Читать книгу "О любви…"

Антон Ляпин

А моё имя – Алиса

В тот день, когда я узнал её имя, я как обычно задержался в школе. Нет, я не ученик какого-нибудь Б-класса. Я – учитель. Учитель русского языка и литературы. И я всегда задерживаюсь после уроков, часов до пяти или шести. Может, это и глупо, но мне нравится уходить из школы в числе последних. Когда гул стихает, и тишину нарушает только слабый осенний ветерок (иногда он может быть вовсе не слабым), я выхожу на крыльцо и вдыхаю аромат спокойствия и тишины. В тот жаркий осенний день я решил прогуляться по городу. В чёрных брюках, сизой рубашке и без своего дутого коричневого кожаного портфеля я выглядел скорее как старшеклассник, нежели учитель. И, правда, я ведь выпустился из стен ВУЗа пять лет назад, и многие даже не верили, что я уже учитель. Молодой учитель. Один раз меня даже ударил парень из одиннадцатого класса. С первого года своей учительской карьеры я решил выполнять любую работу, что попадалась мне под руки, чтобы воспитать в себе тягу к трудолюбию (слукавил – на самом деле я думал, что директор оценит мою тягу и в дальнейшем это может сыграть мне на руку). Поэтому в первой же драке, в которой мне пришлось разнимать двух здоровенных парней из выпускного класса (а такие драки в школе – это не редкость), мне разбили нос. И даже после этого я вёл себя сдержанно, и пригласил их в кабинет к директору для выяснения обстоятельств. Парни, у обоих по заплывшему глазу, и я – с разбитым носом. Цирк, да и только. После долгого разговора с директором мы вышли из кабинета, и тогда ударивший меня сказал: «Простите меня, Альберт Эдуардович. Я не знал, что вы – учитель (вполне вероятно). И я же случайно, локтем (правда). Простите меня, я сожалею (правда, но тяжело в это верится)». Сказать, что я был недоволен? Нет. Мне дали четыре дня больничных, и я отдохнул на славу. Мысленно благодарил каждый день этого парня. Этого здоровенного сукина сына. Такая вот глупая история, ну да не об этом.

В тот день я вышел из стен школы, купил в ближайшем магазине ванильное мороженное в вафельном стаканчике и направился к мосту, который соединял центральную часть города с огромным парком, переходящий далее в лесной массив и дачные участки. Погода была прекрасна, а небо безоблачно, поэтому я задержался на мосту, разглядывая воду в двадцати метрах подо мной. Я очень любил мечтать, и часто, представляя себя в другой, более счастливой жизни, полной приключений, я улыбался. Улыбался широко, поэтому люди, проходившие мимо, удивлённо смотрели на меня и качали головами. Я не обижаюсь на них, ведь они не знают, чему я улыбаюсь и отчего в эти моменты я так счастлив.

На самом деле, я думаю, что это очередной способ поднятия себе настроения. В тот период я жил один, обычной холостяцкой жизнью, и это часто подтачивало моё настроение изнутри. С девушками у меня всегда были проблемы, поэтому любые отношения заканчивались спустя две-три недели. Я старался не отчаиваться, но всё же… Я жил один. Я был один.

Рассуждать можно было вечно, но не на одном месте, поэтому я пошёл дальше, в парк. Я брёл по асфальтированной тропинке, разглядывая свои ноги и изредка поднимая глаза, чтобы оглядеть мир вокруг себя.

Я размышлял о своей жизни, иногда улыбался, и вдруг увидел спереди от себя девушку, которая сидела на скамейке и держала в руках толстую книгу.

Она читала «Вино из одуванчиков».

Я поравнялся, бросил на неё взгляд, и уже тогда подумал: «Чёрт, какая же она бледная. Как бы в обморок не…».

Не…

Грохнулась. Она потеряла сознание, приложившись щекой к теплому асфальту, а роман Брэдбери так и остался на скамейке, зажав между своими зубами-страницами синюю бумажную закладку.

***

– Эй, ты как? – я протирал ей лоб и щёки платком, смоченным водой из бутылки, которую позаимствовал у неё из сумочки.

