Читать книгу "Мертвецам не дожить до рассвета. Герметичный детектив"

– Отец Михаил, как это понимать? – совсем растерянно спросил Гай.

– Да какой он тебе отец Михаил, – возмутился офицер, – не видишь разве у него на груди еврейский символ? Он еврей, – сказал, как заклеймил Братухин.

Воцарилось молчание. Братухин, как самый решительный, нарушил его первым.

– Значит так, ты, – он указал пистолетом на бывшего священника, – садись к этому сатанисту, разница теперь между вами небольшая. А ты, Гай, бери лопату и выкопай мне эти трупы, чтобы доподлинно убедиться в словах этого одержимого.

– Но… – хотел было опять возразить Гай, однако Братухин резко оборвал его.

– Это приказ!

Гай зажёг керосиновую лампу и отправился в оранжерею. В ней продолжал стоять всё усиливающийся гнилой запах, и, почуяв его, Гай решил, что обязательно найдёт какой-нибудь закопанный труп. Уже после нескольких ударов острие лопаты уткнулось во что-то мягкое.

– Кажется, нашёл! – закричал Гай.

– Откапывай полностью, мне хочется полюбоваться! – закричал ему в ответ Братухин.

Боясь задеть мёртвую человеческую плоть, Гай принялся аккуратно соскабливать землю. Показалась серая от грязи ткань одежды.

– Что ты мешкаешь? – раздалось над ухом у Гая, и тот вздрогнул, чуть не выронив лопату.

Это был Фёдор, он отнял у Гая лопату, и сам принялся энергично раскидывать землю. Казак безжалостно втыкал лопату, не церемонясь и не задумываясь, в какую часть тела он попадает. Голова так голова, нога так нога. От вида вырастающих из земли тел Гая мутило. Запах дополнял визуальные чувства. От разогретых труб, пролегавших под оранжереей, тела мертвецов отмёрзли и принялись гнить. Очистив от земли верхний слой, казак схватил одного мертвеца за плечи и выволок его из земли наполовину. Скрюченное, грязное, бренное тело выглядело как недомумия. Кто бы поверил, что «это» раньше было человеком со своими чувствами, переживаниями, мыслями. Всего было три трупа, и с каждым казак проделал одно и то же. Первое тело было цело, только удары лопатой попортили и без того впалое лицо, у другого отсутствовала рука и, как видно, ноги, третье же, насколько позволяла разглядеть лампа, было сильно изуродовано: некоторые части лица и внутренности были отрезаны и вынуты.

На втором мертвеце Гая всё-таки вырвало, и он, бледный, проковылял к столу, за которым уже сидел Братухин, лжесвященник, сатанист и его жена.

На молодом Егоре не было лица. Выкапывать трупы оказалось не по его душе. Да и вообще в этом помещении было слишком много мертвецов. Слишком много для первого раза. Слишком много за один день.

Вернулся казак и сообщил офицеру, что в оранжерее было зарыто три трупа, и что некоторые мертвецы изуродованы, а части тел их отсутствуют. От сообщения казака в зале воцарилась мертвецкая тишина. Все молчали, чего-то ожидая. Ложь и смерть витали в воздухе, и их было как-то неловко перебивать. Кто теперь здесь был большим хозяином: жизнь или смерть, вот какой вопрос следовало бы разрешить.

– Так, – опомнившись, заключил офицер, посматривая на станционного смотрителя, – с тобой мы пока разобрались, а вот ты кто такой? – он перевёл свой шальной взгляд на бывшего отца Михаила.

Сидевшие подле офицера казак и Гай устремили на него свои взоры, да и пленные, усаженные в стороне на скамейке, тоже любопытно подняли глаза. То, что происходило сейчас в этом зале, становилось каким-то общим делом, в нём каждый так или иначе ощущал себя участником, уже не было разделения на военных и гражданских, на врагов и случайных свидетелей. Что-то общее, но ещё до конца не осознанное, происходило сейчас в зале и неразрывно связывало всех вместе.

– У нас так повелось, – начал Братухин, – что все немного рассказывают о себе. Я рассказал вам о насильнике Тихоне, покойный Крутихин рассказал вам обо мне и о комбате Шихове. Станционный смотритель рассказал нам свою историю, но вот подошло и ваше время…

Он хотел как-то обратиться к лжесвященнику, но не нашёлся, что сказать.

