Читать книгу "Мертвецам не дожить до рассвета. Герметичный детектив"

Сначала они убили какого-то там полицейского. Кого, я уже не помню, но то было лишь начало их короткого пути. Следующей мишенью их стал государственный чиновник. Пришли они к нему в дом да прирезали бедолагу. Всё бы ничего, да оплошали там. Кучно наследили. Окажись этот чиновник дома один, может всё бы и обошлось, и наш Тихон ещё бы на свободе побегал, но с чиновником в доме оказалась его жена. Тут, как говорили потом некоторые из его товарищей, Крутихина и переклинило. Оставлять её в живых было нельзя — она была прямой свидетельницей. Нужно было её убить, и за дело взялся наш Тихон. Пока его подельники обчищали дом чиновника и брали всё, что плохо и хорошо лежит, наш Тихон предался сладостному садистскому удовольствию. Не знаю сколько, но, вероятно, долго ещё наш Крутихин измывался над женщиной, после чего её в конце концов задушил. Дело было кончено, пора уходить, да не тут-то было… В дверь чиновника позвонили, так Тихон? И кого ты там увидел?

Не хочет говорить, а я скажу. Мне скрывать нечего да и не от кого. Увидел в дверях наш Тихон девочку-калашницу. Пришла она свои калачи чиновнику продавать. Другой бы прогнал дуру, но Крутихин был не таков. Изувер проснулся в его душе, и не в силах он был его сдерживать. Пригласил Тихон малютку в дом и там, как вы думаете, что произошло? Правильно! Разыгравшийся садист снова принялся за свои козни, он заперся с девочкой в одной из комнат и после того, как надругался над ней, принялся резать её бритвой. Всё тело этой одиннадцатилетней малютки было истерзано поганой бритвой этого маньяка! Скажи, Крутихин, тебе нравилось, как она кричала, а? Как она скулила, ползая на коленях, как заливалась слезами, билась в мучениях от порезов! Ты истязал её, как последний маньяк и подонок. И вот, вконец наигравшись, ты задушил это маленькое живое существо.

А теперь ты у нас комиссар, да только пленный!

Братухин закончил, ехидно глядя на Крутихина своими мутными глазами. Но ожидаемого эффекта от своих слов он не добился. Все были потрясены и с ужасом глядели на пленного Тихона, но сам он не выглядел ни смущённо, ни раскаянно. Тихон довольно улыбался, а когда Братухин кончил, он и вовсе рассмеялся, глядя прямо в глаза своему врагу. Глаза его сделались бешеными, как они бывают у крайне заведённого человека или психически нездорового.

– А ты думаешь, кто твою племянницу драл, пока твой дядька в собственной крови захлёбывался, – процедив сквозь зубы слова как яд, изверг из себя хрипящим голосом Крутихин.

Братухин сорвался с места; с ноги каблуком врезал насильнику в челюсть, роняя его на пол. Секунда, и резкие, тяжёлые пинки сапога. Мгновение, и Братухин уже втаптывал лицо Крутихина в пол, но тот тоже не дремал, привыкший к избиениям, он уже закрыл лицо руками, так что жёсткий каблук кожаных сапог приземлялся ему преимущественно на руки – не на лицо.

Братухин остановился, как по команде. Он направил «Браунинг» на лицо Тихона, и выстрел оглушил присутствующих. Люди вздрогнули и замерли от резкого грома. Никто не шевелится, а шум, как обезумевшая птица, попавшая в западню, бился об стены зала и не мог успокоиться.

Набат затих, и все обратили свой взор на лежащего Крутихина. Пуля вошла в плитку в сантиметре от головы бывшего арестанта.

Полные ярости глаза Братухина довольно смотрели на испуганное лицо Тихона. Теперь они упивались его страхом.

– Ты думал, так легко отделаешься? Нет, тебе меня не провести. Ты, падаль, долго умирать будешь. Я для тебя особенную смерть приберегу.

Братухин отошёл, но уже не улыбался, как прежде, а Тихон сел. На лице арестанта красовались две кровавые раны от пропущенных ударов.

На улице завыли волки. Их вой всегда вносит в душу волнение, если не панику и страх. Но сейчас рассудок не воспринимал их как угрозу. После выстрела, после этой драки волчий вой казался чем-то совсем далёким и нереальным, как тень от облака, как отблеск солнца на луне.