– Что… – девушка была всё ещё слаба, туман в её глазах медленно рассеивался.

Она попыталась встать, но сил на это ей не хватило.

– Тихо, тихо, – ладонью я придерживал её голову, – Лежи пока. Сейчас я вызову скорую.

Услышав это, она вскочила с широко раскрытыми глазами, позабыв про слабость. Из-за того, что она лежала на асфальте, её бледно-бежевый сарафан помялся, а к шее прилипли маленькие камушки.

– Не надо скорую! – завопила она. – Всё со мной… Всё нормально.

Она замялась. Я молча смотрел на неё, не зная, что сказать и что делать. Испуг медленно сошёл с её лица, взгляд стал мудрым и грустным одновременно.

– Простите меня… – неожиданно прошептала она, глаза стали влажными.

– Эй-эй, ты чего! – я встал с земли, подал ей руку. – Не плачь! Ты же… Хм… – Я снова посмотрел на её болезненное, но такое красивое лицо. – Давай всё-таки вызовем скорую.

Пока она поднималась, взявшись за мою руку, второй я вытащил телефон из кармана и стал набирать «112».

– Нет, не надо! – она схватила меня за запястье. – Всё в порядке. Правда. У меня так бывает…

– Ничего не в порядке! – я повысил голос. – Посмотри на себя! Ты же еле живая!

– Нет, стой! – она сильнее сжала моё запястье, и я почувствовал, что рука начинает неметь. Хоть она и выглядела хрупкой – силы у неё хоть отбавляй.

Девушка улыбнулась и несколько раз моргнула.

– Вот видите, я совершенно в порядке, – я попытался сказать «Нет», но она не дала вставить мне слово. – Со мной так постоянно бывает. Я чувствую слабость и мир перед глазами… плывет. Пожалуй, я пойду домой.

«Твою ж дивизию…», – озадаченно подумал я, и только успел вытянуть руки. Девушка не удержала равновесие и повалилась вперед. Я крепко схватил её, чтобы она не выскользнула вниз, если вдруг ноги у неё подкосятся. Она обняла меня и прижалась щекой к груди. Ее рост как раз позволял сделать это, не сгибая ног. Ее затылок был на уровне моего носа. «Какая же у неё бледно-жёлтая кожа», – отметил я. По всем признакам, девушка выглядела неважно, и как бы она не сопротивлялась, я не мог отпустить её одну в таком состоянии.

Она подняла голову и наши взгляды встретились. У неё были голубые глаза, с кристальным блеском по кругу радужки и тёмной синевой ближе к зрачку. Глубокие, как океан.

– Простите, я вам принесла столько хлопот…

Она произнесла это шёпотом, и по моей спине вверх к шее побежал холодок. Приятный холодок. Я повторял себе: «Боже, какая же она красивая. Какая красивая». Лицо стало гореть, и я подумал, что буду глупо выглядеть, если оно покраснеет. К слову, мы уже выглядели глупо, неуклюже обнявшись.

Девушка расхохоталась.

– Вы так смотрите на меня…

Но её смех плавно перешёл в очередную волну слабости, и она, устало вздохнув, схватилась за мою рубашку – её ногти чуть не процарапали мне бока – и снова опустила голову. Мне оставалось только стоять смирно пока она не придёт в себя.

Её волосы – светлые, льняные с жёлтым оттенком, ровно спадающие на плечи и спину и слегка завивающиеся у кончиков, пахли чем-то сладким. Было слышно, как сильно колотится у неё сердце. На ум только пришло, что она напугана или смущена. Я и не подумал, что ей было больно, что эта боль была невообразимой. Не видел я и того, как сильно она стиснула зубы – ещё немного, и они бы треснули.

Тишину, витающую вокруг нас, словно невидимая аура, она прервала фразой, которую я запомнил навсегда, и даже под старость лет, закрывая глаза в последний раз, я буду помнить её. Обычная фраза, но она не сказала «Меня зовут…» или не начала её «Я – и так далее». Мне показалось, что это было комично, и я не мог не отметить, что наравне с комичностью это было искренне. Одна, простая, ничем не примечательная фраза:

– А моё имя – Алиса…

***

Мы просидели на скамейке около часа. Болтали в основном о книгах и фильмах. Обсуждали Рэя Брэдбери (роман которого сжимала в руках Алиса, указательным пальцем потирая углы твердой обложки), Стивена Кинга, Джерома Сэлинджера, Эдгара По. В основном их и произведения, которые они написали.

