Читать книгу "Мертвецам не дожить до рассвета. Герметичный детектив"

– Как же нет, есть парочка книжек, – радостно ответил Степан Тимофеевич.

Они прошли в его покои. Там возле кровати стоял комодик, на котором лежала приличная стопка книг, но перед тем, как допустить к этой куче Егора, хозяин спешно выдернул одну и закинул её в шкафчик. Скрытность смотрителя не укрылась от взгляда Егора, но лезть не в своё дело он не стал.

Егор принялся перебирать книги; подборка книг в этой стопке была странная. Сверху лежала книга незнакомого автора с рассказами, за ней – эзотерическая книга Авраама Синопского «Звёзды. Карты. Жидкости и дым», ниже неё сборник стихов Гумилёва 1908 года – «Романтические цветы», затем опять книга Синопского «Путь в Абадон Шеол», рассказы Гоголя, Ветхий Завет, книга Андре Лемана «Монастырь Сентенвиль» и научный сборник «Воздействие химических веществ на человека». Егор уже хотел остановиться, отложив в сторону стихи Гумилёва, но, задев нижнюю книгу рукой, он почувствовал что-то непривычное. Подняв сборник «Воздействие химических веществ на человека», он обнаружил под ним инкунабулу на латинском языке. Егор прочитал желтоватую надпись, выведенную на кожаной обложке: «Egidius. Monachus ex Thuringia».

Стоило ему только прочитать название, как руки его покрылись потом, а всё тело слегка задрожало. Это был благоговейный трепет.

– Откуда «это» у вас? – еле сдерживая себя, спросил Гай.

– Это? – удивился станционный смотритель. Его лицо выражало растерянность и недоумение. – …это …от …барина. От нашего барина Дмитрия Олеговича, – уже более уверенно, без пауз закончил Степан Тимофеевич.

– Это же редчайшая книга! – воскликнул Егор Гай. – Я посмотрю её?

Станционный смотритель был необычайно взволнован и не мог ни на что решиться, но интерес солдата был выше и он, взяв с собой эту книгу и стихи Гумилёва, вышел в зал.

– Смотрите, что я нашёл, – торжественно объявил Егор, вернувшись к столу.

Держа в руках, он продемонстрировал книгу.

– «Эгидий. Монах из Тюрингии», – прочитал название Гай, – это древнейшая инкунабула. Мы изучали её, когда проходили исчезнувшие книги. Вы себе представляете? Возможно, эта книга – единственный экземпляр в мире. Если, конечно, это не подделка. Но в любом случает её ценность так велика, что невозможно и представить!

Всё это Егор говорил экспрессивно, с величайшей возбуждённостью. Сначала его слушали скептически, но как только речь зашла о невероятной стоимости книги, слух сидящих тут же навострился.

– И сколько она может стоить?

– Не знаю, но в любом случае понадобится не один год, чтобы установить её подлинность и ценность!

– Подожди, так ты нашёл эту книгу у смотрителя? – спросил Братухин, показывая пальцем на стоящего в дверях Степана Тимофеевича.

– Да, – не понимая, к чему клонит командир, ответил солдат.

– А откуда она у него? – удивился Братухин.

– От барина, от …вашего дяди, – начав бойко, уже тихо закончил Егор.

– От моего дяди? А как она попала к тебе? – Братухин спросил уже смотрителя.

– Он дал мне её.

– Так уж и дал? Дай-ка мне её, – скомандовал Братухин.

Он внешне осмотрел книгу, а затем полистал страницы. Страницы были мягкие, ветхие и чуть не рассыпались под руками. Узоры и орнаменты опоясывали края страниц, а в середине вперемешку со средневековыми рисунками вились колечки латиницы.

– Написана на латыни. Ты умеешь читать на латыни? – спросил Братухин.

– Нет, – потупившись, как провинившийся, ответил смотритель.

– Ну так какого ты мне врёшь? Браток, так бы и сказал: «Украл я эту книгу у твоего дяди»… Плут плешивый.

Станционный смотритель ничего не отвечал.

– Ладно, книгу я забираю, как наследство. А что в ней написано? – бездумно листая страницы, спросил офицер Егора.