– Моё настоящее имя Михаил, фамилия Кацмазовский. Да, я еврей и никакой не священник, – он поднял на солдат добрые, покорные глаза.

Михаилу так и не дали одеться, и он сидел за столом с голой грудью, сгорбившись от своих дум, но, начав о себе говорить, выпрямился, так что позвонки его захрустели трещоткой, а наколотая на груди Звезда Давида гордо выгнулась вперёд.

ИСТОРИЯ ЖИЗНИ МИХАИЛА КАЦМАЗОВСКОГО

– Родился я в Польше, и жизнь сильно потаскала меня. Ещё в тринадцать лет я потерял отца. Он умер от гриппа или какой другой неизвестной болезни. Мы жили в бедности, и денег на лечение не было. Заболел, умер и всё тут. Мать я потерял через год в апреле 1899 в Николаеве, куда мы переехали к тётке. Во время празднования православной пасхи мать убил кто-то из погромщиков. С тех пор я, мой старший брат и младшая сестра жили без родителей у тётки. В 1905 году моего старшего брата призвали на войну с Японией и там же его убили. Меня же в октябре того года схватили, как борца отрядов еврейской самообороны. Я пырнул какого-то русского удальца, и его дружки на меня донесли. Два года мне пришлось отмотать в тюрьме. Там и сделали мне эту татуировку – Звезду Давида.

Когда вышел, то кем только не работал: тапёром, грузчиком, барменом, курьером, лавочником. Перепробовал кучу профессий, но денег так и не нажил. Моя младшая сестра работала проституткой. Желая вытащить её и себя со дна жизни, я согласился поучаствовать в одной многообещающей афере и угодил на новый срок.

Когда вышел, началась война, но для себя я точно решил, что воевать за страну, которая меня столько унижала и погубила жизни всех моих родственников, я не стану. Я бежал из Николаева и принялся путешествовать по России. В каких только городах я не был, чем только не промышлял. Да, есть за мной грешки: я обманывал людей и промышлял воровством, но нужно же было чем-то жить. Весь мой путь рассказывать нет смысла. Это слишком грустная и длинная история, не я его выбрал, но мне пришлось нести эту ношу.

Вам же интересно, как так оказалось, что еврей вырядился в православного священника. Да очень просто – я лжец, и священники лжецы. Остановившись в одной обители, я выкрал у старого священника его рясу и, какие нашёл, драгоценности. Судить меня строго нет смысла, не я, так большевики отобрали бы у него все ценности. А мне это помогло какое-то время прокормиться и успешно надувать деревенских олухов, готовых отдать священному лицу последний кусок хлеба. Как забавно было смотреть на этих жалких русских крестьян, кланящихся мне, еврею, в ноги. Знай они, что я еврей, они бы мигом растерзали меня на месте, но это одеяние хранило меня, и, честно признаться, роль православного священника пришлась мне по душе.

Как видите, я – негодяй, вор и обманщик, но делал я всё это не по своей воле, вынужденно, от безысходности…

– Ладно, кончай нам в уши заливать, – оборвал его Братухин, – нам всё равно никакой жалости к твоей еврейской морде нет, можешь не стараться.

Позади офицера раздался вороний крик, и, уловив пристальный взгляд сатаниста, который уже давно смотрел в сторону буфета, Братухин обернулся. Его примеру последовали и другие.

На мёртвом теле Крутихина сидел ворон, вцепившись в голову покойного крепкими кривыми когтями, и через дырки в тех местах, где ранее помещались глаза, с довольным воркованием вытаскивал костяным клювом человеческую плоть. Он яростно впивался в отверстие, добираясь до мозга. Человеческий мозг пришёлся ему по вкусу. Ворон лакомился.

– Кыш, тварь! – закричал Братухин.

Ворон не хотел улетать, но казак устремился к нему, и птица, взмахнув крыльями, уселась на стенку буфета. Очутившись в относительной безопасности, ворон принялся гневно ругаться.