– Проверю, как там лошади, – сказал казак и, отперев засов, вышел на улицу. Через полминуты послышался выстрел из нагана.

Казак вернулся.

– Убегать не хотят сволочи. Пальнуть пришлось, а то так и вьются возле сарая.

Братухин его, казалось, не слышал. Его гневные тусклые глаза осматривали пленников.

– Начнём с тебя, – ледяным голосом произнёс Братухин, указывая пистолетом на Нелюбина. – Крутихина я кончу последним, а ты мне сейчас объяснишь, почему я должен оставить тебя в живых. Минута.

– Убей их, убей! – опять зашлась проклятиями старуха, не давая ничего сказать. – Пристрели эту большевистскую сволочь! Кончай мерзавцев! Кончай грешников!

Её и без того злобное лицо исказилось в гримасе гнева. Мускулы её лица дрожали, пасть с иссохшими от мороза губами и корявыми зубами кусала воздух, извергая из глубин пухлого потного тела гнуснейшие проклятия. Она, как средневековый инквизитор, призывала к казни, призывала к мести.

– Вы дадите мне слово офицера? – вымолвил Нелюбин, переводя свой взгляд от бешенной старухи на Братухина.

– Слово офицера? Ты кто такой, что б я тебе слово давал?

– Я тоже офицер. Моя настоящая фамилия – Шихов. Шихов Павел Евгеньевич – комбат того самого батальона, что стоял в Каменчугах. Ранее в царской армии имел звание майора.

– Вот так ну, Павел Евгеньевич, и как же это вас к красным-то занесло?

– О военспецах слышали?

– Это что ж, тебя насильно, хочешь сказать, взяли?

– Так именно. Мне сражаться за красных никакой нужды не было, но меня и не спрашивали. Либо за них, либо они меня…

– Хорошо, – радостно заключил Братухин, – оправдался. Казнить я тебя не буду, доставим тебя в штаб, и пусть трибунал решает, что с тобой делать. А ведь я сразу понял, что ты из дворян.

Уже довольный он посмотрел на Фёдора.

– Как тебе, Фёдор, а? Майора взяли, комбата красного.

– Ага, – разевая жёлтозубую пасть, ухмыльнулся казак.

– Стоящий экземпляр, – заключил Братухин, переходя на следующего. – Теперь ты, голубчик, нахрена ты мне сдался? Поезда у меня нет. Машинист мне не нужен. Может ты генерал какой, а?

– Нет, – испуганно ответил Коля. Лицо его пугливо напряглось, а из уголков глаз покатились слезинки. Рот исказился, как в мучениях.

– Значит, казнить тебя, – хладнокровно заключил Братухин.

– Да что ж вы, ваше благородие! – взмолился Коля. Слёзы хлынули из его глаз, губы скомкались, – Я знаю, где у них чемоданчик запрятан…

– Какой чемоданчик? – удивился Братухин и перевёл взгляд на Шихова.

Комбат Шихов гневно уставился на малодушного машиниста. Братухин сообразил, что Коля говорит правду.

– Чемоданчик, говоришь… И где он?

– В паровозе спрятан, – торопясь проговорил Коля, приободряясь от его слов.

– Предатель, – огрызнулся на него избитый Крутихин.

– Фёдор, сходи с ним и разыщи для меня этот чемодан, но смотри в оба. Рыпнется – стреляй, не думая!

Фёдор подозвал рукой Колю и, держа его на расстоянии дулом обреза, повёл за дверь к паровозу.

– Ну что, милок? – обратился Братухин к оставшемуся солдату. – Ты теперь у нас один остался, как хоть звать-то тебя?

– Денис, – тихо ответил юноша, и глаза его наполнились тревогой, если не страхом.

– А фамилия?

– Лебедьков.

– Так вот что, Денис Лебедьков, тебя рассчитать придётся. Обуза ты для нас…

Руки парня затряслись.

– Сейчас Фёдор придёт, он тебя и кончит, – с хладнокровной ласковостью тихо проговорил Братухин.