– В том то и дело, что никто не знает. Об этой книге есть только упоминание у некоторых историков и свидетелей. Они говорят, что книга эта написана о жизни одного монаха Эгидия. Его братья монахи записывали сны и видения Эгидия, его речи и откровения. А мысли его были так резки и необычны, что книгу эту, и так выпущенную в небольшом количестве, не жалея сил, уничтожала католическая церковь. И так она преуспела в своём старании, что за несколько веков книга полностью исчезла, оставив после себя лишь несколько отзывов и воспоминаний на страницах древних авторов. Говорил же этот монах о том, что к нему, якобы, явилось откровение о том, что несколько веков назад Дьявол, использовав своё коварство, убил Бога и теперь властвует как на небе, так и на земле. Сатана занял небесный чертог, и католическая церковь теперь выполняет не божьи замыслы, а сатанинские желания. Оттого-то и жгут людей на кострах, терзают в пытках, оттого и войны среди христиан, междоусобицы, мор и тому подобное. И ценность этой книги даже не в том, что этот сумасшедший нёс бред про убийство Бога. Ценность её в том, что он первый дал альтернативный взгляд на происходящие события. Он первый заявил о том, что пытки и сжигания на кострах – это ненормально. Он первый удивился войнам во славу святого Христа. Всё это, казавшееся доселе вполне естественным, по его взглядам имело демоническое, нехристианское происхождение. Он заявил, что учение Христа о братстве среди людей подменено идеей наживы, идеей власти и богатства церкви. Он говорил, что церковь давно уже подменила идеалы бескорыстного служения на идею тотального распространения веры, на идею мирового контроля. Что институт церкви сейчас вовсе не организация, служащая в интересах взаимопомощи, а работающее только в интересах правящей верхушки и не гнушающееся ни чем тайное общество, от чего оно ближе к Сатане, чем к Господу и идеалам Христа, который был противником любой власти, кроме власти совести. И, возможно, это непринятие любой власти человека над человеком делает Иисуса Христа первым анархистом в мире…

– Кончай свою чепуху, – прервал его ничего не понимающий Братухин, – Лучше прочти нам что-нибудь отсюда.

Он передал книгу Егору.

– Знал бы я латынь. Ведь я только буквы знаю, а смысл мне не понять.

– Жалко, – заявил станционный смотритель, слушавший всё это время Гая с особенным детским вниманием.

– А вы, отец? – обратился Братухин к священнику.

– Я нет, но Павел знает латынь, – радостно вспомнил священник, указывая рукой на Нелюбина.

Все уставились на машиниста.

– Я… ну давайте, попробую. Изучал как-то, – смущённо сказал машинист.

Он принял книгу из рук Егора и бережно перелистнул страницу. Читал коряво и с запинками, но смысл текста всё равно более или менее прояснялся.

«Задаёмся вопросом неразрешимым, риторическим. Может ли дьявол, демон ли общаться с человеком так же, как Господь наш общался с иными святыми? Может ли являться так же, как сказано в Первом послании к Тимофею: «Бог во плоти явился, оправдал Себя в Духе, показал Себя Ангелам…»? И из написанного не сказано ли, что Бог наш существует как в Духе, так и в Теле? А посему задаёмся мы вопросом не вполне учтивым, но важным: Не смертно ли Тело нашего Господа? Да простит нас наша церковь и наши братья за столь дерзкие вопросы, но сие есть важные постулаты, низвержение которых на корню подрывает основу нашей веры. А задаёмся мы такими вопросами лишь потому, что брату нашему монаху Эгидию являлся Сатана, и некоторые из наших братьев были сами тому свидетелями. И ужасные речи говорили ангелы, и ужасные откровения являл Эгидию Искуситель, соблазняя и запутывая, но речи эти были столь верны и убедительны, что не могли мы не заняться этими вопросами и не записать говоримое да обсуждаемое.