Не обращая внимания на негодование птицы, казак подошёл к телу Крутихина и поглядел на него сверху вниз. На месте глаз мертвеца зияли две тёмные глубокие дыры.

– А без глаз ему даже лучше. Мне он так больше нравится, – заметил казак и, подёргивая жёсткими усами, тут же рассмеялся своей шутке. Ему одному было весело, и его злой хохот вкупе с вороньим скрипящим карканьем заполнил зал, населяя его демоническими, потусторонними звуками. Только чуть опосля их поддержал сатанист-смотритель, тихонько смеясь себе под нос ехидным бесовским хихиканьем.

Всё это Гаю показалось похожим на какой-то демонический обряд, шабаш. Этот вороний крик, злой бесовский нечеловеческий смех, отдающийся в стенах вокзала эхом, и всюду куча мертвецов, небрежно, как грязные тряпки, разбросанных по залу. Глядя на всё это со стороны, он ужасался людям, собравшимся здесь. Происходящее не казалось им чем-то аморальным, чем-то чудовищным, варварским. Кого здесь только не собралось: беглец и изменник Шихов, чета людоедов, тюремный изувер Братухин, казак-палач, еврей-богохульник и куча мертвецов с сомнительным грешным прошлым.

В ужасе он отступил назад, и, как будто читая его мысли и продолжая свою демоническую игру, из оранжереи вернулся Фёдор и запустил обрубленной кистью мертвеца в негодующую птицу под дьявольский хохот Братухина и сатаниста.

– Подавись, падаль! – заливаясь смехом, кричал казак.

Приниженная птица отступила и прекратила свой вопль, а поражённый Егор Гай к удивлению для самого себя и всех остальных изрёк слова, непонятно откуда взявшиеся в его голове:

– Никто из нас не выйдет отсюда живым!

– Что ты сказал, – нахально уставился на него Братухин, прекращая свой смех.

– Не знаю, – обрывая свои мысли, сказал Гай.

– Вы сказали, что все мы умрём? – переспросил еврей Михаил.

– Нет, я не это имел ввиду, – сам не зная почему, смутился Гай, покусывая губы. – В моей голове были совсем другие мысли. Я смотрел на всё это со стороны, и мне что-то недоброе, демоническое (он с опаской произнёс это слово, вглядываясь в глаза слушателей), показалось в произошедшей ситуации.

Приободрившись, он продолжил более уверенно:

– Вы знаете, мне кажется, истинная личность человека – это вовсе не то, что мы видим каждый день или при первой встрече, как сейчас. Настоящего человека, сидящего внутри каждого из нас, сдерживает слишком многое: социальные нормы, обязанности, привязанности, слова вроде «благодарю», «после вас» и так далее. Настоящая же, дикая личность, личность зверя, которую по какой-то ошибке зовут человеком разумным, сидит в глубине за всеми этими решётками социальных норм и приемлемого поведения. Ей не нужны ни деньги, ни общественное положение. Она не любит очереди, не терпит неудобств, неприятных встреч со старыми знакомыми и противится всякому над собой начальству. Однако человечество посредством развивающейся цивилизации уже несколько тысячелетий загоняет этого зверя всё дальше и дальше в угол, опрометчиво забывая, что это всё-таки зверь. И вот вам грандиозный пример того, как затравленный зверь, которого уже почти загнали в ловушку религией и социальными ограничениями, вдруг противится всему, что было для него некогда порядочно и свято. Зверь бунтует, и вместе с ним бунтует вся Россия. Зверь бунтует везде, в каждом, и уже мир потрясает дрожь его припадка. Нет ни одного человека, чью бы личность не тронул этот бунт. Взгляните на себя, на окружающих – зверь бунтует во всех, мораль и порядочность летят к чертям. В той или иной мере, но каждый сейчас, в эти смутные дни, ослабил те оковы, что некогда сдерживали зверя. Убийство считается нормой, воровство – сплошь да рядом, голод вынуждает людей проецировать в голове самые гнусные мысли, и каждодневная мерзость теперешнего существования, мерзость, совершаемая человеком по отношению к человеку, не вызывает у нас такого же протеста, что и раньше. И что в данном случае правильно? Никто не способен убить в себе зверя, но и выпустить его невозможно. Потому не будет ли вернее всего не затравливать собственного зверя, давая ему некоторые свободы, или же иначе он когда-нибудь да вырвется, и горе будет тому, кто попадёт под его разнузданную волю.

