Читать книгу "Мертвецам не дожить до рассвета. Герметичный детектив"

– Что он говорил о глазах? – спросил Гай комбата Шихова. – Что было с его зрением?

– Что? – отрываясь от тревожных мрачных мыслей, переспросил Шихов.

– Ответьте мне, – как можно более учтиво обратился Егор Гай, – что было с глазами комиссара? Почему он умер?

– Не знаю, никогда не жаловался, мне почём знать, – подавленным басом прохрипел Шихов.

Гай стремительно подошёл к казаку.

– От чего умер комиссар?

– А чёрт его знает, пил много.

Он направился дальше.

– Александр Григорьевич, – обратился он к Братухину, рассматривающему свою шинель, – от чего умер комиссар Крутихин?

– Откуда мне знать? Сдох, да и славно.

– А вам не показалось это странным? Всё было хорошо, а потом – «бамц», и нет человека.

– Нашим лучше, кабы не сдох, хрен бы мы их одолели.

– Это так, но вы не находите это странным? От чего он умер?

– Приступ какой-нибудь. Что ты ко мне пристаёшь, я тебе кто? Врач?

Гай отошёл. Теперь он одно знал точно – никто не знает, от чего умер комиссар. Но вдруг новая догадка родилась в его голове, и он опять направился к казаку.

– Фёдор, как ты сказал, от чего умер комиссар Крутихин?

– Что? – недовольно произнёс казак, уставившись на него своими чёрным глазами.

– Из-за чего умер этот человек? – он показал рукой на труп Тихона.

– Мне почём знать, пил много, вот и умер.

– Вот именно! – возликовал Гай, глаза его блестели. – Но от спирта или водки не умирают, ведь так?

– Ещё как умирают, был у нас один казак в станице, так он за раз литра полтора выхлебал, потом блевотиной своей и захлебнулся.

– А сколько выпил комиссар?

– Пол-литра, наверное, не больше, – не обращая внимания на Гая и продолжая обтирать тряпкой оружие, ответил казак.

– Значит, не так уж и много.

– Да как не много! Видел, как его качало, да как он за башку держался.

– А что было в этих банках? – Егор громко произнёс на весь зал так, что его речь отозвалась эхом.

– Знамо дело, спирт, – равнодушно ответил казак.

Гай направился к столу и, взяв в руку склянку с остатками спирта, посмотрел её на свет.

Вернувшийся из своих покоев станционный смотритель в это время собирал грампластинки. Заметив интерес Гая к склянкам, он даже опустился на стул.

– Что вы говорили, молодой человек? – вдруг спросил Гая отец Михаил.

– Мне кажется, – важно произнёс Гай, – что в этих банках не спирт, и комиссар умер, отравившись этим пойлом!

Довольный собой, почти торжественно произнёс Гай. Все взоры обратились на него.

– Ну отравился и отравился, – пробубнил про себя Братухин. Ему было всё равно.

– Подождите, – испуганно вставил отец Михаил, – из этой самой банки станционный смотритель подливал мне спирта в чай!

Гай и отец Михаил устремили свои взоры на станционного смотрителя. Тот выглядел как-то подозрительно растерянно. Руки его волновались, пальцы заиграли нервную дрожь на столе.

– Что было в банке? – Гай прямо спросил станционного смотрителя.

– Да ничего, спирт, – растерянно ответил тот.

– Ну вот, спирт, – подтвердил Братухин, совсем не глядя на смотрителя. Офицер складывал свою шинель.

– Подождите, – возмутился отец Михаил, – как это спирт? А от чего умер этот мерзавец Тихон?

Смотритель молчал под пристальными взглядами, его руку на столе затрясло мелкой дрожью.

– Вы что-то темните, смотритель, – обратился к нему Гай. – Если это безопасно, не будете ли вы так любезны выпить оставшееся?

Он поднял вверх банку и тряхнул, чтобы оставшаяся жидкость заколыхалась внутри.

– Нет, – хрипло от кома в горле ответил Степан Тимофеевич.

– Но вы ведь считаете, что это безопасно? – едко заметил Гай.

Глаза смотрителя бегали по сторонам, руки тряслись.