Часть I. Явления ангелов. Явления Сатаны

Являли ли себя ангелы божьи Эгидию, этот вопрос, положим, останется неразрешимым. Сие известно нам только со слов самого Эгидия, но вот явление главного поборника зла – Сатаны – то есть непоколебимая истина. Являлся сей демон к Эгидию, используя всю свою власть и магию. Являлся как во снах, так и в видениях, изрекая ужасные шипения, обуревая душу страдальца и мучая дух его страхом. Дышал паром и стучал копытами, то говорил из тумана, загоняя дух несчастного Эгидия в адские лабиринты, то приближался вплотную, и вонь его чувствовалась Эгидием. Возвращался Эгидий из таких снов и видений к нам весь в мелкой дрожи, слезах, в поту и дьявольской вони, которая, казалось, оседала на его теле, пропитывая одежду. После наши братья бывали до того напуганы, что часами не отходили от распятия и не спали по несколько ночей. Не спал и Эгидий, но Сатана всё равно являлся ему не во сне, так наяву. Затрепыхается ветер, погаснет огонёк свечи, зловонным духом наполнится келья, и заробевшие братья покинут Эгидия, затворят дверь, и цокот копыт послышится на каменном полу. Что-то шипящее прольётся по комнате, и зашелестит Сатана свою дьявольскую песню…

Но рассказ сей следует начать сначала. Выбор Сатаны был не случаен. Но вот выбор ангелов божьих нам неизвестен. За что ими был выбран Эгидий, никто не знал. То ли за его безмерное послушание и строгость ко всем обетам, за его ли ум ли, или за какие другие качества. Но всё запоминал Эгидий и мог речи ангелов и Дьявола воспроизвести в мельчайших деталях.

Явились к нему ангелы божьи и, не в пример своей райской красоте, не в пример своим ликам безгрешным, крамольные речи говорили они. Не было веры Эгидию за эти речи. Задавались братья вопросом: не демоны ли являются к Эгидию, обманув его внимательность обликами, схожими с ангельскими ликами. Но то лишь было до поры до времени, покуда сам Сатана не явился к Эгидию и не развеял у братьев наших сомнения в подлинности являемых Эгидию вещей.

А говорили сие ангелы, что нету более Господа нашего и сына его Иисуса Христа на небесах. И власть то вся принадлежит отныне Сатане – некогда поверженному ангелу, но повторно восставшему и наконец победившему своего Господа. И творит он на небесах свои законы и власть свою распространяет на землю. И говорили они, что церковь Христова ныне не церковь Божья, а Сатанинское преклонение, но сие никто не знает, и оттого веровать в эти слова никто не возьмётся. Говорили, будто потешается Сатана тем, что люди остаются в неведении, и все обряды, совершаемые ими во имя Господа, на самом деле совершаются во имя Него. И нашёптывает Сатана высшим церковникам свои мысли, и обуреваемые его сладкими речами творят они повсюду беззакония: учиняют пытки над простым людом, жгут умных и красивых, ведут люди войны со своими близкими, учиняют в монастырях несправедливости со своими братьями. И всё-то теперь окутано сатанинскими цепями, и нет нигде человеку свободы. Всюду лживый бог проник в его дом, и молитвою, обрядом, подношениями кабалит Дьявол простого человека, а господа и сановники над этим людом, в свою очередь, потешаются. И чем усерднее молятся люди, тем большая несправедливость над ними чинится, и тем тяжелее ярмо, которое они на себя надевают…»

Переворачивая очередную страницу, увлечённый чтением Нелюбин, не обратив внимания на ветхость писания, порвал листок аж до середины. Резкая и кривая как молния трещина проползла по листу.

– Что ж ты делаешь, баран! – вознегодовал Братухин. – Это тебе не железяки ворочать. Дай сюда.

Он протянул над столом руку, и обруганный Нелюбин передал ему тяжёлую древнюю книгу.

– Хватит читать эту ересь, – заявил Братухин, – всё равно вам, бездарям, ни черта не понятно. Книгу мне ещё попортите.

Увлечённые чтением, все досадливо опустили глаза. Книга, окутанная тайной, прельщала умы. Все слушали с интересом, не отрываясь на постороннее. Только казак оставался равнодушным. Мало что ему было понятно из прочитанного. Братухина же обуяла жадность. Чувствуя, что ценность книги безмерна, он решился не выпускать её из рук. Достав тряпку, он обернул книгу и положил в заплечный мешок, который лежал возле винтовок.

– Откуда это ты, машинист, так на латыни читать выучился? – поинтересовался Братухин.

– В школу приходскую ходил. На священника учили, да не выучили. В машинисты пошёл.

– А ты почему это, отец Михаил, священный язык не знаешь?

– У нас другая школа была. Латыни не учили, – торопливо волнуясь, отвечал священник.

