулаковой, мы отправились в райотдел, где нас ожидали еще более удивительные новости. Поднявшись на второй этаж, в бухгалтерию, мы столкнулись в коридоре с Борисычем, – тот торопился к начальнику.

– О, Кость, ты где бегаешь? – Борисыч на ходу поздоровался со мной, с Сашкой. – Зайди ко мне, я подойду сейчас. Балабин нашелся!

Мы остановились как вкопанные. Надо было видеть, как разочарованно вытянулось Сашкино лицо, – ведь он так хотел самолично разыскать его! Но с меня, если честно, – как гора с плеч. Вроде бы как я отвечал за дело и не скажу, что верил в успех.

– Балабина дочь звонила, – торопливо пояснил Борисыч, – зашли в зал сегодня, а он там лежит.

– Где? – в один голос воскликнули мы.

– В гробу, – Борисыч удивленно воззрился на нас. – Где еще покойнику место?

И, уже не обращая внимания на наши отвисшие челюсти, побежал в приемную. Для Сашки это, конечно, был удар, но не в меньшей степени поразился и я. Всё-таки за сегодняшнее утро, особенно после объяснений Мартынова, найденного следа и внезапной болезни Кулаковой, причем хорошо согласовывающихся, я как-то незаметно уверился, что Балабин жив, но по непонятным причинам где-то скрывается. Забыв о зарплате, Сашка последовал за мной. Скоро вернулся и Борисыч.

– В общем, так, Кость, – с хода начал он, – берешь машину, начальник в курсе, Сашку вот заодно возьми, туда, наверно, всё равно едет. Заезжаете по пути в морг, хватаете первого попавшегося потрошителя, там дадут, уже согласовано, и дуете в Желудевку, к Балабиным. Там делаете осмотр по полной программе, подробный, Черевченко тебе дадим, отщелкаете всё. Трупы когда-нибудь осматривал? Нет? Ничего страшного, сам не изобретай только ничего, медик поможет, под его диктовку запишешь всё, а тело потом сразу в морг. С прокурором, главврачом я договорился, сделаем всё тихо-мирно: заявления не было, жалоб, прокурор пообещал, не будет, на СМЭ поэтому ничего направлять не будем. Это же время займет, да и морока лишняя, – отправим на обычное вскрытие. И если всё там нормально, без криминала, отдаем родным и концы в землю! – он махнул рукой. – Надоело просто ерундой всякой заниматься! Тут с разбоем этим никак не разгребемся, из УВД уже звонили, генерал, говорят, на личный контроль поставил, а тут бегай, покойников ищи! В общем, задача ясна? Тогда вперед!

Задачу была ясна, а Сашка, конечно, увязался со мной (правда, и в бухгалтерию успел забежать за зарплатой). Потом заскочили по пути в морг и забрали оттуда «потрошителя», как называл Борисыч патологоанатомов. «Потрошитель» оказался на удивление веселым и жизнерадостным дядькой и пробалагурил всю дорогу. Вскоре мы въехали на тихие желудевские улочки, серые от непросыхающей грязи.

У калитки Балабиных нас встречала только Ирина с заплаканными глазами. Из летней кухни слышались чьи-то то ли всхлипывания, то ли кашель, но никто оттуда не вышел.

– Там он, дома, в зале лежит, – глухим голосом буркнула Ирина, избегая почему-то прямого взгляда. – Проходите.

Но сама остановилась, не доходя порога.

– А вы? – я вопросительно взглянул. – Хозяева должны присутствовать при осмотре, мало ли чего.

– Не пойду я туда! – отскочила она как ошпаренная и, отвернувшись, зашмыгала носом. – Земля у него на ботинках свежая, и… и улыбается.

Мы недоуменно переглянулись. Но тут из кухни торопливо, в шлепанцах на босу ногу, выскочил Павел.

– Я покажу всё, побуду с вами, не беспокойтесь, – и, приобняв жену, подтолкнул ее к кухне. – Иди с мамой побудь пока, я провожу их.