Глава 7. Пришествие Дьявола

Два раза описав овал вокруг колонн, пролетел ворон, прежде чем приземлился на пыльную поверхность кафельного пола. Попятившись назад, ворон прислушался: звук, спугнувший его с места, продолжал доноситься с улицы, всё более усиливаясь. Люди, занятые речью Егора Гая, не слышали его приближения.

Наконец Гай закончил, и в зале воцарилось молчание; оно-то и донесло до ушей еле уловимые отзвуки тяжёлых шагов. Что-то тяжёлое неторопливо шагало под окнами станции. И был это вовсе не паровоз, звук доносился со стороны поля.

– Что это? – нахмурившись, спросил Михаил Кацмазовский.

– Тихо, – приложив палец к губам, оборвал его Братухин.

Все замерли, боясь шелохнуться. Шаги тоже затихли, остановившись где-то возле двери.

Прислушались с тревогой. Казак и Братухин тихо поднялись со своих мест и почти бесшумно направились по направлению к двери. Не успели они дойти, как окно, располагавшееся слева от выхода, покрыла испарина чьего-то дыхания. На ещё не заледенелых местах расползлась полупрозрачная дымка. Уже через секунду под окном что-то сильно грохнуло и с шумом унеслось прочь.

– Что это было? – испугавшись, проговорил казак.

– Это Повелитель! – возликовал сатанист. – Настал его час!

Все уставились на сатаниста, лицо которого растянулось в окровавленной улыбке.

– Сейчас проверим, кто это там шалил, – решил Братухин.

Взяв керосиновую лампу, Братухин отправился на улицу. Не успел он и шага ступить, спустившись с крыльца, как заметил на снегу следы крупных копыт. След подходил прямиком к окну, а затем резкими чертами устремлялся в обратном направлении.

Братухин вернулся в зал.

– Ну что там? – спросили его.

– Ничего, обычные следы, копыта.

– Я так и знал! – удивив всех, возликовал Степан Тимофеевич. – Это он! Сам Дьявол пожаловал к нам.

– Что за чепуха? – перебил его Братухин.

– Обожди, пусть скажет, – заинтригованный, проговорил Фёдор. Глаза его цепко держались за сатаниста, стараясь вникнуть в каждое слово.

– Его час пробил! – радовался смотритель, – Близится новый 1919 год, и в древнем пророчестве, описанном Мидралом Рохабом, говорится, что в этот год, когда сойдутся низшие и высшие цифры воедино, Повелитель снизойдёт на землю и начнёт укреплять свою власть. Вот он и пожаловал, не забыв и меня…

– Брехня, – перебил его Братухин.

– А тебе почём знать? – возразил вдруг казак. – Ты книг не читаешь.

– А ты больше слушай всякую чушь, – огрызнулся на него в ответ Братухин.

– Вы думаете, что вы все случайно собраны здесь? – сатанист, задав вопрос, тут же умолк.

Все напряжённо опять уставились на него.

– А что вы на меня так смотрите? Вы все – грешники. На ваших душах стоит тавро Дьявола. Каждая помечена его символом, как ценный экспонат. Где ещё вы встретите столько мерзавцев в одном месте?

– Если ты не прекратишь свои бредни, я пристрелю тебя на месте, – поднимая «Браунинг» на уровень смотрителя, прошипел Братухин.

Сатанист притих. Напряжённое молчание тут же заполнило зал. И никто не знал, что было лучше: едкие и кошмарные речи сатаниста-проповедника или свои думы, изъедающие душу изнутри, мысли рождающиеся в голове от порочной связи неразрешённых вопросов мироздания и еретических изречений приспешника Дьявола.

Задумавшись, Гай так и стоял, вглядываясь в неразличимую бездну чёрного окна. Ни леса, ни поля, ни облака, ни луны не было видно. Один лишь мрак царствовал над землёй, и, казалось, не было ему конца. Мрак поглотил всё, и привычный мир, растворившись в нём, перестал существовать.