Братухин только покачал головой.

– Давайте я вам лучше стихи почитаю, – сказал Егор Гай, уже листавший «Романтические цветы» Гумилёва.

– Читайте, читайте, – поддержал отец Михаил, радуясь, что недобрая напряжённая атмосфера, наконец, разбавится поэзией. Остальные, кто утвердительно мотнул головой, кто просто промолчал.

Первым был гумилёвский «Сонет»

 
Как конквистадор в панцире железном,
Я вышел в путь и весело иду,
То отдыхая в радостном саду,
То наклоняясь к пропастям и безднам…
 

Мечтательный стих полился из уст Гая. Докончив читать, он тут же перелистнул страницу, и не дав никому ничего сказать, продолжил чтение.

– «Баллада», – прочитал название Гай, вновь обращаясь к строчкам Гумилёва:

 
Пять коней подарил мне мой друг Люцифер
И одно золотое с рубином кольцо,
Чтобы мог я спускаться в глубины пещер
И увидел небес молодое лицо.
 
 
Кони фыркали, били копытом, маня
Понестись на широком пространстве земном,
И я верил, что солнце зажглось для меня,
Просияв, как рубин на кольце золотом.
 
 
Много звёздных ночей, много огненных дней
Я скитался, не зная скитанью конца,
Я смеялся порывам могучих коней
И игре моего золотого кольца.
 
 
Там, на высях сознанья – безумье и снег,
Но коней я ударил свистящим бичом,
Я на выси сознанья направил их бег
И увидел там деву с печальным лицом.
 
 
В тихом голосе слышались звоны струны,
В странном взоре сливался с ответом вопрос,
И я отдал кольцо этой деве луны
За неверный оттенок разбросанных кос.
 
 
И, смеясь надо мной, презирая меня,
Люцифер распахнул мне ворота во тьму,
Люцифер подарил мне шестого коня —
И Отчаянье было названье ему.
 

Гай читал эти и без того мрачные строки, и голос его с каждой строфой становился всё более зловещим, эхом отдаваясь в стенах вокзала. И эти строки, пропитанные бесовским торжеством Люцифера, разлетелись по залу как гарпии, обволакивая слушателей Гая игрой зловещей рифмы и интонации. Гай замолк, но эти строки всё ещё летали по залу, как будто наигрывая тревожные ноты на жутких демонических скрипках.

– Давайте следующее, – смешался Гай от прочитанного и объявил: – «Думы».

 
Зачем они ко мне собрались, думы,
Как воры ночью в тихий мрак предместий?
Как коршуны, зловещи и угрюмы,
Зачем жестокой требовали мести?
 
 
Ушла надежда, и мечты бежали,
Глаза мои открылись от волненья,
И я читал на призрачной скрижали
Свои слова, дела и помышленья.
 
 
За то, что я спокойными очами
Смотрел на уплывающих к победам,
За то, что я горячими губами
Касался губ, которым грех неведом,
 
 
За то, что эти руки, эти пальцы
Не знали плуга, были слишком тонки,
За то, что песни, вечные скитальцы,
Томили только, горестны и звонки,
 
 
За все теперь настало время мести.
Обманный, нежный храм слепцы разрушат,
И думы, воры в тишине предместий,
Как нищего во тьме, меня задушат.
 

– Кончай читать! – вдруг вспылил Нелюбин, – Сплошная могильщина.

Лицо его стало необычайно угрюмым. Не по душе пришлись стихи.

Гай смутился. И вправду, после чтения инкунабулы, стихи Гумилёва как-то не шли. Воздух зала и без того был пропитан тревогой.

– Где ты взял эту дьявольщину? – спросил Братухин.

– Там, – указал Гай на покои станционного смотрителя.

– Нет разве у вас ничего христианского? А то всё демоны да дьяволы какие-то! Итак черным-черно! – громко возмущаясь на весь зал, закончил Братухин.

– Невемо-о, – как будто из-под земли раздалось демоническое скрипящее шипение и опять повторилось: – Невемо-о!

– Етишу мать! – казак даже вскочил, оглядываясь кругом. – Кто это?

Только один станционный смотритель тихонько посмеивался, все же остальные пребывали в недоумении.

– Что это у вас тут такое? Это вы? – тоже, испугавшись сверхъестественного, удивился Братухин.