Если какие-либо сомнения в смерти Балабина до этого и были, то они сразу развеялись, как только вошли в дом, даже еще не увидев покойника: в воздухе стоял сильный трупный запах. Даже патологоанатом в первый момент закашлялся, и осматривать помещение пришлось, зажав нос, время от времени выскакивая во двор отдышаться.

– В зал проходите, – сопровождавший нас Павел морщился, но не показывал виду, – там он, в гробу.

Увидев покойника, я вздрогнул и понял, о чем говорила Ирина. Лежал он правильно и ровно, но гримаса, что застыла на лице и обнажила неровные потемневшие зубы, действительно, чем-то напоминала улыбку. И производила весьма неприятное впечатление, по крайней мере неподготовленного человека могла и напугать. У медика, конечно, сразу нашлось готовое объяснение, мол посмертное расслабление лицевых мышц и тому подобное, но, насколько я понял, у медиков всегда на всё есть ответ. Сашка же молча кивнул на ботинки покойного, с плоским каблуком и поперечными полосками, на подошвах которых комками налипла явно свежая грязь, еще даже влажная.

– Вот, – негромко вздохнул Павел, – сегодня Ирка зашла из серванта сервис взять, а он тут лежит. Гроб мы не убирали, надеялись, что найдут скоро, дверь только прикрывали, но как он сюда попал, ума не приложу. Спали все дома, дверь на ночь входную закрывали, никто ничего ночью не слышал, окна целые.

И он беспомощно развел руками. Сашка тем временем, невзирая на запах, осмотрел обувь покойного и аккуратно счистил землю с подошв в конверт.

– Ботинки изъять надо, – вручив конверт, шепнул он мне на ухо. – Или Черевченко скажи, чтоб слепок сделал.

Черевченко ходил вокруг с фотоаппаратом, но, услышав последнюю фразу, нетерпеливо отмахнулся – потом, потом! А медик натянул резиновые перчатки и жизнерадостно улыбнулся мне, словно приступая к праздничному пиршеству.

– Ну что, молодой человек, приступим? Бумага, ручка под рукой? Готовы? Итак, пишем: осмотром обнаружен труп мужчины пятидесяти – пятидесяти пяти лет…

Осмотр трупа времени занял немало, но ничего существенного не дал – признаков насильственной смерти обнаружить не удалось. Сашка облазил дом, двор и всю прилегающую территорию, но также безрезультатно – следов проникновения, как и в первый раз, не было. Ничего не дали и опросы соседей – никто ничего не видел, не слышал, собаки ни на кого не лаяли и не выли. И, забрав тело, мы отправились восвояси. Настроение почему-то после выезда испортилось – не люблю покойников и даже после кратковременного общения с ними всё вокруг становится противным. Особенно когда весь день после этого мерещится этот ужасный запах, – как только люди в моргах работают?

* * *

В следующий понедельник меня с утра вызвал Борисыч.

– Ну что, Кость, готов к труду и обороне? – нещадно дымя, перекладывая попеременно сигарету из руки в руку, он деловито-небрежно разбирал груду папок, что высилась на столе. – А то у меня для тебя дела вот накопились.

Поглядев на массу бумаги, я поежился.

– Ну, у меня еще вот по Балабину… – начал было я нерешительно, но Борисыч сразу перебил:

– Про Балабина можешь забыть, – всё, материал закрыт. Я тебе не говорил, медики еще в пятницу заключение дали: острый инфаркт, как и предполагалось, всё чисто, без криминала. Тело родным уже выдали, – наверно, и похоронили уж. Жаловаться вроде никто не должен, так что забудь.

– А время? – заволновался я. – Дату смерти определили? Это же, может, самое главное!

Борисыч пожал плечами и бросил окурок в банку на столе.

– Говорят, что, судя по гнилостным изменениям, скорее всего, недели две назад, в начале октября. Но точнее сказать не могут, времени прошло немало. Да и не обязаны, это же не СМЭ, а обычное вскрытие. Это они уж сами, из чистого любопытства, вычисляли. Так что, скорее всего, второго октября и помер.

– А где же он неделю был? А следы? А земля на ботинках?