Гай почти сорвался с места, накинул на свои плечи шинель и спешно вышел на улицу. Уже через несколько шагов его догадка подтвердилась: ничего не было!

Под ногами всё ещё хрустел снег, но как можно поверить в существование огромного мира, когда не видишь дальше своего носа? Кругом одна чёрная бездна, только сзади тусклый свет, пробивающийся сквозь мутные окна вокзала. Весь же остальной мир погрузился в могилу, сотканную из холода и мрака. Ничего ужаснее и представить было невозможно. Весь мир с его огромным разнообразием всего за пару каких-то часов вдруг превратился только в снег и последнее прибежище, куда, как во время потопа, на единственный островок сбиваются уцелевшие твари. Вокзал – вот последняя уцелевшая часть от былого мира. Всё остальное – тьма, нигде ни света, ни слуха, ни духа, ни крика. Мертвецкая тишина, мертвецкий холод, мертвецкая тьма – вот треугольный камень царства мёртвых. Кто теперь смело заявит, что он всё ещё жив? Кто сказал, что наличие страха и чувств – это жизнь? Кто сказал, что после смерти человек не чувствует и не боится?

Гай поддался какому-то новому импульсу, родившемуся в его голове, и откинулся на мягкую приветливую поверхность снега. Лёгкие перья пропустили его тело, и оно погрузилось в холодную мягкую массу, которая заботливо приняла форму его тела, и, как родная мать, укутала его нежной россыпью одеяла. Гай закрыл глаза и снова открыл – никакой разницы. Чувства перестали существовать: вместо зрения – тьма, вместо слуха – тишина, вместо запаха – холод, вместо равновесия – лёгкая качка тела, совпадающая с монотонными ударами сердца. Холод медленно как яд расползался по телу, голову обуял дурман…

– Ты где, мать твою? – донеслось со стороны вокзала.

Гай соскочил со снежной постели и ринулся в сторону светящейся дыры дверного проёма.

– Где был … – выругался Братухин и дал Гаю подзатыльник.

Гай не обратил внимания на гнев своего командира, а подошёл прямо к станционному смотрителю и сказал:

– А ведь вы правы! Может, не совсем так, но правы! Мы все здесь не случайно!

– Это Сатана собрал нас здесь, – косясь на Братухина, шёпотом ответил ему смотритель.

– Не знаю, кто, Сатана ли, Бог ли, или злой рок, но «Что-то» неслучайно свело нас всех вместе. Вы были на улице?

Гай обратился ко всем. Его слушатели молчали, но следили за его речью с интересом.

– Там бездна, там тьма, там могила!

– Там ночь, – недовольно перебил его офицер.

– Нет, там не просто ночь! Там что-то большее! На небе не звёздочки, ни капли света. Кругом тишина, только холод и тьма.

– Я тоже видел всё это, – вдруг подхватил его Коля, – такая ночь, что ничего не видно.

– Сейчас война, – продолжал размышлять вслух Гай, – но не слышно залпов пушек. По планам ставки должно идти крупное наступление на Пермь, но здесь не слышно ни звука! Днём, когда мы шли сюда, отчётливо различалось тяжёлое уханье пушек, но сейчас всё мертво и глухо как в могиле.

– И вправду, – шёпотом произнёс казак, перекрестившись.

– Мы все не просто так собрались здесь. Никто из нас не выйдет отсюда живым!

Братухин дёрнул губами, изображая кривой оскал, но ничего не сказал, у других же по лицам пробежала хмурая тень.

– Вы задумывались, а что если мы все уже мертвы? Что если «это» – всего лишь первый круг ада. Взгляните на чистилище, – он указал на раскинутые возле буфета трупы.

– Мать честная, – снова перекрестился казак.

– Тогда, – продолжал Гай, – если и не Дьявол топтался возле наших дверей, то уж кто-нибудь из его приспешников. Что если это был сам Минос с копытами на ногах и головой быка? Что если он ждёт своего часа, чтобы забрать тела, прошедшие первый круг, дабы опустить их в пучину второго, более сурового испытания? Что если всё «это» – лишь часть искупления наших грехов?