– Да нет же – это ворон вашего дяди. Он выучил его фразе «Nevermore» из стихотворения одного американского поэта.

– Эдгара По? – радостно воскликнул Нелюбин.

Все посмотрели на машиниста.

– Ах, ну конечно, – всплеснул Егор, теперь тоже понимая, о чём идёт речь. – Вот так птица!

– Он иногда говорит эту фразу, когда ему заблагорассудится, или повторяет её, если читать стих этого поэта, но, правда, не всегда он произносит свою реплику к месту. Иной раз ваш дядька начнёт читать стих на английском, а ворон вторит ему: «nevermore» да «nevermore». А бывает и так, что говорит, услышав рифму, например как, – и станционный смотритель повысил голос, – «окно»!

– Невемо-о! – опять прохрипела птица, и эхо разнесло вороний скрежет.

Узнав по какому принципу ворон произносит слово, люди тут же обступили его и принялись говорить ему: «окно», «дупло», «оно». На большее их выдумки не хватило, но и это было тщетно. Птица, смущённая вниманием, забралась на верхнюю ветку и только смотрела на собравшихся зевак.

– Он не будет ничего говорить, мы его стесняем, – объявил станционный смотритель.

После его слов интерес к птице утих, и почти все вернулись на свои места. Только Братухин да станционный смотритель остались у клетки.

– Так это ворон моего дяди?

– Да.

– Хм, – довольно хмыкнул Братухин, – ну и дядька у меня был! Горазд был чёрт на выдумку. Обучить ворона говорить! – дивился офицер.

Степан Тимофеевич отошёл от клетки. Братухин ещё наблюдал.

Оставшись почти без наблюдателей, ворон осмелел и принялся разглядывать Братухина. Он попрыгал с ветки на ветку и, наконец, забрался к себе в гнездо. Оттуда он вытащил папиросу и, держа её в клюве, спустился на дно клетки.

– Что это у тебя? – удивлённо спросил офицер птицу.

Ворон покрутил клювом да и выплюнул папиросу, так что Братухин, подцепив пальцами, сумел её достать.

«Мурсал №55», – прочитал Братухин. Нахмурив лоб, он обвёл всех присутствующих взглядом. Глаза его думали.

– Степан Тимофеевич, – окликнул он станционного смотрителя и, приближаясь, спросил: – Не угостите ли меня папироской?

– Я не курю, – объявил смотритель.

– Но курево, как я понимаю, у вас имеется, – утвердительно и жёстко сказал Братухин.

– Нет, я не держу, – не понимая к чему этот допрос, удивился смотритель.

– А если я обыщу ваш дом? – блестя шалыми глазами, спросил Братухин.

– Зачем? – волнуясь, спросил станционный смотритель, но всё же сумел взять себя в руки. – Но, впрочем, дело ваше. Вот только скрывать мне нечего!

– Ладно, – буркнул Братухин и отошёл.

Он подошёл к столу и громко спросил:

– Господа курящие, не угостит ли меня кто папироской?

Он смотрел на машинистов и священника.

– Я бы, признаться, сам подымил, да нечем, – заявил отец Михаил.

– У меня, ежели сгодится, табак есть, да бумага нужна, – забавно проокав, отозвался Коля.

– Нет, мне бы что-нибудь повкуснее, подороже.

– У вас вроде имелось, – вспомнив, отец Михаил выдал Тихона.

Тихон нехотя достал из своего кармана блестящий и переливающийся при жёлтом электрическом свете янтарно-малахитовый портсигар. Открыл его и дал папиросу Братухину.

Братухин принял папиросу, взглянул на неё и резким движением правой руки выхватил из кобуры свой «Браунинг», прикладывая круглую дырку ствола прямо ко лбу Тихона.

– Тронешься, пристрелю, – злобно прошипел он.

Все замерли.

– Фёдор, арестовать их! – приказал казаку Братухин.

Фёдор быстро выхватил обрез и, ещё не понимая, в чём дело, направил его на стоящего ближе всех отца Михаила, от чего тот отпрыгнул на шаг и поднял вверх руки.

– Да не попа, а этих! – скрипя зубами, указал головой на машинистов офицер.

– Вы чего это? – испуганно вымолвил Тихон, сводя глаза ко лбу и поглядывая на пистолет.