– Кость, полегче чего-нибудь спроси! Да и не наше это дело! – он с досадой отмахнулся. – Запомни: мы работаем по заявлениям или установленным фактам. Заявления здесь нет, состава тоже – какие к нам претензии? Мы же не НИИ какое-нибудь, а орган следствия! Забудь всё, выкинь из головы. Я тебе лучше вот материальчик интересный подкину, начальник отписал, – и Борисыч, достав несколько подколотых бумаг, каверзно улыбнулся. – По Желудевке, кстати, опять. Там у некой, э-э… – и он заглянул в листок, – Бочкаревой Марии Тимофеевны кто-то повадился кур воровать, мол уже не в первый раз. Пишет, что это алкаши какие-то местные, фамилии тут есть, собаку так надрессировали. Ничего, да? Вот и поработай. У тебя же по кражам дипломная? Материал как раз наработаешь – случай из практики! Профессора это любят, да и Сашка, если что, поможет, он там уже освоился. И сразу скажу: попробуй сделать отказной по малозначительности, хорошо?

Что я мог ответить? Я кивнул. Борисыч широко улыбнулся.

– И ладненько. Тогда с песнями вперед! Это же куры, не покойники! С ними проще…

06 августа 2002г.

«Последний робинзон»

I

Андрей проснулся в тот день поздно – книжка оказалась увлекательной, и закончил он ее далеко за полночь, а книгочеем он был с детства. Да и куда торопиться безработному? Но он еще не знал, что ждет впереди, хотя ничего особенного день этот, обычный сентябрьский день, вроде бы не предвещал. Только почему-то не было воды и света уже с утра, так что умываться пришлось из-под ковша.

Андрей выдавил остатки зубной пасты и с грустью посмотрел на пустой тюбик – сплошные расходы. И швырнул его в мусорное ведро. Кто, вообще, эти деньги придумал? Он ожесточенно драил зубы. Жили же вон первобытные, и ничего, даже на мамонтов охотились. А тут за квартиру плати, долги отдай, да и вообще жить на что-то надо тоже. Андрей на мгновенье остановился. А надо? Он пристально посмотрел в зеркало и чему-то усмехнулся. Наверно, надо. И продолжил туалет. Надо, не надо, но так у него получается – жить. Он прополоскал рот и вытерся. Для кого-то жизнь – радость-страдание, для кого-то – инстинкт самосохранения, а у него – привычка. Говорят, привычка после двадцать первого дня вырабатывается, а он всё-таки поболее пожил. Да и, вообще, человек ко всему привыкает, тем более – жить. Где же денег взять?

Невеселые мысли не покидали и за завтраком, и, только поставив посуду в раковину, он обратил внимание на необычную для субботы тишину в доме и за окном. А дом был старый, набитый коммунальными квартирами с их вечными дрязгами, ссорами и непременными гулянками по выходным. И за соседним зданием – главный проспект города, его центральная магистраль с незатихающим потоком машин, но сегодня словно что-то случилось – ни стука, ни звука, ни скрежета тормозов. Он выглянул в окно – день солнечный, но во дворе – пусто, ни души. Лишь носился за голубями Рыжий, любимец детворы, еще почти щенок, беспородный, но веселый и неугомонный. Андрей хмыкнул. Дрыхнут, что ли, все? И засобирался на рынок – кончалась картошка, основное блюдо его меню. Перед уходом пощелкал выключателем, но света всё не было, – он еще не знал, что такого света больше и не увидит. За холодильник он не беспокоился – тот уже неделю стоял пустой.

За углом, у выхода из двора, стояли три телефонных будки. К ним Андрей и направился, собираясь обзвонить друзей-приятелей, у которых обычно занимал денег, – своего телефона у него не было. Но его ждало разочарование – все три таксофона не работали, хотя до этого звонил с них постоянно. Подергав рычажки, а не было даже гудков, подув в трубки, наконец постучав по корпусам, Андрей понял, что придется идти еще и на почту, – других автоматов поблизости он не знал.