– Да, да, да, – яростно поддержал его смотритель, блестя безумными глазами, – или это сам Князь Фурфур, командующий двадцатью шестью легионами духов. Что если это он спустился к нам, дабы забрать и наши души в армию тьмы, что скажете? Ведь мы все подойдём в его войско!

Смотритель сорвался с места, побежал в свои покои. Задумавшийся Братухин даже не успел среагировать.

– Куда он?

Казак пожал плечами.

Смотритель вернулся быстро, неся в руках книгу и нож, он торопливо рухнул на стул возле Михаила Кацмазовского, и тот, поглядев на острое лезвие, отсел от него в сторону. Сатанист же принялся листать книгу и уже скоро нашёл то, что искал, и, развернув страницы, принялся переносить изображение с книги на стол, выцарапывая его по дереву остриём ножа.

– Что это? – поразился Гай.

– «Гоетия». «Малый ключ Соломона».

Изумлению Гая не было предела.

– Что это? – спросили Гая другие.

– «Малый ключ Соломона» – магический гримуар, текст, составленный на основании древнего апокрифа «Завещания царя Соломона своему сыну Ровоаму». Как считается, в нём перечислены имена всех высших демонов и бесов, а так же содержатся демонические печати и руководство по их вызову. Эта книга широко использовалась в средневековье в среде чёрной магии.

– И что он делает? – заинтригованный безумием сатаниста, спросил казак.

– Насколько я понимаю, вырисовывает печать одного из демонов.

Смотритель с дикой энергией выцарапывал печать на гладкой поверхности стола. Рукавом рубахи он смахивал стружку. Уже скоро дело было окончено. Почти на середине стола красовалась печать с латинскими буквами: «FURFUR». Они располагались между малым и большим кругом. В малом круге была горизонтальная полоса, проходящая ровно через центр, а по её бокам красовались завитушки. В центре через линию проходила то ли надпись, то ли рисунок, изображающий примерно следующее:

о II II о

Между латинскими двойками к низу отходила вертикальная линия, с обеих краёв которой было по точке, и заканчивалась эта черта двумя треугольниками, расположенными один внутри другого.

– Какая сегодня луна? – переводя глаза на поражённых наблюдателей, вдруг спросил сатанист.

Они не знали, что ответить, но он, казалось, и не ожидая ответа, продолжил свои приготовления.

– Впрочем, это и не нужно, раз Князь Фурфур уже здесь, то стоит его только призвать, – шептал себе под нос смотритель.

Движения его рук были резки и нервны, он торопился, как будто боясь чего-то не успеть; страницы книги торопливо отбрасывались одна за другой. Что-то вспомнив, смотритель резко повернул голову по направлению к Михаилу и безумными глазами, лишёнными хоть какого-то здравого рассудка, уставился на татуированную грудь.

– Печать царя Соломона! – восторженно, если можно так выразить его безумное ликование, произнёс сатанист. – А нет ли у вас кольца с такой же печатью? Кольца, которое позволяло Соломону общаться с демонами, духами и джинами.

– Нет, – отстраняясь в испуге, ответил Михаил, поглядывая на лежащий рядом со смотрителем нож.

– В любом случае вы здесь не случайно, может, вы будете переводчиком между нами, раз вы наделены столь великим символом!

Никто не понимал его слов, но сатанист, казалось, говорил сам с собой. Он вновь принялся листать книгу. Найдя то, что нужно, он резко, схватив со стола нож, резанул им себе по запястью левой руки и кровью, потоком хлынувшей из разорванной раны, принялся мазать демоническую печать, заполняя человеческим соком все царапины. Уже через несколько секунд печать заполнилась тёмно-красной блестящей жидкостью, и, казалось, все круги, буквы и чёрточки были написаны кровью.

Не дав никому опомниться, сатанист принялся читать заклинание, повергшее всех в шок. Стоящие подле него отступили, а пленные, сидящие на скамейке, встали, чтобы лучше видеть магический ритуал. Изменённый хриплый голос смотрителя принялся читать из книги «Малого ключа Соломона» демонические строки, заменяя в тексте имя Бога на имя Сатаны:

«Я взываю и заклинаю тебя, о Дух Фурфур, и, вооружённый властью, данной мне Высочайшим Величеством, я строго приказываю тебе именем Beralanensis, Balda-Chiensis, Paumachia, и Apologiae Sedes; и именами Могущественнейших Принцев, Джинов, Liachidee, и Могущественнейших Принцев Genio Liachidi и Главного Принца Престола Apologia в Девятом Легионе.