Братухин ему не ответил, он командовал уже Егору: «А ты что стоишь, истукан, особое приглашение надо? Взял винтовку!»

Егор подорвался, выронив книгу, схватил винтовку и направил дуло на машинистов.

– Замечательно, – довольно сказал раскрасневшийся Братухин. Натянутая улыбка заливала его лицо. – А вот теперь и поговорить можно!

Глава 3. Сеющий ветер – пожнёт бурю

Ворон важно прохаживался по усыпанному опилками основанию клетки, чинно ставя каждый свой шаг так же, как ступают караульные при разводе. Он даже поворачивал голову в сторону, пытаясь разглядеть чёрными бусинками глаз, чем это там заняты люди.

Теперь уже четверо сидели на скамейке для пленных возле буфета. Руки у всех были перетянуты узлом, ладонь к ладони.

Братухин и Нестеров сидели напротив за круглым столом. Всё это напоминало приём у каких-то важных чиновников или допрос. Вот только принимали не по одному, а всех сразу. Егор Гай в допросе не участвовал. Он стоял за спиной своего командира у окна, прислонив к ноге приклад винтовки.

– А я ведь, касатики, сразу понял, что вы не те, кем хотите являться, – начал Братухин, поглядывая на стол, на котором лежал его тяжёлый «Браунинг», – вы мне сразу показались странными. Этот-то понятно – мужик, – он указал головой на Колю, – но вот вы то, комиссарики, плохо замаскировались.

Братухин сплюнул на пол какой-то мусор, попавший ему в рот.

– Ну куда это годится? Новые кожаные сапоги, – указал он на Тихона своими хитрыми глазами. Глаза его игриво блестели, а рот, как всегда, улыбался в оскале превосходства. Нельзя было определить, какое у него настроение, и какие чувства рождаются в голове.

– А ты, Нелюбин, ну у кого из мужиков ты видел такую опрятную причёску? Но положим, что это всё внешние наблюдения, – продолжал размышлять Братухин, объясняя им свои догадки, – но вот когда обычный машинист начал читать на латыни и припомнил какого-то там английского поэта, это уже, братцы, слишком…

– А что, рабочий и книг почитать не может, ваше благородие? – гневно спросил Нелюбин.

– Может, да не такие, а коли уж читает, то всяко большевик.

– Вам ничего не докажешь, вы что хотите, то и видите, – гневно пробасил Нелюбин.

– Ты, сокол, врать-то погоди, скоро поймёшь, что запираться бесполезно и даже вредно, – спокойно сказал Братухин, как будто пару минут назад он вовсе и не кричал и не тыкал пистолетом в голову Тихона.

Остальные невольные свидетели этого разговора молча, но с интересом следили за процессом, пытаясь понять, в самом ли деле машинисты – большевики, и что теперь с ними будет.

– Вам, наверное, любопытно, как я понял, что вы лжёте, и как раскусил в вас переодетых комиссаров? – довольно спросил Братухин, гордясь при этих словах своей проницательностью, – А помог мне в этом ворон.

Все посмотрели на птицу, она в свою очередь оглядела людей.

– Да, он самый. Я нашёл в его клетке вот эту папиросу «Мурсал 55», – Братухин достал её из кармана, показал допрашиваемым, и сам, взглянув на неё, продолжил, – Хм, вроде бы ничего необычного, папироса как папироса, скажете вы, но поспешу вас разочаровать, увы – это не так. Вы, наверное, слышали, что мой дядя, Дмитрий Олегович Костомаров, был достаточно необычным человеком и любил всяческие странности, как вроде собирать древние книги или радоваться простой игре слов и упоминать, что, мол, Дмитрий Костомаров живёт в Дмитрово; но никто из вас не знает, возможно, только станционный смотритель, что курил мой дядька всегда одни и те же папиросы, а именно «Мурсал №55»!

Офицер сделал паузу, пристально посмотрев на пленных. Своих чувств они не показывали.

– И, наверное, мало кто из вас знает, что эти самые папиросы стоили раньше больше рубля за пачку. Так вот, увидев «Мурсал 55» в клетке ворона, я сначала решил, что это станционный смотритель по своей старой привычке «позаимствовал», – особенно выделив это слово, проговорил Братухин, – эти папиросы у моего дяди. Но оказалось, что он не курит, тогда просто наугад я решил спросить курево у вас. И каково же было моё удивление, когда этот деревенский лапоть достал безумно дорогую папиросу из этого малахитового портсигара!