– Я… я…

– Да отстаньте вы от человека, – произнёс Братухин и, наконец, обратил свой взор на смотрителя. От увиденного лоб Братухина нахмурился.

– Подождите, подождите, – торопливо, с южным говорком произнёс отец Михаил, – этот человек хотел напоить и меня этим спиртом. А может быть потом и всех вас…

Слова священника подействовали на Братухина. Он подошёл ближе к смотрителю и встал напротив него.

– Говори, что в банке, – грозно пробасил офицер.

– Спирт, – с комом в горле проговорил смотритель.

– Какой ещё спирт? Я сейчас тебе в глотку залью этот спирт.

– Метиловый спирт, – быстро произнёс смотритель, – его нельзя пить. Комиссар сам его взял.

– Ну вот видишь, – довольно сказал Братухин, радостно глядя на Гая, – этот дурак Крутихин сам виноват.

Братухин уже собирался отойти.

– Подождите, – опять вмешался отец Михаил, возмущаясь на южный манер, – но зачем же вы подливали его мне в чай?

Все взоры опять устремились на смотрителя, и того затрясло.

– Вы его пили? – удивился Гай.

– Нет, не успел. Он его пролил, когда прибыл паровоз с этими людьми, – священник показал в сторону комбата Шихова.

– Так вы хотели его отравить? – тоже нависая над смотрителем, как и Братухин, спросил Гай.

Смотритель как-то неуверенно качнул головой.

– Но зачем… – начал было Гай, но тут же осёкся. Он вдруг бросился в покои станционного смотрителя и скрылся за поворотом коридора.

Через пару секунд он вернулся, неся в руках железную коробку из под карамели, за ним бежала жена станционного смотрителя.

– Стёпа, он взял коробку… – вбежав в зал, она запнулась и уставилась на хмурые лица гостей.

– Присядьте, – скомандовал Братухин, глядя прямо в глаза женщине.

Она подчинилась.

Гай открыл коробку и показал всем содержимое.

– Что это? – спросил отец Михаил.

– Откройте ваш рот, – несвойственно для себя скомандовал Гай.

Священник неуверенно приоткрыл рот.

– Шире, – скомандовал Гай, показывая своими губами, как нужно обнажить зубы.

Священник растянул губы, и золотые зубы заблестели под электрическим светом. Гай взял из коробки несколько кусочков и высыпал их на стол. Упавшие зубы засверкали золотом.

Переведя хмурый взгляд с зубов священника на зубы, высыпанные на стол, Братухин выхватил свой «Браунинг» и, прижав глазами смотрителя к стенке, объявил: «Сейчас вы нам всё расскажете!»

Глава 6. Один есть грешен, другой свят, но равный путь до Бога им отмерен

Вокзал тонул в северной густой тьме, она, как трясина, всё сильнее и сильнее затягивала в себя. Куда бы ни устремился взгляд, он везде встречал лишь тьму: чёрный, и ни какого другого оттенка. Из-за этой тьмы всё кругом казалось бескрайней бездной. Куда ни глянь – всюду пропасть. Вверху – пропасть; внизу – пропасть; спереди – пропасть; сзади – пропасть. Свинцовые облака толстой пеленой заволокли всё небо, и звёзд с луной уже не существовало. И в этой тёмной глухой пещере лишь одни окна вокзала пропускали источник света. Через замёрзшие окна свет, искажённый рефракцией, отбрасывал свои лучи на раскинутый у подножия постройки белый саван снега да ещё совсем чуть-чуть вырисовывал во мраке фигуру огромной паровой машины, без топлива бесполезным грузом застывшей возле перрона.

Мороз – союзник тьмы, не меньше упивался своей властью. Из всего, что мог, он выкачивал тепло. Зверьё, и без того замученное дневной вьюгой, спало по своим гнёздам и норам, не зная, до конца переживёт ли оно эту ночь. Кто бы мог пообещать им, что свирепствующий безжалостный холод не усилится, и их скудное жилище выдержит крепчающую стужу. Только своим телом они обогревали жилище, не было у них, как у человека, под рукой ни топлива, ни спичек. Одна у них была надежда – на себя да на милость холода, который даст им ещё прожить один день, если тот вообще наступит. Кто сказал, что солнце всегда восходит на горизонте? Что смогут ответить все эти мудрецы, если механизм, работавший миллиарды лет, вдруг сломается, и мир уже никогда не пробудится от мрака? Чего будут стоить все их слова? Кто сказал, что законы мироздания нерушимы?