Думаю, это было наше первое свидание. Первое. Странное. Но ни сколько не скучное. Я рассказал ей о себе, о своей работе, о ВУЗе, в котором учился. Как оказалось, она тоже связана с литературой. Ее отец держал книжную лавку (хотя она называла его «Книжный Ларёк-Марёк»), в которой она работала продавцом и помощником. Расставляла книги по полкам, следила за их состоянием, сдувала пылинки и всё такое.

– Я кое-как окончила педагогический колледж, но учителем работать не пошла. Не подумай, кое-как окончила – не значит, что я плохо училась. Просто я часто пропускала – болела, а на последнем курсе взяла академический отпуск на год. Весь год провела в больнице – жутко скучное время.

Она достала из сумки телефон, посмотреть время.

– На работу ты не пошла по той же причине? – я заметил небольшую пластиковую игрушку, которая висела на торце сумки. Судя по всему, какой-то монстрик.

– Да, отец меня не отпустил. Взял к себе в Ларёк-Марёк, чтобы я совсем от скуки не померла, – она встала со скамейки, взяв в одну руку сумку, а в другую – книгу Брэдбери. – Мне пора домой. Отец будет волнов…

Хрупкое, стройное тело в бледно-бежевом сарафане повело в бок, но я снова успел среагировать. Алиса второй раз попалась в мои объятья. Её лицо всё это время по цвету не отличалось от цвета её сарафана, и поэтому можно было не рассчитывать, что она сможет спокойно идти. Даже когда она смущалась (пара шуток у меня вышли ну очень уж личными), слабый румянец на её лице быстро сменялся бледностью.

М-да…

Я хотел предложить проводить её, но быстро понял, что она всё равно не может идти. Не тащить же мне её…

– М-да… – повторил я, но теперь вслух. – Можно тебя кое о чём попросить?

– О чём же? – на её лице читалось удивление.

Я хитро заулыбался, а потом повернулся к ней в пол-оборота, демонстрируя свою спину в белой хлопчатобумажной рубашке. Удивление на её лице сменилось изумлением.

– Обними меня за шею, – попросил я.

Девушка протянула удивленное: «Ммм?», на что я ответил: «Ну же, давай!».

Наверное, это было нагло с моей стороны, просить девушку, с которой познакомился час назад, чтобы она обняла. Но, видимо, беседа укрепила доверие между нами, и она покорно согласилась. Делала она это робко, осторожно, и в следующий миг я обхватил её бедра руками и встал в полный рост. Рядом с ухом пронеслось испуганное «А-а-а!», а затем возмущённое «Чт? Что? Что ты?..».

В голове промелькнуло две мысли: «Какая же она лёгкая» и «Хоть бы не встретить своих учеников».

***

Взгляды почти всех людей, попадавшихся по пути, были прикованы к нам. Она умоляла поставить её на землю, взывала к моей совести, но я был непреклонен до самой остановки, где её туфли на низком каблуке всё же коснулись разгорячённого асфальта.

Я всё думал, не потеряет ли она сознание в автобусе – ну, мало ли бывает, – но она внезапно предложила пройтись до следующей остановки.

– А как же время? – спросил я для приличия, хотя сам боялся, что она передумает.

– Я успеваю. А вот ноги мои за эти десять минут отвыкли ходить, теперь надо их размять, – её хитрая улыбка вызвала во мне бурю эмоций, которую тяжело было сдерживать. Я чувствовал, что моё лицо чуть ли не светится от счастья.

Мы прошли аж две остановки, прежде, чем её лоб покрылся испариной, а глаза стали плавать. Я хотел поехать с ней, но она сказала, что её встретит отец, чем сразу заставила меня передумать. Да и беспокойство от этого ушло. Она села в автобус, и я уже развернулся и собрался идти – мой транспорт ходит по параллельной улице, – как услышал позади голос.