Казак и Коля вернулись. В руках у Коли был чемодан. Он поставил его на стол перед Братухиным и сел на прежнее место. На чемодане щёлкнули застёжки, и лицо Братухина изумилось. В чемодане было полным полно драгоценных золотых и серебряных вещей: кухонные приборы, женская бижутерия и фигурки с инкрустированными камнями, браслеты, подсвечники и золотые рубли. Иные вещи так просто болтались в чемодане, другие же были бережно обёрнуты тканью или газетой.

– Чей же это клад? – удивился Братухин, не до конца ещё понимая, в чём дело.

Пленники молчали.

– Это ваше, господин офицер? – спросил он комбата Павла Шихова.

– Да, – сухо ответил Шихов.

– Здорово, – протянул Братухин, – и где же вы взяли сие сокровище? Ах, подождите, подождите… Я, кажется, догадываюсь. Вы приобрели их во время реквизиции ценностей. Не у моего ли дяди?

Он хлопнул в ладоши.

– Куда не глянь, кругом одни воры и жулики; и каждый успел обчистить моего дядьку. В мирное время я бы и не подумал, на какие подлости способны люди. Теперь же, когда война и голод сняли маски, каждый, если не убийца, то обязательно вор.

Глаза Братухина вновь переменились, лукавые весёлые искорки забегали в его зрачках. Настроение изменилось, и пленным это не сулило ничего хорошего.

– Эх, Шихов, Шихов… Не в твою пользу этот чемоданчик. Ведь вещи в нём моего дядьки, так? А, значит – ты причастен к его смерти. Не отомстить за него я не могу… Да и если задуматься, вещи эти после его смерти принадлежат теперь мне по праву, а отдай я тебя под трибунал, ты же донесёшь, что отдал чемодан с драгоценностями мне…

Лицо Шихова хмурилось, но он молчал. Братухин же издевательски всматривался в него, силясь угадать мысли его, чувства.

На улице опять завыли волки, но теперь уже пуще прежнего. Кони, хоть и были далеко в пакгаузе, а отчётливо и тревожно заржали. Что-то недоброе разворачивалось там, в темноте.

– Хозяин, – рявкнул казак, – неси лампу, на улице ни черта не видно, да поскорей.

На первых словах казака смотритель уже сорвался и мигом принёс керосиновую лампу. Пока зажигали, волки на улице зашлись диким голодным лаем. Кони волновались всё сильнее и сильнее.

– Да давай сюда уже, мать твою, – нетерпеливо выругался казак и выхватил из рук смотрителя лампу. С ней он ринулся на улицу, распахивая дверь.

Из распахнутой двери потянуло холодком, который расползался по полу стремительно, и как спрут, обхватывая ноги сидевших своими ледяными щупальцами, взбирался всё выше и выше. Чёрная ночная бездна дышала тьмой, и жалок был электрический свет, пытающийся проникнуть за дверь. Тщетны были его попытки.

На улице послышались хлопки нагана, волчий лай и матерная ругань Фёдора.

– Да что там, в самом деле, – не выдержал Братухин, вставая с места. Тревога за лошадей вывела его на порог и он, чуть пройдя вперёд и спустившись по крыльцу, принялся вглядываться в тусклый огонёк керосиновой лампы, маячивший вдалеке на пути к пакгаузу.

Новые хлопки, снова ругань казака, и всюду волчьи повизгивания…

– Фёдор, что там? – крикнул в темноту Братухин.

Фёдор не отзывался, он уже подбегал к пакгаузу.

Обеспокоенные происходящим, все прильнули к окнам и тоже силились хоть что-нибудь углядеть. Но пакгауз находился под углом к вокзалу, и из окон зимней ночью едва ли можно было хоть что-нибудь увидеть кроме белогвардейского офицера, освещённого слабым электрическим светом, пробивающимся на крыльцо сквозь проход открытой двери. Примеру остальных последовал и Егор Гай. Он вглядывался в окно, прильнув лбом к холодной поверхности стекла.

Любопытство не овладело только пленниками. Обеспокоенные только своим выживанием, их мысли развивались в другом направлении и с чуткостью дикого зверя следили за происходящим. Только Егор прильнул головой к стеклу, как Тихон ткнул локтем Павла и без лишних слов указал ему на солдата.