Некогда горячий паровой котёл машины остыл и трясся ледяной дрожью. Коля прикладывал к нему руки, но тёплых мест уже не было. Вместо того, чтобы греть, железо выкачивало тепло. Коля отдёрнул руку и спрятал её в карман шинели. Ему ещё повезло, что он по старой своей привычке не снял просаленную шинель в зале и сейчас, застёгнутый на все пуговицы, мог хоть как-то удерживать тепло. Варежек на руках не было, и ладони приходилось держать в карманах, там они чуть-чуть отогревались, но не согревались полностью. Голову без шапки, несмотря на густые рыжие волосы, пронзали ледяные копья. Коля перешагивал с ноги на ногу, пытаясь согреться, но мороз всё равно беспощадно пожирал тепло. Несколько минут на ужасном холоде казались часами. Он не знал, как ему бороться с природной стихией, как согреть своё тело, но идти обратно на вокзал ему не хотелось. Он был твёрдо уверен, что белогвардейцы, захватив оружие, его уже не пожалеют. Уходить от вокзала по такому морозу и беспросветной тьме – гиблое дело. Уже через несколько вёрст мороз окончательно одержит верх. Поэтому он и стоял в родной для себя кабине паровоза и трясся от холода. Без плотного ужина в животе не было привычной тяжести. Еда ушла, как в бездонную пропасть, почти не оставляя следа. Сейчас на морозе это чувствовалось особенно сильно.

Найдя в кармане табак, он разыскал в кабине газету и попытался набить папиросу. Однако это пришлось делать в два приёма. Пальцы быстро сворачивало на холоде; они, пронзаемые иглами холода, уже через минуту переставали слушаться и были не в состоянии скрутить оторванный кусок газеты. Пришлось их отогреть, а уж потом сворачивать папироску. Горячий дым приятно согревал горло, занимал дух и тело, время хоть как-то короталось.

Папироса за папиросой, время тянулось. Коля попытался размять конечности, присев несколько раз и помахав руками. Однако его махания в темноте привели к тому, что он больно ударился и с железным грохотом уронил гаечный ключ на пол кабины. Испугавшись произведённого шума, Коля присел, но уже вскоре выглянул, всматриваясь в заледенелые окна вокзала, желая узнать, обратил ли кто-нибудь внимание на его шум. Окна были пусты, лишь она голова виднелась в крайнем левом окне. Коля опять пригнулся, но потом выглянул снова. Голова не исчезала. Коля принялся украдкой наблюдать за ней и уже скоро догадался, что человек этот сидел затылком к окну и видеть его не мог. От скуки Коля решился на вылазку, дабы разведать ситуацию внутри вокзала. Открыв дверцу кабины, он тихонько спрыгнул на снег и, согнувшись пополам, подкрался к окнам вокзала. Вглядываясь в окна, он обнаружил, что белогвардейцы преспокойно расхаживают по залу, и это подтвердило его догадку, что они одержали верх. Из-за наледи почти никого не было видно, только Егор Гай расхаживал по залу туда-сюда, от одного человека к другому; он о чём-то со всеми говорил. Наконец он остановился возле столов и принялся о чём-то беседовать со станционным смотрителем. К их разговору присоединился офицер Братухин. Ничего интересного на взгляд Коли не происходило. От скуки тело замерзало ещё сильнее, однако уже скоро ему пришлось совсем позабыть о холоде.

Где-то слева от него послышалось рычание, затем ещё. Коля отпрянул от окна, почти не скрываясь и не боясь быть замеченным. Это рычание было пострашнее всего остального. Прикинув расстояние до кабины паровоза, Коля бросился бежать, но когда он уже взбирался по лесенке, кто-то, сильно схватив за ногу, потянул его вниз. Машинист чуть не сорвался. Пасть волка сминала валенок и крепко держала ногу в зубастых тисках. Испуганный зверем машинист издал не менее звериный крик.