Я взываю к тебе, и, взывая, заклинаю тебя! И вооружённый властью, данной мне Высочайшим Величием, я настоятельно приказываю тебе именем Того, кто сказал, и это было сделано, и кому послушны все существа. Также я, созданный по образу Бога, наделённый властью от Дьявола и сотворённый согласно Его воле, заклинаю тебя этим самым могущественным и властным именем Сатаны – Abaddon, сильным и замечательным; О дух Князя Фурфура! Я повелеваю тобой именем Того, Кто изрёк Слово, и Чьё Повеление было исполнено, и всеми Именами Сатаны. Так же именами Adonai, El, Elohim, Elohi, Ehyeh, Asher Ehyeh, Zabaoth, Elion, Iah, Tetragrammaton, Shaddai, именем Люцифера я заклинаю тебя и приказываю тебе, о Дух Фурфур, явись ко мне немедленно в любом обличье. Я повелеваю тобой этим невыразимым именем Tetragrammaton Jehovah, услышав которое, стихии низвергаются, воздух сотрясается, моря отступают, утихает огонь, дрожит земля, и дрожат, и трепещут все небесные, земные и адские силы. Потому, дух Фурфура, явись немедленно и без задержки, в какой бы части света ты бы не находился, и дай разумные ответы обо всём, о чём я буду спрашивать тебя…»

Сатанист умолк, закрывая глаза. Слушатели напряглись. Последние отзвуки демонической речи магического ритуала отозвались эхом в цилиндрическом своде и затихли, поглощённые материей.

Тишина царила недолго, на улице послышался быстро приближающийся тяжёлый топот. Иллюзия становилась реальностью, наваждение – догматом. Нервная дрожь пробежала по телам. Развязка близилась.

Не в силах более выдержать напряжения, Фёдор схватил свой обрез и всадил горсть дроби в окно. Стёкла разлетелись вдребезги, шум стекла смешался с тяжёлыми ударами копыт. Холодный воздух стремительно, как вода, принялся заполнять зал, расползаясь по нему волнами. Топот копыт, отгремев мимо, удалился, и, пробудившись от кошмара, Братухин заорал на казака.

– Фёдор, мать твою, что ты сделал?

– Там был демон, клянусь! Я его спугнул, – тупо отвечал казак.

– Нет! Зачем? – жалобно заскулил сатанист, – это же был князь Фурфур! Я слышал стук его копыт, я ощущал взмахи его крыльев!

Сатанист подбежал к двери, чтобы выбежать из зала, но Братухин уже перерезал ему путь и тяжёлым кулаком, вдарив по окровавленной морде, уложил смотрителя на пол.

– Фёдор, вяжи этого сатаниста, – скомандовал Братухин, – более никакой магии!

Фёдор, вынув из кармана верёвку, туго перетянул спереди руки станционному смотрителю, не забыв затянуть петлю выше раны, дабы остановить текущую кровь. Красная липкая жидкость перепачкала казаку все руки. Посмотрев по сторонам и не найдя ничего лучше, он вытер кровь, как мог, о рубаху станционного смотрителя.

– Давай к этим, – казак подтолкнул сатаниста к пленным на скамейку возле котельной.

Разобравшись с сатанистом, казак, обруганный Братухиным, принялся чинить окно. Задумчивый Гай, как мог, помогал ему в этом, а напряжённый Братухин, не выпуская из руки «Браунинга», пристальнее чем обычно следил за пленными. Теперь уже не было разделения на военных и гражданских. Было разделение лишь на тех, у кого есть оружие и у кого нет оружия. Трое сидели на скамейке со связанными руками, жена сатаниста с Михаилом – за столом, и, хоть руки их были свободны, они чувствовали, что не могут и двинуться без разрешения офицера.