– Альберт, подожди! – выкрикнула она, выпрыгнув из автобуса чуть ли не на ходу – в голову затесалась мысль, что если бы её хрупкое тело прищемило дверьми, то простыми синяками она бы не отделалась. – Я ведь не смогу позвонить тебе!

Она подошла ко мне, тяжело дыша. Автобус уже скрылся из виду.

– Позвонить? – спросил я, не понимая, что она имеет в виду.

– Да, позвонить. А то мы так и не сможем снова увидеться.

Снова увидеться. Я почувствовал, как к голове приливает кровь, как хрустальные цветы распускаются у меня в груди. Я открыл рот, чтобы переспросить, но тут же его закрыл – аж зубы клацнули. Она засмеялась.

– У тебя такое смешное выражение лица! – она достала из сумочки телефон – пластиковая игрушка, размером с мандарин, теперь разделяла отсек сумки вместе с книгой Брэдбери.

Пока она забивала себе мой номер, подъехал следующий автобус. На прощание я попросил её, чтобы она больше не выпрыгивала из транспорта.

***

Позвонила Алиса мне через два дня.

Мы договорились встретиться в пять часов, после работы, на том же самом месте, где познакомились.

– Мне очень нравится быть там, – сказала она каким-то грустным голосом. – А потом можем зайти в кафе, перекусить чего-нибудь.

Я согласился. В конце концов, эта девчушка сама назначает мне свидание. Где ещё такое увидишь? В кино?

Я пришёл на место встречи первым. Дул слабый октябрьский ветерок, жёлтые листья планировали на землю. Я смотрел на них, и мне иногда казалось, что я слышу шуршание, с которым они приземляются.

– Тебе тоже нравится это время? – раздался голос Алисы позади. – Ну, когда всё такое жёлтое.

Она стояла, держа в руках сумку и большой жёлтый кленовый лист. На ней было серое осеннее пальто. Бежевый шарф опоясывал ей горло и волосы, спадающие на спину.

Я поприветствовал её, слегка приобняв, чем заставил её смутиться.

Мы пошли вглубь парка. Темой разговора сначала были книги – она делилась впечатлениями от прочитанного «Вина из Одуванчиков». Потом я стал задавать вопросы о её здоровье, не понимая, что это очень нетактично, особенно, в её случае.

– Сегодня всё нормально. Я, когда устану, дам тебе знать, чтобы ты не ловил меня опять, – она улыбнулась, сморщив носик. – У меня постоянно прыгает давление, и эта слабость… Я постоянно падаю в обморок. И это не лечится. Это как… как состояние организма.

– Но почему ты тогда ходишь одна?

– Потому что не с кем больше, – она опустила глаза. – Папа и брат постоянно на работе.

Мы сделали круг по парку и вернулись обратно на скамейку. Я заметил, что пластиковая игрушка снова висит у неё на сумке. Что-то среднее между сидящим бегемотиком и медведем. Половинка игрушки, где были морда, лапы и круглое брюхо, была розового цвета. Вторая половина, спина, была белая. В руках бегемот держал большое яйцо с крапинками.

Она заметила, на что я смотрю, и рассмеялась.

– Он тебе нравится? – она взяла его в руки. – Мне подарил его брат, когда я была ещё маленькой. У всех девочек были плюшевые мишки и куклы, а у меня – эта японская игрушка. Знаешь, у него есть секрет, – Она перевернула игрушку, и под яйцом оказалась полость, внутри которой была запрятана маленькая кнопочка.

– Она запускает ядерные ракеты по всему миру? – отшутился я, но Алиса покачала головой.

– Нет, конечно! Я не скажу тебе, что будет, если на неё нажать, – я сделал недовольную морду лица. – Ты сам когда-нибудь узнаешь. Обязательно. А пока это – сюрприз.

Когда-нибудь… Это произвело на меня впечатление. Если она говорит, что я когда-нибудь узнаю – это подразумевает, что мы будем с ней видеться ещё.

Я заметил, что даже на уроках я думаю о ней. А ночью долго не могу уснуть, дрожа от волнения. За одно свидание она запала мне в душу, и не сон, не работа не могли прогнать её оттуда.