– Помогите! – закричал Коля. – Братцы, спасите!

Второй ногой Коля попытался пнуть волка в морду, но пинок мягким валенком прошёл бесследно. Где-то сбоку послышалось ещё одно рычание, и Коля, закричав ещё более истошно, с силой дёрнул правую ногу, валенок пополз вниз, но он всё ещё держался на ноге. Однако уже через секунду вторая пасть впилась в левый валенок, но уже выше, куда-то в голень, и боль пронзила ногу машиниста: острые клыки дошли до плоти. Бороться против двух волков было почти невозможно, но спасение уже шло ему на помощь. За спиной раздался выстрел, и пуля звякнула о сталь паровоза. Капканы тут же разомкнулись.

– Убежали? – спросил голос казака.

– Да, – задыхаясь от испуга, ответил Коля.

– Тогда иди сюда, и без глупостей.

Коле пришлось подчиниться. Возвращался он, как блудный сын, как поверженный. Ему пришлось искать помощи у тех, для кого он был врагом и от кого бежал. Лишь тёплый воздух зала согревал тело, и это немного успокаивало.

– Вернулся, – ехидно улыбаясь, обрадовался Братухин, – а то мы уже заскучали. Фёдор, вяжи ему руки и сажай на скамейку.

Резко и умело казак стянул руки за спиной машиниста. Тугие верёвки, казалось, перетягивали не только руки, но и душу. Душа сдалась вслед за телом, и Коля опустил глаза. Они бесцельно побрели по залу, пока не запнулись о мёртвое тело красноармейца; тревожные струны тут же задрожали в душе машиниста. Казак силой развернул его, и тот увидел комбата. От вида живого комбата ему стало чуть легче. Хромая на одну ногу, Коля проследовал к скамейке и сел возле Шихова.

Вообще на Колю мало кто обратил внимание. Его возвращение было воспринято, как само собой разумеющееся. Взоры всех были обращены на станционного смотрителя.

– Продолжайте, Степан Тимофеевич, – обратился к смотрителю Братухин, – не стесняйтесь.

– Да мне нечего рассказывать, – попытался отрешиться станционный смотритель.

– Если вы будете препираться, мне придётся недосчитаться патрона в моём «Браунинге», – с улыбкой предупредил офицер.

Смотритель задумался.

– Ладно, – сказал Степан Тимофеевич, – я вижу, что вы люди подобные мне по духу, и, думаю, вы меня поймёте, и, может быть, даже присоединитесь ко мне. Как знать…

ИСТОРИЯ СТЕПАНА ТИМОФЕЕВИЧА

– То, к чему я пришёл, имеет очень древние корни. Моё же открытие было сделано всего пару лет назад, но и этих лет мне хватило, чтобы доподлинно познать «истину».

Началось всё с того, что мне в руки попалась очень странная и, как я уже потом понял, редкая книга Мидрала Рохаба «Слово повелителя». Мне было интересно читать её чисто с научной точки зрения, а так же взглянуть на альтернативное устройство привычного мира, но чем больше я читал, тем логичнее и захватывающее казались мне эти строки. Дочитав, я стал уже совсем другим. Я принялся искать любую похожую литературу, и лишь через год я нашёл именно то, что было нужно. Кто-нибудь из вас слышал об апокрифе от Юлиана? Я так и думал, что только вы, Гай. Остальным же, кто не ведает, о чём идёт речь, я расскажу более полно.

Не знаю, кто додумался перевести этот апокриф, но составитель перевода на русский язык не был указан, хотя, впрочем, это и понятно, за перевод еретической книги могли и казнить. Вообще, об этом апокрифе мало кто слышал, даже из духовной среды, потому как текст данной книги переворачивает с ног на голову все наши представления о Боге, грехе и устройстве мира. В отличие от официальной библии, где Бог представляется спасителем, а Сатана – бунтарём и искусителем, в апокрифе от Юлиана, говорится совсем противоположное. Вы можете сами в этом убедиться, у меня он есть. Это именно его я прятал от вас, Егор, когда вы выбирали книгу.