Не дав опомниться, он соскочил с места и, пригнувшись, мягко побежал в сторону Гая. Шихов, не думая, тут же последовал за ним. Инстинкт подсказал ему, что это единственный шанс. Глуповатый Коля и красноармеец Лебедьков ничего не успели ещё сообразить, а Крутихин стоял уже за спиной белогвардейца.

Услышав сзади что-то неладное, Гай отпрянул от стекла, и тут же связанные руки Крутихина накинулись через голову ему на шею. Резким движением пленник потянул солдата на себя, и Егор, теряя равновесие, повалился за ним. Сильные руки в порыве бешеного отчаяния перетягивали горло так сильно, что он не мог дышать, не говоря уже про то, что должен был хоть что-нибудь крикнуть.

Шихов, подоспев через секунду и не вмешиваясь в драку, устремился прямо к штыку винтовки, и резкими истеричными движениями рванул об него верёвку, перетягивающую руки. Штык предательски скользнул по руке, и на левой ладони Шихова пролегли две глубокие раны, из которых тут же потекла блестящая красная как яд кровь. Не обращая внимания на глубокие раны, он выхватил из рук белогвардейца винтовку и, приставив приклад к плечу, двинулся к двери.

Встревоженный шумом, Братухин возвращался в зал, когда неожиданно для себя наткнулся на дуло винтовки и штык, направленные прямо в лицо.

– На пол бросил! – жестяным басом скомандовал Шихов, и пистолет Братухина полетел на пол. – Ни звука! Сразу стреляю. Отошёл!

– Коля, твою мать! – закричал, барахтающийся Крутихин.

Гай не сдавался и уже выкручивал пальцы противника. Ему тоже хотелось жить.

Коля сорвался с места и, подбежав к Гаю, ударил его сложенными руками по лицу. Из-за связанных рук и неумения удар вышел слабый. Гай, не ощущая ударов, уже впился зубами в палец Тихона. Тот с матом отдёрнул руки, и раскрасневшийся от борьбы Гай освободился.

– Стоять, сука! – крикнул ему Шихов, направляя на солдата винтовку.

На дальнейшее сопротивление Гай не решился. Крутихин же, вскочив на ноги, впечатал подошву сапога в лицо Гая, затем отопнул от окна винтовки, дабы противник не смог до них дотянуться. После он подбежал к брошенному Братухиным пистолету и взял его в связанные руки.

Остальные невольные свидетели этой борьбы бездействовали, как будто происходящее их нисколько не касалось. Станционный смотритель со своей женой отступили подальше от драки, священник зашёл за столб, старуха остолбенела, а красноармеец Денис Лебедьков даже не пытался помочь себе и своим пленным товарищам освободиться.

– Всем молчать! – скомандовал Шихов, – Кто двинется – стреляю!

Несколько минут ждали казака. Сейчас он был единственной угрозой. У Коли и Крутихина руки всё ещё были связаны, но Тихону это не мешало держать «Браунинг»; комбат Шихов держал отобранную у Гая винтовку, стараясь не обращать внимания на жгучую боль в разорванной ладони левой руки, с которой, каплями падая на белую кафельную плитку пола, струилась алая кровь.

Явился казак, отворяя дверь. Он намеревался что-то сказать, но два дула устремились на него, и властный голос скомандовал: «Бросай обрез, не дури!»

Поглядел, подумал, бросил.

Глава 4. … и падёт твоя власть, гигемон

Спугнутые волки семенили по лёгкому бархатистому снегу. Человеческая пристальность не дала им насытиться большой, пахнущей потом добычей. Они отыскали в сарае худое место и принялись рыть лаз, но щёлканье пуль заставило их отступить. С пришествием ночи мороз как будто бы крепчал, и им оставалось либо замёрзнуть, либо отступить и умереть с голоду.

На вокзале же дела обстояли по-иному. Большой котёл упорно гонял по трубам тепло, нагревая помещение. И уличный мороз, подгоняемый слабым ветром, не мог противостоять этому рукотворному гиганту. Мороз только и делал, что пытался проникнуть в зал через трещины в деревянных окнах, но то были лишь жалкие попытки. Люди же не в пример волкам были сыты, но сладу между ними не было.

Теперь уже Братухин, Нестеров и Гай сидели на скамейке возле оранжереи.

– Это тебе, – передал Тихон винтовку Лебедькову.