В тот вечер, мы зашли в кафе, перекусить, а потом я проводил её до остановки. Сегодня она держалась молодцом, и я не стал отставать. Хоть я и взрослый мужчина, но всё же мне пришлось перебороть свои страхи, чтобы поцеловать её в щёчку. Её это очень удивило и смутило одновременно. Она быстро попрощалась и заскочила в автобус, а я пошёл к своей остановке, довольный собой.

С того дня я понял, что влюбился в неё по уши.

***

Следующая наша встреча произошла через день. Она была уставшая, я бы даже сказал, измотанная. Мы пошли в кино. Фильм был драматический, но я и половины его не понял, потому что постоянно пялился на Алису. Мне очень нравилось, как задумчиво она сидела, как сопереживала главным героям, позабыв про свою болезнь. Она пару раз оборачивалась в мою сторону и спрашивала, всё ли в порядке. Это тоже мне нравилось, потому что из-за шума ей приходилось наклоняться ко мне, чтобы я услышал её слова. Её волосы пахли сладко, и в голову приходила мысль лизнуть их, отчего на лице всплывала хитрая улыбка. Я молился, чтобы мои ученики не увидели меня таким. Рядом с ней я напоминал больше влюблённого мальчишку. Я и был влюблённым мальчишкой.

На прощание я не стал целовать её в щёку – просто приобнял.

***

– Что-то случилось? – это было уже восьмое или девятое наше свидание, и мы снова встретились в парке. – Ты сегодня какая-то расстроенная.

– Нет, всё в порядке, – она фальшиво улыбнулась. – Я же здесь, с тобой. Что может быть лучше?

Она не врала, я это чувствовал. Она не была расстроенной, но… Что-то было не так. Каждая её улыбка отдавала грустью. Каждое её слово было скрипуче-солёным, и я ждал, что она разрыдается. Но она улыбалась и вела себя так, будто у неё всё в порядке. Видимо, не хотела портить момент.

– Ты не забыл, что я тебе говорила? – она задумчиво вертела в руках пластиковую игрушку с секретом.

– Ты про это? – я указал на монстрика. – Нет, не забыл. Нажимаешь на кнопочку, происходит секрет.

На ум пришла шкатулка, ручку которой крутишь, и в неожиданный момент из неё выскакивает клоун и пугает всех до жути.

– Молодец. Ты только не забывай про неё, – она снова повесила её на сумку.

– Что такого в этой игрушке?

– Не торопись. Всему своё время.

Я лишь пожал плечами. В конце концов, ничего плохого от неё ждать не приходится, я это точно знал. Но просьба не забывать её сразу же насторожила меня.

В этот раз она предложила проводить её до дома. Правда, при условии, что я не буду снова сажать её на спину и устраивать родео. Я пообещал, что такого не повторится, если она не будет терять своё сознание на пути домой.

Прошли три остановки, прежде чем я понял, что она вот-вот рухнет. Пешую прогулку пришлось заменить поездкой на автобусе. Сели вместе на одно сиденье, и она взяла мою ладонь. Я с удивлением посмотрел на неё, но нарвался на тёплый взгляд и милую улыбку. Всю дорогу мы молчали, держась за руки, но я был довольный, как слон.

– Ну что ж, пора прощаться, – сказала она, когда мы подошли к углу серого девятиэтажного здания, в котором она жила.

Я кивнул, и вместо того, чтобы что-то сказать, приобнял её. Она подалась ко мне, положив голову мне на плечо.

«Поверни голову, поверни голову!» – приказывал я себе, стиснув зубы, но никак не мог решиться.

– Поверни голову, Альберт, – сказала она мне на ухо.

– Что? – спросил я, не осознавая, что всё же повернулся, и почувствовал, как её губы тихонько касаются моих. Это не было полноценным поцелуем, но она всё же решилась и чмокнула меня, пока я строил из себя дурачка.

Я не успел ни среагировать, ни что-то сказать, а она уже побежала к подъезду.

– М-да… – вырвалось у меня, только и всего.