Юлиан описывает основные библейские события с точки зрения Сатаны. И этот взгляд перевернул моё мировоззрение. По Юлиану, да, собственно, вероятно, так оно и было, Сатана восстал на Бога вовсе не потому, что возжелал большей власти, а потому, что хотел остановить своего владыку-безумца. Кто из вас читал библию? Кто помнит, сколько невинных людей было сгублено Богом из одного лишь стремления к мести? А Великий потоп? Не есть ли это высшая жестокость создателя, когда вместо того, чтобы обучить, изменить своих порочных созданий (ведь именно Бог – отец всех людей), он просто стирает их с лица земли. Не есть ли это убийство, высший грех? Из всех путей Господь выбирает в данном случае самый лёгкий, он глядит на глупых, необразованных людей, которых, в сущности, создал сам и решает, что вместо того, чтобы дать им образование, научить праведности, справедливости и морали, легче всего взять и утопить их как котят. Какой отец, скажите мне, вместо того, чтобы учить своего сына, скажет: «Он ни на что не годен» и утопит того в воде? Только маньяк, только безумец. И кто тогда этот всеми любимый Бог? Как можно говорить о его праведности и великодушии, когда он насылает мор на целые народы, устраивает потоп, в котором гибнут все без разбору. Заметьте, от мора и потопа гибли не только грешники, но и только что рождённые, ни в чём не повинные дети! Бог – вот истинный Дьявол, вот истинный мерзавец сего мира, и если Бог этот всемогущий, как мог он допустить столькие страдания? Почему мир, созданный им – тюрьма, застенок, могила? Как он может допускать такие ужасные войны, голод и болезни? Он, верно, упивается мучениями; он Бог – самый жестокий маньяк, самый большой кровопийца, каких видывал свет. Даже первым своим детям, Адаму и Еве, он и то устроил подлость в виде запретного дерева, которое разместил в центре сада. Рано или поздно, но любое ружьё стреляет, так и дерево исполнило своё предназначение, ну как он, «мудрейший из мудрейших», не мог об этом не знать? Он всё знал и делал специально, он садист и изувер, каких не видывал свет, и потому ближайший его сподвижник Сатана восстал на него с армией других ангелов, которым были не безразличны страдания людей. Но, увы, Сатана потерпел поражение и был вынужден бежать…

После апокрифа Юлиана я перечитал всю литературу о Сатане, какую нашёл. Я даже выкрал эту древнюю инкунабулу у своего барина Дмитрия Костомарова, которую он привёз из своей поездки по Балканам, но прочесть я её, к сожалению, не смог.

С тех пор я и моя жена – верные поборники Сатаны. Мы верим, что настанет на земле день, когда Сатана одержит верх и достойно вознаградит своих приверженцев. Неужели вы думаете, что Господу не наплевать на нас? Взгляните на мир, на нашу страну: война, революция, грипп, голод. Пора бы уже людям освободиться от ига Господа и найти себе более достойного хозяина – Сатану!

Смотритель закончил речь, подёргивая чёрной козлиной бородой и демонически блестя глазами.

– Твою мать, так ты ж сатанист! – вскричал Братухин. – Вот так да!

– Да, мы с женой сатанисты, – спокойно, как будто говоря о чём-то совершенно привычном, ответил Степан Тимофеевич.

– Хорошо, положим, что так, но зачем вы хотели отравить чай? – прищурив глаза, вернулся к первоначальному вопросу Егор Гай.

– Ах, чай, – улыбаясь, ответил Степан Тимофеевич, – видите ли, в чём дело. Ни для кого не секрет, что мир наш погряз в самой гнусной войне, в которой народ воюет друг с другом, когда брат на брата идёт с оружием. Оттого и все преследующие нас напасти: людская чёрствость, эпидемия, голод. Мы же с женой огорода не держим. Раньше мы получали жалование, и его хватало на пропитание, а с войной оно сильно обесценилось, но и на него хоть как-то можно было жить, однако, когда убили помещика Костомарова – денег у нас вообще не стало, а здание это по новым большевистским законам со дня на день у нас могут отнять и объявить народной собственностью или как там её… Потому нам с женой придётся худо, ежели за плечами не будет достойного капитала, да как его наживёшь? Вот я и решил, что, чем сдохнуть с голода, лучше взять на себя грех, который мне мой Повелитель в любом случае простит, как самому яростному его приверженцу. С тех пор одинокие путники, заходящие на мой вокзал, из него уже никогда не выходили. Оттуда и золотые зубы, а у священника, гляньте, их во рту полным полно.