Оружия в помещении было чуть ли не больше, чем людей. Две винтовки Мосина, английская винтовка Ли-Энфилд, обрез, самозарядный «Браунинг», карманный револьвер, наган и шашка. Новые хозяева зала вооружились до зубов. Крутихин взял себе обрез и «Браунинг», Шихов – наган, Лебедьков – свою винтовку Мосина, а Коле выдали карманный револьвер. Остальные две винтовки и шашку бросили на скамейку, за которой ещё недавно ужинали. Два стола и большинство стульев так и стояли там.

– Так, дьячок, – скомандовал Крутихин, – давай-ка к этим!

Он указал рукой на пленных белогвардейцев. Белые исподлобья следили за врагами, которым удалось одержать верх.

– Но я не военный, – возразил отец Михаил.

– А мне начхать, ты поп, значит за царя и прежнюю власть, а значит и мой враг. Иди, а то стрельну!

Отец Михаил боязливо подошёл к скамейке с белогвардейцами и сел с другой стороны.

– Теперь ты, старуха, взяла стул и села рядом с пленными!

Крутихин с лёгкостью записывал всех в свои враги.

– Вы, – обратился он к станционному смотрителю с женой, – можете сидеть пока здесь, но только попытайтесь сделать что-то не так, – он пригрозил обрезом.

Они сидели на скамейке возле котельной и тоже были пленниками ситуации.

– Вам нечего бояться, – как можно более ласково сказал Шихов и спросил: – Есть ли у вас бинт?

Из его раны продолжала течь кровь. Она уже пропитала ткань рукава.

– На кухне, могу принести, – ответил смотритель.

– Размечтался, – Крутихин, зло блеснув глазами, впился в него взглядом, – сам схожу. А вы за этими чутко приглядывайте.

Он прошёл в покои смотрителя. Лебедьков и Коля послушно исполняли его приказ, держа пленных на мушке.

– Да не дрожи ты так, – негодовал казак на Лебедькова, – стрельнёшь ещё ненароком.

– Помалкивай, – огрызнулся красноармеец.

Ему хотелось врезать казаку, но подойти близко он не решался.

– Как же ты их проглядел, а? – шёпотом спросил у Гая хмурый Братухин.

Гай сидел, опустив глаза. Это была его вина и ничья более. Проморгал он пленников, и вот – расплата.

Вернулся Крутихин. В руках у него был бинт и две медицинские склянки.

– Смотри-ка, что я нашёл! – торжествуя, объявил он. – Спирт! А смотритель хотел его от нас упрятать! Не вышло? – довольно спросил он у хозяина.

Глаза хозяина вокзала сверкнули, но на этом он и успокоился, ничего не сказав.

Крутихин плеснул спирт на рану Шихова так, что едкая жидкость струйками стекла на пол. При помощи Коли комбату удалось перевязать раненую руку.

– Лихо мы вас? – торжествуя, спросил Тихон, глядя на Братухина. – Ну, что, ваше благородие, кончилась ваша офицерская власть, теперь наша начинается. Посмотрим, как ты у меня запоёшь.

Хлебнув из банки чистого спирта и исказив свою и без того уродскую морду, он подошёл к Братухину и сапогом врезал ему по лицу. Пинки посыпались на белогвардейского офицера, злое существо Крутихина торжествовало. Ноги попадали преимущественно по рукам, которые были у Братухина не связаны, и ему хорошо удавалось ими защищаться, к тому же Братухин сидел на скамейке, и Тихону тяжело было всё время попадать туда, куда хотелось.

Наконец закончив, он вытер своё раскрасневшееся лицо и, выдохнув, процедил:

– Долго я ждал этого часа, долго…

Он отошёл к столу и, разведя спирт с водой, допил оставшееся в первой банке.

– Ты бы не налегал, – заметил ему Шихов.

– А ты мне не указывай, ты ведь тоже офицер, – с ехидной усмешкой огрызнулся на него Крутихин.

Посидев за столом несколько минут, Тихон встал. Все ждали, что он будет делать. Он был хозяином ситуации, и все этому подчинялись. Пленники, понятное дело, не имели голоса, но ни Лебедьков, ни Коля, ни даже комбат Шихов не решались что-нибудь предпринять, полностью полагаясь на комиссара. Наверно его бешеный, неспокойный взгляд вселял страх не только в пленных, но и в его союзников.