Но до почты он так и не дошел. Выйдя из-под арки, он потрясенно застыл: проезжая часть проспекта, а местами и тротуар были загромождены разбитыми, столкнувшимися, перевернутыми машинами. Казалось, кто-то устроил гигантское автопобоище: вот «КАМАЗ» смял старенькую «шестерку», рядом опрокинулась «Газель», а чуть далее – врезавшаяся в столб «Audi». И самое поразительное – вокруг ни души! Обычно многолюдный проспект, с непрекращающимся движением, с веселым шумом баров и кофеен был тих и пустынен. Лишь ветер гонял сухую листву по тротуарам, и поблескивало солнце в стеклах и на полированных боках брошенных автомобилей.

Нереальность, абсурдность открывшейся картины так потрясла Андрея, что, всё еще отказываясь верить, он тупо обошел несколько машин, а ряды их тянулись насколько хватало глаз, и, пораженный, опустился на бордюр. Он ничего не понимал: ни в машинах, ни рядом, ни вокруг никого не было – ни пострадавших, ни их следов. Но ведь здесь уже проходу не должно было быть от милиции, врачей и зевак! Ведь это могло произойти только совсем недавно, только утром – вчера ведь всё было нормально, а ночью такого движения не бывает даже на проспекте! И где, вообще, все?! Где люди, черт возьми?!

Он бросился к ближайшему магазину, рывком распахнул дверь и остановился как вкопанный: никого – ни в зале, ни за прилавками. Он рванулся в подсобку, но пусто было и там. Пусто было и в стоящем напротив доме быта, и на огромном, прилегающем к нему крытом рынке. Бесконечные прилавки с аккуратно разложенными товарами, но без продавцов и покупателей ошеломили Андрея.

А когда он вбежал в холл возвышавшегося за рынком торгового центра, то понял – что-то, действительно, стряслось, что-то страшное и необъяснимое: один из лучших в городе ювелирных салонов, что располагался на первом этаже, был пуст и безлюден. Безлюден, как и всё вокруг, но сотни золотых и платиновых колечек, цепочек, сережек, сотни драгоценных камней в дорогих оправах тускло поблескивали из-под витрин, на стендах – безо всякой охраны. Андрей оглянулся и попробовал приподнять стекло витрины. Стекло легко поддалось, но ни воя сигнализации, ни криков затаившихся в засаде охранников он не услышал. Впрочем, сигнализация, наверно, и так отключена – и время дневное, рабочее, и свет отрубили, возможно, во всём районе, но что это меняет? Не могли же хозяева бросить всё?! Может, он спит?

Растерянный и обескураженный, он как в тумане подошел к кассе. Из аппарата торчал пробитый, но не оторванный чек, на тарелочке для сдачи лежало несколько пятирублевых монет, а из приоткрытых ячеек самой кассы выглядывали пачки купюр. Даже вид денег, составлявших основной предмет его невеселых дум в последнее время, а работу он потерял еще летом, два месяца назад, не вывел из тупого оцепенения, в котором пребывал. Что случилось? Война? Эвакуация? Он оглянулся – непохоже. Было впечатление, что люди только что вышли отсюда, – на соседнем прилавке лежала даже чья-то дамская сумочка.

Взгляд задержался на торчавшем чеке, – Андрей медленно, словно в раздумье, оторвал его. ООО «Гемма», ИНН, ага, дата – число стояло сегодняшнее, двадцать третье сентября, даже время пробито – 10.54. Он поднял глаза и наморщил лоб. Так, встал он около четверти двенадцатого, и света, воды уже не было, что, конечно, связано со всем этим. Значит, тогда всё уже произошло? Но что могло случиться за двадцать минут? Эпидемия, мор, химическая атака? Но где же трупы? И он же ведь живой! Или он ошибается? Может, это дух, его неприкаянная душа бродит по местам прежней жизни, – например, в наказание за неверие, а он всегда был неверующим. Андрей потрогал себя и хрипло рассмеялся. Нет, духом он еще не стал, хотя в сверхъестественное поверить уже почти готов. Может, всё-таки спит? Он ущипнул себя, для проформы, сам прекрасно зная, что это не так, – слишком уж ясным и четким воспринималось всё.