Все поглядели на растерянного отца Михаила.

– Изыди, Дьявол! – перекрестился отец Михаил. – Да покарает тебя Господь за твои речи!

– Да заткнитесь вы, отец Михаил, – равнодушно ошарашил священника станционный смотритель, – всё равно никто уже не верит вашим бестолковым проповедям.

– А ты отца Михаила не тронь, он среди нас, ублюдков, самый безгрешный будет, – в ответ перебил его Братухин.

– Неужели вы все, взрослые люди, верите в эту религиозную чепуху? В эти проповеди, в спасение ваших никчёмных душ? – продолжал убеждать смотритель, но примесь какой-то скрытой злобы чувствовалась в его речах. Из-за этого смысл его слов как-то сам по себе преуменьшался. Казалось, что говорит он это не серьёзно, а со злобы, с отчаяния. – Все эти церковные обедни и обряды – цирк да и только, призванный вытянуть из вас ваши денежки и затуманить мозги. Взгляните на себя и на других: русские люди давно стали церковными рабами. Вся эта излишняя церковная мораль – кандалы, которые общество надевает на каждого его члена. Русский человек – раб, раб религии, и даже смерть не избавляет его от рабства. Во всём мире кладбища – простор, воля для души, а у нас обязательно уложат за какую-нибудь оградку или решётку. Живём в тюрьме, умираем и снова в тюрьме оказываемся…

– Кончай свои речи, – зарычал на него Братухин, – ты православие не трожь, а то в морду дам!

– А Иисус вроде учил вторую щёку подставлять, – всё равно съязвил смотритель.

Братухин со злобой втянул воздух через раздувающиеся ноздри. Степан примиряюще помахал в ответ рукой.

Заинтригованный разговором казак подошёл ближе к столу, за которым велась беседа, но чтобы не сводить глаз с пленных, он, повелительно указав им рукой, пересадил их на скамейку возле котельной. В целях безопасности он взял с собой всё оружие, дабы никто без его ведома не мог им воспользоваться.

– Может, мне его стрельнуть, раз он еретик сатанинский? – тупо уставившись на Братухина, спросил казак. Он с подозрением относился ко всему новому и непонятному, и его предложение казалось ему весьма разумным.

– Погоди, не спеши, – остановил офицер, и затем уже обратился к смотрителю, сам ещё не зная, как реагировать на столь необычные факты из его биографии: – Так, значит, ты сатанист?

Братухин покачал головой, размышляя.

– Да, но и вам ещё не поздно присоединиться к армии Повелителя. Принять его умом и сердцем и освободить свою душу от ига жестокого Бога!

Глаза смотрителя поблескивали демоническим азартом, всё его лицо светилось от убеждений, как видно, впервые высказанных вслух другим людям.

– Вдумайтесь, ведь вы солдаты! Вам всё равно не светит рай! Вы убиваете людей, и как бы вы могли преуспеть на своём поприще, прими вы сторону Сатаны. Это же такой подарок судьбы! Даже здесь вы убили человека, и я убил одного, но в результате на моём счету получается больше. Вы думаете, убивая человека, вы получаете всего одну душу? Нет, вовсе нет. Вы получаете в придачу души всех живых тварей, которых он убил, и потому, убив такого мерзавца, как Тихон, я получил все грешные и невинные души, которые он истязал и лишил жизни! Каждая мышка, каждый воробушек – всё записывается в общий счёт.

Гости, нависая над хозяином, молча глядели на него, а смотритель, увлёкшись своей сатанинской проповедью, яростно продолжал:

– Побывав здесь сегодня, вы все уже стали ближе к Дьяволу! – на этих словах он вскочил, сильно повысив голос и почти воздев руки к небу. Братухин, испуганно поднял «Браунинг», но, поняв, что опасности нет, снова опустил дуло к полу.

Смотритель отошёл к окну, глянул в него, потом посмотрел на жену и, собравшись с силами, продолжил:

– Сегодня вы все сделали первый шаг на путь принятия сатанизма.