– Что делать-то будем? – серьёзно спросил Шихов, нервно перебирая в руке наган.

– Погодь, – тихо, про себя, и как-то слишком спокойно, сказал Крутихин, ничего более не ответив.

Алкоголь давал о себе знать, взгляд комиссара уже бегал, кружился всё сильнее и сильнее. Он встал напротив пленников, широко расставив ноги.

– Что ж, к делу перейдём, – пьяным зловещим голосом заключил Тихон, упиваясь своей властью.

Каждоё слово, сказанное этим людям, было для него отрадой. Он торжествовал, как торжествуют люди, всю свою жизнь вынужденные подчиняться и терпеть унижения со стороны тех, кто властен над ними. Годы, проведённые в тюрьмах, давали о себе знать. Дурной характер, прирождённая жестокость, тысячи дней всевозможных лишений и унижений воспитали в нём крайнюю, высшую мстительность, и он никак не мог насытиться обретённой властью. Мстительность за эти годы превратилась для него в цель, в наваждение. Ему было мало знать, что теперь он – господин, ему хотелось это ощутить, найти этому веские подтверждения. А что может более явственно отразить власть, как не её безграничные возможности? Возможность сделать всё, что заблагорассудится, не оглядываясь ни на какие порядки, ни на какую мораль и человечность. Ни это ли есть мечта раба – самому стать господином и заиметь своих рабов. А для натуры мстительной – платить за унижения – унижениями; платить за перенесённый страх – страхом.

– Вы, наверно, думаете, кто будет первым, – сгибая губы как жесть, проговорил Крутихин.

Пленники молчали, их же повелитель широко улыбнулся.

Резким движением он шагнул по направлению к стулу, на котором сидела старуха Раиса Мироновна. Две чёрные смертоносные пасти обреза молчаливо уставились на неё. Ни секунды раздумий, только страх, перехватывающий сердце, от которого то скукоживается и замирает, не желая биться дальше и пускать по органическим трубам кровь. Следующая секунда, и пасти обреза с истошным криком извергли сотни маленьких дробинок, жужжащих, как рой пчёл. Они, устремлённые волей порохового газа, со смертоносной энергией впились в лицо женщины, и она, сражённая этой армией маленьких круглых шариков, упала навзничь. Ноги и руки дёрнулись в агонии – всё было кончено.

Пленники в испуге шарахнулись как можно дальше от Крутихина, вжимаясь в жёсткое сидение скамейки. Комбат Шихов, отпрянув в испуге, матом залил весь зал.

– … что творишь, сучий сын? На какой ты старуху пристрелил?

Крутихин стоял молча, не шевелясь. Потом ожил и, переломив обрез, достал из него два тупых обрубка – гильзы. Бросив их в сторону, он вставил новые патроны.

– Тихон, ты оглох? – его уже тормошил за плечо Шихов, но всё же с опаской, не сильно.

– Да отстань, эту мразь всё равно первую кончать нужно было.

– Ты рехнулся, что она тебе сделала? – гневными глазами смотрел Шихов, – Ты, Тихон, не дури, военные – есть военные, а гражданские – совсем другое дело.

Но Тихон не слышал его увещеваний. Он, к изумлению всех, преспокойно направился к столу и вновь, намешав себе спирта с водой, выпил отравы.

Ошеломлённый комбат не знал, что и делать. Даже союзники Крутихина – красноармеец и Коля были напуганы этим внезапным убийством не меньше, чем пленники, которые сейчас молчали, стараясь быть как можно более незаметными, надеясь на то, что этот безумец, этот маньяк о них позабудет. Они, конечно, на его месте преспокойно могли поступить так же, и, вероятно, Братухин с казаком вскоре на это бы решились, но находиться теперь по другую сторону было совсем не тем же самым, что размышлять о казни врагов, когда твоей жизни ничто не угрожает. Станционного смотрителя и отца Михаила поражало сейчас больше всего то, что убита была старуха, а не кто-нибудь из солдат. Витающая угроза вышла за рамки военной принадлежности, и безумные действия Крутихина теперь угрожали каждому напрямую.