Куда все могли деться? Андрей вышел из торгового центра и, запрокинув голову, прислушался. Тихо было до непривычного, на многие километры вокруг: ни грохота проходящих вдалеке поездов, ни перестука трамваев, ни ровного и монотонного, как шум моря, почти неощущаемого в обычное время, но несмолкаемого гула городской жизни. Гула почти неощущаемого, но отсутствие которого замечаешь сразу, оказавшись где-нибудь на природе или в деревне, но Андрей был в городе.

Он потер лоб. Неужели просто так, без следа, без причины, за двадцать минут мог исчезнуть миллион человек?! Неужели он один в целом городе?! В это не хотелось верить, в это было страшно поверить, это не укладывалось в голове. А если… И Андрей застыл, пораженный еще более страшной мыслью. Нет, этого не может быть, нет. Он помотал головой, отгоняя внезапно возникшую мысль, от которой неприятно засосало под ложечкой.

– Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда, – вслух сказал он сам себе, словно делая этим утверждение более весомым, но сам беспомощно, с тоской заозирался. – Эй, есть тут кто? Отзовись!

Но никто не отозвался, – всё вокруг молчало, лишь из-за пивного ларька неторопливо вылез грязный тощий пес и, отряхнувшись, широко зевнул. Андрей вдруг хлопнул себя по лбу и бросился назад в торговый центр. Как же он сразу не додумался! Ведь это же легко проверить!

Найдя электротехнический отдел и набив карманы батарейками, Андрей помчался домой. У него же радиомагнитола есть! Которая и без сети может! В квартире он на всякий случай пощелкал выключателем – света, конечно, не было, – и, не разуваясь, не раздеваясь, бросился к радиомагнитоле. Торопливо вскрыв заднюю крышку, он, волнуясь, но тем не менее осторожно и аккуратно вставил батарейки в гнезда. Вытер испарину со лба и со страхом-надеждой передвинул тумблер с «TAPE» на «RADIO», одновременно прибавив громкости. Передвинул и застыл: в комнату ворвался ровный хриплый шум, хотя точно помнил, что вечером, прослушав новости, настройки больше не трогал!

Андрей в отчаянии завертел настройкой вправо-влево, переключая диапазоны, вертя антенной во все стороны, прибавив звук почти до максимума, но – бесполезно. FM, AM – везде его встречал всё тот же однообразный и монотонный шум – «белый» шум, шум пустого, молчащего эфира! Андрей, как был в обуви и одежде, ничком повалился на кровать. Он один! Один в целом свете! Но разве такое может? Может, он сошел с ума? Он резко вскочил и расхохотался. Конечно, это же галлюцинация, бред, наваждение! Он болен, ему всё ведь причудилось! Он выскочил во двор и заорал:

– Эй, вы, кто-нибудь! Слышите, я сошел с ума! Я сумасшедший!

Он бегал по улице, он кричал, пел, свистел, он умолял, взывал откликнуться. А потом стал бить витрины, стекла в домах, в глубине души надеясь, что сейчас, вот сейчас раздадутся крики возмущенных жильцов, что схватят его крепкие руки, а затем люди в белых халатах или серой форме – неважно, главное, люди! – отвезут куда следует. Но ни возмущенных криков, ни белых халатов всё не было. И вообще никого. Лишь пустой город молчаливо и равнодушно взирал на его юродства темными окнами и провалами подъездов, лишь пустой город и такое же пустое небо над ним. Он плохо помнил, как добрался до квартиры, – не раздеваясь, он рухнул на кровать и пролежал так, наверно, не один час.

Вначале в голове зияла только пустота. Он лежал, тупо уставившись в стенку, но ее словно не видя, ничего не понимая, не соображая. Он не мог ни о чем думать, и только одна мысль билась в нем – один… один в городе… один на белом свете…

Вообще-то, Андрей был, если так можно сказать, человеком не без странностей. И в прежней жизни являл не то чтобы уж совсем отшельника и нелюдима, но в силу, может, излишней застенчивости казался малообщительным и замкнутым. Будучи человеком еще молодым, он жил один и одиноко. И редко ощущал потребность в общении, в людях вообще, вечно погруженный в книги, что составляли одну из главных радостей его жизни, в свои, ведомые только ему, мысли, чувства, мечтания. Немногочисленные друзья, которые всё-таки имелись, так как поддержать компанию при желании и настроении он умел, не всегда понимали его, его поступков, их мотивов, образа жизни в целом. Испытав несколько разочарований и неудач на личном фронте, с какого-то момента он словно перестал ощущать потребность даже в женщинах, привыкнув жить анахоретом.