Гай и Братухин переглянулись, скосив глаза на растерянного отца Михаила.

– Вы все, – подозрительно улыбаясь, продолжал смотритель, – отведали сегодня пищу Дьявола. Вкусили плоть от плоти, пожрали сами себя! То мясо, что вы вкусили за столом, было человеческим, и этот новый порок поможет вам перейти на сторону Сатаны!

– Что? – исказив своё красное лицо, вскричал Братухин.

– Он бредит, – смущённо улыбаясь, шёпотом отозвался отец Михаил.

– Это истина! – непоколебимо возразил смотритель-сатанист.

– Мы ели человеческое мясо? – всё ещё не веря, спросил Гай.

– Да.

Гай отошёл в сторону, накрывая рукой рот. В животе у него как-то помутилось.

– Сань, давай стрельнём его, – негодующе обратился Фёдор к Братухину.

Офицер думал.

– Да посмотрите на него, он бредит, – принялся убеждать всех отец Михаил, подходя ближе к станционному смотрителю и показывая рукой на его лицо, – взгляните в его безумные глаза. Ну какие бесы? Какой Дьявол? Он же рехнулся от вида трупов. А весь его каннибализм и Сатана – чепуха!

– Это не чепуха! – вскричал смотритель и, разъярённый, кинулся на отца Михаила.

Он вцепился в его рясу, попытался схватить за бороду, но та была слишком коротка, и потому смотритель лишь когтями оцарапал лицо священнослужителя. Завязалась борьба. Сатанист цеплялся за священника как кошка, а отец Михаил никак не мог оторвать его от себя.

Глядя на это, хмурый казак рассмеялся. Жизни отца Михаила ничто не угрожало, и потому никто не спешил ему на помощь.

На пол полетел медный крест, смотритель принялся рвать на священнике рясу, заходясь ругательствами. Ошарашенный отец Михаил сначала растерялся, но вскоре принялся бить сатаниста кулаком по морде и, разбив ему нос в кровь, отбил у него охоту цепляться за своё одеяние. Сатанист упал на пол, а отец Михаил, отцепившись, матерно выругался и спешно запахнул рясу, но та была уже изрядно порвана.

– Лихо вы его отвадили, – восхитился Братухин.

Затем, резко смяв улыбку на своём лице, он обратил свой взор к станционному смотрителю и спросил его жёстким властным голосом.

– Вы правда нас кормили человеческим мясом?

– Да, – утирая с лица кровь рукой и всё так же сидя на полу, ответил смотритель.

– Позвольте, я, – вмешался Гай.

Братухин уступил ему.

– Как я понимаю, вы травили прибывающих к вам людей метанолом, так?

– Да, поезда здесь почти не ходят, а люди шли на станцию, чтобы куда-нибудь уехать, и тех, кто приходил в одиночку, я травил, всё равно никто не узнает, где пропал человек: красные ли его схватили, бандиты ли прирезали, или сам он скрылся в неизвестном направлении.

– Хорошо, положим, что так, – бойко и с интересом продолжал Егор Гай, – но ведь где-то должны покоиться их тела. Что вы с ними сделали? Вы их съели?

– Каких ели, каких нет…

Смотрителя прервал возглас ужаса, вырвавшийся из уст пленного Коли.

– Святой крест, мы ели людскую плоть… – машинист как будто принялся молиться, закрыв глаза.

– … всего человека не съешь, – продолжал сатанист, – первых я зарыл на улице в снегу, но волки растащили трупы и с тех пор повадились в эти места, так что остальных я закапывал уже в оранжерее, там где грядки.

– Господь всемилостивый, вы ели человеческое мясо! – как будто только поверив и осознав всю чудовищность сказанного, в удивлении открывая рот, вымолвил священник.