Громко закончил Братухин, со стуком опуская на стол отобранный у Тихона янтарно-малахитовый портсигар. Во время обыска Фёдор так же изъял у Тихона из-за пояса маленький карманный револьвер, который лежал рядом.

– А знаешь ли ты, сучонок плешивый…

– Александр Григорьевич! – вмешался Егор Гай. – Тут же дамы!

Братухин сделал успокаивающий жест в сторону Гая.

– Знаешь ли ты, – снова начал Братухин, но вдруг осёкся. – Да, собственно, как тебе не знать, что портсигар этот принадлежал моему дяде! Я этот портсигар хорошо помню.

Он поднял коробочку, переливающуюся жёлто-зелёным цветом, на ладони.

– Ведь это вы сгубили Дмитрия Олеговича.

– Ах, – громко ахнула старуха Раиса Мироновна, до того молчавшая, но сейчас как в бреду она, глянув на Тихона, подбежала к офицеру, и, заходясь слюной, начала выплёвывать проклятия, – Мерзавцы! Мерзавцы! Убей их, убей, – кричала она Братухину, – убей негодяев! Мерзавцам не дожить до рассвета!

– Успокойтесь, – обнимая её толстое тело, поспешил к ней на помощь солдат Егор Гай, – присядьте.

Он отвёл старуху в сторону, но она всё ещё продолжала сыпать проклятия и призывать к казни.

– Я же любила Дмитрия Олеговича, любила его! Всю свою жизнь знала, его лицо, его фигуру и даже в старости любила! Мерзавцы! Казнить их!

Обратив свой взор со старухи на пленных, Братухин продолжал.

– Ну так как? Женщина просит вас, подлецов, расстрелять. Что скажете? Жизнь нынче дёшево стоит – всего один патрон.

Говорить было нечего, но Коля по наивности своей промолвил:

– Не мы это, ваше благородие.

– Да ну! – громко удивился Братухин. – А портсигар скажете: с рук купили?

– Кого-нибудь всё равно пристрелить надо, – сказал казак, – куда нам столько пленных?

– Не беспокойся, Фёдор, пристрелим, – как будто не замечая пленных, говорили они об их участи, – вот только мне сначала выведать хочется, кто и как к этому делу причастен, да и пулю пускать – слишком лёгкая для них смерть, а?

И Братухин расхохотался, заливаясь ядовитым издевательским смехом. Таким же смехом разразился и казак.

– Где твой кнут, тащи-ка его сюда. Высечем для начала этого.

Он указал на Колю.

– Да меня-то, братцы, за что?

– Да для порядку, ты же нам правды рассказывать не хочешь? – спросил Братухин, цепляясь за Колю глазами.

– Да вы, братцы, спросите, что надобно, всё расскажу, как есть, – задыхаясь от волнения, вымолвил Коля.

– Кто такой? – рявкнул Братухин.

– Машинист…

– Уже слышали, звание какое? – торопливо произнёс Братухин.

– Да какое звание-то? Ей богу, вот святой крест, поезда вожу, а эти ко мне в Каменчугах подсели, говорят, трогай, а то убьём, да помалкивай.

– Молчи, дура, – прошипел на него Нелюбин.

– Молчать! – скомандовал Братухин, вставая из-за стола.

Он встал на расстоянии метра от Нелюбина и, направив в его сторону палец, сказал:

– Будешь перебивать, пристрелю, – затем снова обратился к Коле. – Так ты говоришь, не солдат, а машинист и паровозы водишь?

– Святой крест, – как будто боясь не успеть, торопливо подтвердил Коля.

– Положим, что так, – размышляя, произнёс офицер, – а ты что скажешь, – обратился он к Нелюбину, – тоже машинист?

– Тоже, – грозно пробасил Нелюбин.

– Этого пороть придётся, он так просто не сдастся, – заметил Братухин, кивая головой по направлению к Фёдору.

От Нелюбина офицер перешёл к Тихону и посмотрел на него сверху вниз.

– Ну а ты, урод, что скажешь в своё оправдание? – довольно произнёс Братухин, потешаясь над пленным врагом.