Зачастую ему казалось, что мог бы вполне счастливо прожить и на необитаемом острове, но теперь, волею судьбы оказавшись, действительно, в полном одиночестве, он ощутил только ужас, ужас и пустоту. Люди, чье каждодневное присутствие рядом он порой и не замечал, а если и замечал, то лишь как фон собственной жизни, собственных мыслей и чувств, стали вдруг нужны как воздух, необходимость которого ощущаешь, только когда его не хватает. Без фона терялся и главный образ, его личное «я», а он всегда был эгоцентриком, его бесценная душа, – всё расплывалось в бесформенное и аморфное нечто, грозящее хаосом и небытием.

Считая себя самодостаточным, ни от кого не зависящим, он теперь понял, сколькими невидимыми и неощутимыми нитями был связан с другими. В этот момент он почти физически чувствовал их отсутствие, даже тех, кого никогда не знал, кто был далеко или совершенно безразличен ему. Он кожей ощущал, что их нет, нет и на другом конце города, и на другом конце земного шара, – их отсутствие взывало мировой тишиной, тишиной пустого молчащего эфира, зияло провалом в никуда, в ничто. Человеческий мир, такой привычный, уютный, обжитый, заменявший и заслонявший мир остальной, исчез бесследно. И казалось, что зашаталось небо над ним, и разверзлась пропасть под ногами. И холодные космические ветры, ветры космических пустынь, ворвались в город и сорвали Землю с орбиты, швырнув ее в бездну, во мрак и холод беспредельного. И он лишь в ужасе вжимался в подушку, ощущая, что один он пред лицом вечной пустоты, ее страшным и бессмысленным ликом, что потерялся он с планетой в бесконечных просторах чужого и чуждого, прежде неведомого ему мира – мира без людей.

Он пролежал так, наверно, не один час, и только когда за окном потемнело и по стеклу забарабанил дождь, Андрей очнулся. Тяжело вздохнув, он приподнялся и сел. Что теперь делать? Как жить? И жить ли вообще? Вечерние сумерки, крадучись, вползали в комнату, заволакивая ее полумраком. На улице равнодушно шумел дождь и противно скрипели вязы, раскачиваемые ветром. И вместе с этими серыми сумерками, заунывным скрипом вползала в его душу тихая тоска, тоска по живому лицу, живому голосу. И так она его сдавила, что, не выдержав, выскочил он во двор и, несмотря на дождь, забегал в поисках Рыжего, – тоже ведь душа живая.

Нашелся Рыжий быстро. Услышав свое имя, он осторожно выглянул из крайнего подъезда, где обычно и ночевал, но выходить под дождь не захотел, а нерешительно затоптался в дверях, с надеждой глядя на Андрея, виновато виляя хвостом, – извини, мол, барин, мокро ведь… Андрею сразу полегчало.

– Ах ты, сукин сын! Ах ты, морда рыжая! – подойдя и присев на корточки, он ласково гладил щенка-подростка. Тот сразу лег на живот, жмурясь от удовольствия, не переставая, однако, хитро поглядывать из-под приспущенных век лукавым глазом, помахивая хвостом, выражая полную покорность и преданность. Андрей рассмеялся.

– Ах ты, шельма! Жрать хочешь, да? Ну пошли, пошли, перекусим чего-нибудь…

Андрей поднялся и понял, что страшно проголодался и сам.

У всякой медали, даже самой плохой, есть сторона оборотная, – Андрей еще раз убедился в справедливости этой банальной истины, когда зашел в ближайший супермаркет. Поневоле став Робинзоном, как минимум, в пределах города, он стал хозяином и всех его неисчислимых богатств. Правда, большая их часть – деньги, сложная техника – утеряла ценность из-за полной бесполезности или невозможности использования. На что годен сверхнавороченный компьютер без электричества? Но многое могло еще пригодиться.