– Да, ели, а что нам ещё оставалось делать – голодать? Продуктами мы не шибко богаты. А вы, священник, разве не едите живых тварей? Какая разница между животным и человеком? Скажите, неужели для вас любая человеческая жизнь ценнее жизни другой живой твари. Неужели последний грешник-изувер для вас ближе, чем ни в чём неповинная корова? Если вам придётся выбирать между жизнью маленького котёнка и последнего преступника-негодяя, то кого вы выберете? Вы полагаете, что все эти живые твари, населяющие леса и водоёмы, чувствуют меньше вашего оттого, что не могут сказать, что им больно? Так сложилось, что человек – хищник, и чтобы жить, ему обязательно нужно поглощать другие жизни, и мой Повелитель Дьявол это прекрасно понимает. Это законы нашего мира, от них нельзя никуда деться.

– Но это же отвратительно, есть себе подобных! – воскликнул Гай.

– Нет, это восхитительно! – возразил на это обуреваемый сатанинским восторгом станционный смотритель. – Питаться себе подобными куда сложнее, чем губить ни в чём не повинных глупых земных тварей.

– А вы-то как могли есть людей, сударыня? – глядя уже на жену станционного смотрителя, удивился Егор Гай, но та ничего не ответила, лишь ещё сильнее потупила глаза.

Все уставились на хмурую стареющую женщину, присутствующую при этом разговоре поневоле.

– Гай, возьми лопату и проверь, так ли это, – прервал неловкую паузу Братухин, указывая в сторону оранжереи.

– Но я не смогу, – жалобно произнёс солдат.

– Тогда ты сам будешь копать, – пригрозил смотрителю Братухин и для подтверждения обратился к священнику: – правильно это будет, как считаете?

– Да, поделом негодяю за его злодеяния, – торопливо отозвался отец Михаил.

– А я не буду копать, – возмутился смотритель, – пусть он копает!

Грязная от крови рука смотрителя указывала пальцем на отца Михаила, белые окровавленные зубы ухмылялись едкой усмешкой.

– Почему это он? – грозно возразил офицер.

– А потому что он не священник, и, возможно, не менее грешен, чем я! – заявил сатанист.

– Вот так ну! Очередной бред! – возмутился отец Михаил.

– Бред? А что за татуировка у вас на груди, ваша светлость? Я разглядел её во время борьбы, – опять съехидничал смотритель. Перемазанный красной кровью с чёрной козлиной бородой и взъерошенными волосами он был, как вылитый бес.

Отец Михаил только скорчил лицо и отошёл в сторону.

– Постойте, постойте, – проговорил Братухин, – о чём это речь?

Священник остановился и испуганно взглянул на офицера.

– А вы посмотрите на его грудь, ведь он у нас – сама безгрешность! – продолжал подливать масло в огонь сатанист.

– Отец Михаил, не будете ли вы так любезны снять вашу рясу? – спросил Братухин, заливаясь своей добродушной улыбкой, а глаза при этом у него как всегда поблескивали злыми искорками.

– Но зачем? – удивился священник.

– Снимите, снимите.

– Неужели вы верите во все слова этого мерзавца? – возмутился отец Михаил.

– Я, скорее, не верю никому, – улыбаясь, парировал Братухин и потом, сжав губы, командным голосом приказал: – Снимайте рясу!

Священнослужитель мялся.

– Да как вы смеете? – возмутился Гай, глядя на своего командира.

– Молчи, – отрезал офицер и уже заорал, направляя «Браунинг» на священника.

Тот робко стянул с себя рясу, оставаясь в одних чёрных штанах, держащихся на худом теле только за счёт обвязанной вокруг пояса бечёвки, продетой вместо ремня. На груди у священника красовалась синяя татуировка в виде Звезды Давида. Тело священника было худым, костлявым и смуглым. Рёбра проступали через кожу. Теперь без рясы со своим худым, смуглым телом и обезьяньей головкой он вовсе не выглядел как священнослужитель, а был, скорее, похож на какого-нибудь бедняка или даже каторжанина.

Братухин покачал головой.

– Что всё это значит? – удивился казак. – Еврей?

Отец Михаил опустил глаза, а смотритель-сатанист залился едким хохотом. Этот демонический хохот заполнил весь зал. Приспешник Сатаны широко разевал окровавленную пасть и, сидя на коленях, раскачивался вперёд и назад. «Отец Михаил самый безгрешный среди нас!» – радостно, с упоением цедил он сквозь кровавые губы.

– Интересно дело поворачивается, – продолжая держать на мушке лжесвященника, проговорил Братухин.