Тихон взглянул на него исподлобья и расхохотался злой, нездоровой усмешкой, от чего Братухин даже отступил на шаг и смешался.

– Где-то я тебя, урода, видел, – задумчиво вполголоса сказал офицер.

– А ты вспоминай, Александр Григорьевич.

Братухин угрюмо сдвинул брови. Глаза его теперь были не так уверены, как прежде.

– Говори, а то стрельну, – пригрозил Братухин, наставляя на Тихона пистолет.

– Стреляй, мне всё равно уже терять нечего, я своё отгулял.

– Отгулял? – удивился Братухин, и тут, поражённый воспоминанием, остолбенел. Зрачок его расширился как от вспышки, глаза пугающе впились в Тихона.

– Да ты же Тихон… Тихон Крутихин, мать твою, как же я тебя сразу не признал!

– Память коротка, – теперь уже не так смело ухмыляясь, ответил Тихон.

Все смотрели на Тихона. Отец Михаил даже вышел из-за колонны, потому что ему было плохо видно. Нелюбин тоже повернул голову, чтобы посмотреть на довольную рожу своего товарища.

– С памятью-то у меня всё хорошо, да вот рожа твоя уж больно пострашнела, – парировал Братухин, – Как же тебя, такого мерзавца, из тюрьмы-то выпустили?

– А что ж, новые времена настали, начальник, не всё же вам хозяйничать.

– А-а, – протянул Братухин, – теперь ты в хозяева решил записаться. Но-но, вижу, как похозяйничали, да что-то слабоватые из вас хозяева получаются. Бежите так, что только пятки сверкают.

– Ты лучше смотри, чтобы у твоего Колчака не засверкали, – огрызнулся Тихон.

– А ты мне не тыкай! Я для тебя как раньше «ваше благородие» был, так и остался.

– Вы что это, друзья старые? – вмешался ничего не понимающий казак.

– Ага, хорошие, старые друзья, – заливаясь ехидной улыбкой, поддержал Братухин, веселясь от невольной шутки казака. – Видишь ли, Фёдор, когда до войны я был надзирателем первого корпуса Тобольского централа, этот арестант, который представился тебе Тихоном, в нём сидел, да только с рожей у него тогда было получше. Ты где это оспой успел переболеть? – спросил Крутихина Братухин.

– В Орловском, как раз когда от тебя, скотины, перевели, – смело ответил Тихон.

– Что-то ты своего надзирателя плохо вспоминаешь, – с улыбкой заметил Братухин.

– А как же, Александр Григорьевич, – нагло усмехаясь, проговорил Тихон, – ведь вы своей улыбочкой только прикрываетесь, да душонка ваша прогнила не меньше, чем моя, не так скажете? Мы ведь с вами одного поля ягоды.

– Так-то оно может и так, вот только ты один важный момент упускаешь, что как бы мы с тобой не встретились – ты всегда пленник, а я твой надсмотрщик. Что в тюрьме арестантом был и на коленях ползал, что теперь ты мой пленник и снова ползать будешь.

Братухин устремил на него свой шалый взгляд.

– А я ведь всегда за правое дело страдал…

– За правое дело? Не смеши, – огрызнулся Братухин, – ты это своим дружкам можешь лапшу вешать, а я то уж хорошо помню, за что тебя к нам отправили. Или думал, я не знаю?

Тихон опустил глаза.

ИСТОРИЯ ТИХОНА КРУТИХИНА

– Вот смотрю я на тебя, Крутихин, и думаю: «Как же замечательно ты придумал политическим арестантом назваться». Да только хрен там! Думал, мерзавец, что о твоих делишках никто не узнает. А я-то знаю! Я всё знаю! Тебе бы на виселице надобно болтаться, а ты с оружием по свету гуляешь…

Я не помню, как Крутихин поступил к нам, но зваться он хотел непременно политическим арестантом. И вправду состоял он в эсеровской партии, и промышляла их группа печатью листовок и прочей агитационной дрянью. Но вы ведь не подумаете, что наш Тихон какой-нибудь там писарь или агитатор. Нет, берите выше, наш Тихон настоящий, что ни на есть, террорист. И за его плечами два политических убийства! Действовал он не один, а со своими товарищами по партии. И привезён был к нам за эти самые злодеяния.