Поискав, чем бы залатать окно, казак не придумал ничего лучше, чем отодрать фанеру от буфета и заколотить оконный проём. Фанеру оторвали быстро, но даже найдя в покоях смотрителя молоток, долго не могли приладить кусок фанеры к разбитому стеклу. Стекло хрустело и трескалось под ногами, удары молотка разлетелись по залу, волны холодного воздуха разбивались о тела казака и Гая, заставляя их спешно работать. Наконец, вместо стекла на окне появилась убогая заплатка из нескольких кусков фанеры. Халатное выполнение работы позволяло холодному воздуху с лёгкостью просачиваться в помещение через многочисленные щели. Из окна нещадно сквозило.

Приладив фанеру, Фёдор отправился в котельную, чтобы подкинуть дров и немного обогреться, а Гай, усевшись за стол возле того места, где была выгравирована кровавая печать демонического Князя Фурфура, громко объявил:

– Настал мой черёд. Не я это придумал, но у нас повелось, что сегодняшней ночью мы узнаём о чужих грехах и каемся в своих, – проговорил Гай и, убедившись, что его слушают начал свою исповедь.

ИСПОВЕДЬ ЕГОРА ГАЯ

– Не важно, верите ли вы в особенность сегодняшней ночи, или вам она представляется совершенно обычной. Не важно, преклоняетесь вы Богу или Сатане, но Ложь и Истина от этого не перестанет существовать, и Добро всегда будет противостоять Злу. Это верно, так же как и то, что за всё приходит расплата, и скелет, спрятанный в шкафу, рано или поздно приходится вынимать.

Сегодня было много сказано о том, что в этом зале собрались лишь тяжкие грешники. Может быть не мне об этом судить, и я не стремлюсь кого-то в чём-то уличить, но когда я говорил о грешниках, я имел в первую очередь себя. На моей душе лежит грех, который преследует меня уже много лет, и сегодня ночью я либо расстанусь с ним, искупив его, либо понесу его дальше, если Господь дарует мне жизнь!

Моё воспитание и моя жизнь были достаточно степенны, меня воспитывали богобоязненные, праведные родители, и я рос послушным сыном, но у меня был брат. Он был старше меня и почему-то был более любим родителями. Я уж и не помню, в чём это проявлялось, но я это как-то отчётливо ощущал. Всё лучшее доставалось ему, даже улыбки матери и отца сияли ему чаще, чем мне. Он был примером семьи, главным любимчиком всех родственников. И, естественно, это не могло не вызвать моей ревности, ведь разница у нас с ним была всего два года.

Из-за этого мы часто дрались, и я чаще, чем он, был инициатором драк, и если гнев родителей поворачивался даже против нас обоих, я уже был рад от того, что ему никто не улыбался, мирясь одинаковым с ним положением. Потому находиться в опале мне нравилось больше, чем ощущать те моменты, когда мой старший брат более любим, чем я, когда ему достаётся всё, а я – пустое место, придаток семьи.

И вот однажды, когда мне было девять лет, мы убежали с братом кататься на лодке на озеро. Оно было возле нашей дачи. Мы катались по озеру, ловили водомерок, и как-то у нас завязалась очередная ссора. В порыве гнева я стукнул его со всей силы веслом по виску, и мой брат упал с лодки в воду. Мне было наплевать на него, ведь я был обижен, но когда он не всплыл через минуту, потом две и более, я в ужасе понял, что натворил. Я стал братоубийцей в девять лет!

Я боялся сказать правду родителям, я боялся, что меня самого убьют. И этот грех стал моей тайной. Добравшись до берега, я сказал родителям, что мой брат выпал из лодки у меня на глазах, и, когда выловили труп, все решили, что он ударился о какую-нибудь корягу. Тайну смерти брата я хранил всю свою жизнь, всегда ощущая за собой след этого греха. Я не хотел убивать брата, но я его ненавидел и как будто тем самым накликал на него смерть. Один порыв, миг ненависти, и тягчайший грех отметил всю мою жизнь. Я так и не обрёл беззаветной любви родителей. Конечно, после смерти брата они стали любить меня сильнее и уделять мне больше заботы, но уже я, преследуемый преступной тайной, не мог принимать их любовь. Мои родители до сих пор не знают настоящую причину смерти их старшего сына, а я не знаю, решусь ли когда-нибудь поведать им истину.