Крутихин поднялся со стула и, держа в руках стакан, перешёл за стол, стоящий напротив пленников. Он сел, облокотившись на него, как некогда сидел Братухин. Сложив руки в замок и обведя пленных взглядом, он перевёл его на стоящего подле комбата Шихова.

– Комиссар Крутихин, объясните в чём дело, – командным голосом объявил комбат.

– В чём дело? А дело вот в чём…

И Крутихин принялся за свой рассказ, хитро улыбаясь…

ВОСПОМИНАНИЯ О ПОКОЙНОЙ РАИСЕ МИРОНОВНЕ

– Сидите вы тут, её жалеете и думаете, что старуха эта – прямо божий человек, тихая и мирная. Да только хрен вам! Я ж её, змею, сразу узнал, как она в зал вошла, да и она меня, наверное, тоже узнала, только виду не подала. От чего, думаете, она так яростно кричала и требовала моей казни? Аж слюной вся зашлась…

А познакомился я с ней месяц назад. Она тогда явилась к нам в штаб, в Каменчуги. Я принимал её как комиссар политотдела Реввоенсовета. Была эта старушка ну уж очень настойчива. Помню, глянул на неё, и лицо её мне сразу каким-то недобрым показалось, ну вскоре догадки мои и подтвердились, та ещё змея оказалась. Пришла она ко мне, чтобы донести на одного барина из деревни Дмитрово. Да, да, того самого. Что вы удивляетесь? На Дмитрия Олеговича Костомарова. Это именно она навела меня и вас, Павел Евгеньевич, на то имение. Я тогда вам не сказал, откуда у меня информация, но теперь-то вы всё знаете.

Она сказала, что в имении должна быть куча драгоценностей, и что помещик, живущий там, ярый монархист и противник революции. Требовала для него высшего наказания, требовала казни!

Я, признаться, был несколько ошарашен. Всё это было как-то странно. Как же так? Является какая-то старушка и доносит на богатого барина, лишь для того, чтобы сгубить. Какая же для неё в этом выгода? Не было похоже, что она, там, эсер или идейная – разделяет коммунистические взгляды. В её глазах читалась лишь жажда мести, жажда убийства.

Мне стала интересна причина, побудившая её донести на барина Костомарова. Но отвечать она мне не желала, тогда я пригрозил ей камерой, мол, задержим до выяснения обстоятельств, тогда-то она мне всё и поведала.

Оказывается, что старуха эта знала барина с самых ранних лет и всегда по женской своей глупости его любила. Была она бедной дворянкой и всё надеялась, что барин возьмёт её да и позовет замуж, но барин Костомаров подобных намерений не имел. Ему эта дура даром не сдалась, и в один знаменательный день он возьми да и женись на другой. Для старухи этой, Раисы, ну она тогда не старуха, а молодая ещё была, это было, так сказать, женским поражением что ли и совсем выбило из колеи. Уехала она из Дмитрово и несколько лет там и носа не показывала. Однако обстоятельства как-то заставили её вернуться, и так случилось, что они с этим Костомаровым встретились снова. И как она мне говорила, тут она уже не могла никуда уехать оттого, что ей, как собаке, всегда подле барина быть хотелось. Шли годы, и не было у неё ни кавалеров, ни мужа, всё она только возле этого барина вертелась да в мечтах его лелеяла. Ну и довертелась. Вышло как-то, что барин этот, Дмитрий, её оприходовал да ещё пару раз для задора с ней покувыркался. Старуха эта, тогда ещё молоденькая, расцвела вся, размечталась, да не тут-то было, барин возьми да и оборви их порочную связь. Вернулся к своей жене, а про эту Раису и думать забыл. На какой ему чёрт она сдалась.

Эта дура, конечно же, страдала, слезами заливалась, да всё пусто: годы проходили, а от барина у неё только воспоминания остались, да и только. Потому как после этой интрижки Костомаров о ней и вспоминать забыл и даже здоровался-то с неохотой. А потом война, за ней революция…

Так и созрел в её маленьком мстительном мозгу этот план – всё рассказать мне, комиссару, и надоумить убить ранее любимого ею, но ныне ненавистного барина Костомарова.

– Мне-то, признаться, наплевать на неё, – заканчивал свою ядовитую речь Крутихин, – померла, да и славно! Я ей даже одолжение сделал – жизнь её никчёмную прервал, но она-то мне хорошенько удружила. Мог ли я знать, что барин тот и его племянница – родственники моего надзирателя с Тобольского централа. Знай я об этом, я бы неделю над ними измывался.