Когда он понял это, стоя в торговом зале, понял, что все эти деликатесы, разложенные на витринах, всё разнообразие гастрономии – к его услугам, то испытал нескрываемую радость. Неужели «прощай, экономия»?! А в последние месяцы приходилось экономить буквально на всём, не зная, когда сумеет найти работу или, по крайней мере, занять денег.

Радость была, скорее, даже детской – кто в детстве не мечтал хотя бы раз оказаться в магазине, где можно брать всё без денег, просто так? Не то чтобы он уж и впрямь жил впроголодь, как потерял работу, – нет, ел он досыта, но очень однообразно и не очень вкусно (вареная картошка и пшенка на воде каждый день могут осточертеть кому угодно). По ночам он видел во сне жареное с лучком мясо, а днем порой часами мечтал, как чудесным образом выиграет в лотерею и пойдет в магазин. Теперь всё оказалось явью, хотя явью, скорее, пугающей, но, опьяненный мыслью о предстоящем ужине, Андрей словно забыл и о вымершем городе, и о недавнем отчаянии. Говорят, даже приговоренные к казни радуются последнему ужину, а Андрей был еще жив.

– Ну что, Рыжий, коммунизм подкрался незаметно? Гуляем? – он вытащил с витрины палку копченой колбасы и, радостно улыбаясь, бросил псу. – Или лучше ветчинки? А может, ты курочку предпочитаешь?

Рыжий предпочитал всё. Не веря своему счастью, он кругами носился по залу, роняя и вновь подхватывая то ленту сосисок, то окорочка, притворно рыча и лая на Андрея от избытка нехитрой собачьей радости. Не отставал от него и Андрей. Выбрав пакет побольше и покрепче, а поужинать хотелось всё-таки дома, в привычной обстановке, с удобствами, он стал методично набивать его съестным. Правда, брать пришлось только готовые продукты, – он помнил, что поварничать не на чем (газа тоже не было), – но яств хватало и без этого.

Вначале он прошелся по мясным прилавкам, сообразив, что при отключенных холодильниках и плюсовой температуре мясо долго не пролежит. Взяв всего понемногу – по палочке сервелата, салями, по куску ветчины, буженины и прочих деликатесов, – он отправился к молочным полкам, где затарился йогуртами, сырками, сгущенкой. В рыбной секции добавил несколько баночек икры – красной, черной, щучьей. В кондитерскую решил зайти на следующий день – ему ведь торопиться некуда, за ночь со сладким ничего не случится, а сегодня хотелось прежде всего мяса. Перед уходом заглянул еще в ликероводочный отдел и выбрал бутылку дорогущего французского вина в темно-золотистом фигурном стекле – просто так, скорее из любопытства, так как к спиртному, даже самому хорошему и изысканному, относился равнодушно. И в сопровождении Рыжего пошел домой – с полным пакетом в одной руке и пачкой тающего мороженого в другой.

Ужин выдался на славу, даже с долей романтики – при свечах, что остались с весны, когда в одну не очень прекрасную ночь неизвестные, но от этого не менее нахальные злоумышленники посрезали в квартале провода и оставили микрорайон без света почти на сутки. Ужин выдался царский, правда, Андрей думал, что съест гораздо больше, однако наелся он на удивление быстро, и пришлось затем лишь с сожалением смотреть на ломившийся от яств стол. Как человеку не избалованному, ему всегда становилось досадно, когда есть еще можно, когда есть еще много, но уже и не лезет, и, самое обидное, не хочется. Поэтому до отвала в тот вечер наелся Рыжий, взятый вроде как бы уже в дом и признавший Андрея хозяином. Неплохим оказалось и вино – приятным и легким, хотя понять, что оно стоит таких денег, было трудно: вино как вино, пусть и хорошее. Впрочем, в вине он не разбирался. После всех излишеств – выпитого и съеденного – Андрея быстро потянуло ко сну. Так прошел первый день его новой жизни.