Крутихин опять торжествовал. Братухин закипал, глаза его собирались разразиться грозой, и он уже был готов метать молнии в своего врага.

– Кончай, Крутихин! – гневно вскричал на него Шихов. Комбат был раздражён этой ситуацией. Привыкший к честной, справедливой войне и службе, он терялся от мерзких выходок этого человека. Он – бывший офицер, теперь беглец, оставивший свой батальон, и взявший в плен троих белогвардейцев. Из его подчинённых всего один настоящий солдат, да и тот дезертир, а остальные: машинист паровоза да комиссар – насильник.

– А что, товарищ комбат, неприятны вам эти речи?

– Да и ты мне тоже неприятен, – вскипел Шихов, отходя к окну. Он уже почти кричал на Тихона, всё же пытаясь сдержать свои чувства. – Знай я, Тихон, какой ты подонок, я бы в жизнь с тобой не связался! Пусть эта старуха была подлой женщиной, но зачем… зачем ты её стрелять вздумал? Но, положим, что гнев это твой, чёрт с ним, но детей-то, Крутихин, детей-то зачем было насиловать? Скажи мне?

– А это уж не твоего ума дело, – рявкнул на него Тихон. – Ты ведь у нас тоже только святым прикидываешься, а сам лучше ли моего? Знаем мы вас, благородных, с виду, как пирожные заварные, а внутри – навоз!

Пьяный Тихон уже не мог остановиться, сдерживаемое напряжение лилось из него на окружающих, и худо приходилось тому, кто попадал ему под руку. Но возмущённый своим положением комбат не успел ещё это осознать, и по ошибке ввязался с ним в перепалку. Тихона уже понесло, и остановить его было невозможно.

– Лебедьков, – рявкнул пьяным зовом комиссар.

– Я, товарищ комиссар, – отозвался, подбегая красноармеец.

– Ты почему с фронта бежал? – зло поблёскивая бешенными глазами, спросил Тихон.

– Так это… белые на нас шли, – задыхаясь от волнения, процедил парень, – а у нас, что же это… ни патронов, ни валенок. По очереди валенки носили, а эти я и то с убитого снял.

– Ты думаешь, я тебя осуждаю? – спросил комиссар как будто сердечно, беря красноармейца за руку.

Тот лупил на него глазами сверху вниз, но ничего не отвечал.

– Это, конечно, позор, что вы фронт бросили, но что можно говорить об обычных солдатах, когда командиры из частей бегут, – сердечно закончив, комиссар перевёл свой многозначительный взгляд на Шихова. – А знаешь ли ты, Лебедьков, как комбат Шихов попал сюда, и почему он не погиб или не был пленён в Каменчугах?

– Тихон, ты перебрал, – оборвал его Шихов, осознавая, к чему клонит его товарищ, но было поздно.

– А я тебе расскажу, Лебедьков. Я всем расскажу, чтобы мы тут все с вами на равных были. А то же как получается: я бывший арестант, Лебедьков у нас – дезертир, а Шихов, наш комбат, прямо святой, каких поискать.

Крутихин начал свой второй рассказ, и теперь даже пленные с интересом следили за его насмешливой едкой речью.

ИСТОРИЯ БЕГСТВА КОМБАТА ШИХОВА

– Мы долго стояли в Каменчугах. Штаб наш был возле вокзала, да можно сказать, что прямо на вокзале. Две подчинённые нам роты находились на позициях в шести верстах от станции согласно диспозиции. Два взвода стояли в Каменчугах и служили для резерва и охраны самой станции. Ситуация была, честно говоря, дерьмовая. Со снабжением беда: ни тёплой одежды в должном количестве, ни патронов, и даже с провиантом перебои. Другими словами, забыли все о нас, и, чёрт знает зачем, мы там задницы морозили. Но мы-то с Павлом Евгеньевичем в штабе были, а вот красноармейцы в окопах так прямо замерзали. Редели наши ряды, и людей всё меньше и меньше становилось, а их нам и без того мало дали. Из-за этого брешь у нас на фланге была, и нечем её прикрыть. И без того все силы растянуты.