***

На следующий раз мы ходили уже в обнимку. Она всё ещё смущалась, но всё же прижималась ко мне. Я перестал думать о том, что эта чудесная история может в один прекрасный момент оборваться. Наоборот, во мне крепла уверенность, что всё будет хорошо.

Но она всё равно была странной. Да, она всегда была странной, и я уже почти привык к этому, но на душе было как-то неспокойно. Все её действия были пропитаны грустью. А может, даже скорбью.

– Отец вчера видел нас, – она смотрела куда-то в одну точку. – Я ему сказала, что ты хороший.

– Он не ругался?.. Ну… Ты понимаешь, – упоминание отца Алисы меня слегка взволновало. Его больная дочь «шляется» с каким-то незнакомцем, и, если бы он вышвырнул меня с крыльца её дома, я бы его понял. Такое же ощущение возникает, когда я вижу своих учениц в компании взрослых парней. Хочется от души долбануть потенциального обидчика по морде, а девчушку оттащить за шкирку к родителям.

– Нет, ничего такого, – она рассмеялась. – Он у меня понимающий. Сказал, что у меня хороший вкус.

Видимо, последняя фраза не должна была произноситься, потому что лицо её покраснело, а глаза упёрлись в землю.

Я сидел, разглядывая голубое октябрьское небо – последнее голубое октябрьское небо. С деревьев медленно слетали листья, падая на землю. Они словно угождали в капканы, из которых уже не вырваться и не вернуться обратно. Мир понемногу застывал, готовился уйти в состояние анабиоза, но для меня он уходил в кому, пусть я этого и не понимал.

– Ты всё ещё помнишь про игрушку? – её печальные кристально-голубые глаза, словно чего-то ждали от меня. – Не забыл?

– Нет, ещё не забыл, – я указал на неё. – Что в ней такого особенного?

– Когда-нибудь узнаешь.

– Когда?

– Скоро.

Она положила голову мне на плечо и прижалась ко мне. Деревья перешёптывались между собой, обсуждали предстоящую зиму, а может нас. Она подняла лицо, и в её глазах я увидел что-то, что закружило мне голову и заставило сердце колотиться в бешенном ритме. Сначала соприкоснулись наши взгляды, потом – губы. Всё произошло единомоментно, но длилось это бесконечно долго. Мы отстранились друг от друга, а затем снова поцеловались.

В тот день мы были счастливы, как никогда. Мы обнимались, целовались, гуляли до темноты, и мир вокруг нас превратился в киноплёнку, которая демонстрирует чёрно-белый фильм, до которого нам не было никакого дела. А потом мы прощались на углу её дома, не отрываясь друг от друга пару часов.

***

Алиса не брала трубку. Точнее, её телефон вот уже второй день был выключен, и меня это изрядно беспокоило. В голову лезла мысль, что это из-за поцелуя, который вывел нас на новый уровень. Может, она не хотела этого? Но ведь всё было хорошо – я не видел причины избегать меня.

В конце концов, я не вытерпел, и после работы пошёл к её дому. Вот только проблема: дом то я знал, но не знал ни подъезда, ни квартиры. Всё это время я провожал её максимум до угла. Дом был девятиэтажным, в нём – около 6—7 подъездов, а квартир – даже и считать не хочется. Не стучаться же мне в двери и не спрашивать Алису. Знать хотя бы фамилию, но я и про неё забыл спросить.

В итоге я сел на первую попавшуюся лавочку во дворе и стал ждать, не попадётся ли она мне. Вдруг ей захочется сходить за хлебом или за молоком? Но прошло около трёх часов, а она так и не показалась. В итоге я всё же вернулся домой, так и не успокоившись. Ночь я провёл в обнимку с бессонницей, предчувствуя неладное, а утром уснул, и опоздал на работу. Директор закрыл глаза, мол, на первый раз. Но за ним последовал второй, и третий. Я понял, что просто-напросто не хочу идти куда-то. Проще было горевать, осознавать, что меня бросили, оставили в одиночестве, посмеялись надо мной.

Я ходил в парк, на то самое место, где увидел её впервые. Сидел там по три часа в абстракции, потом брёл домой. Осень из тёплой и солнечной всё сильнее превращалась в помесь серости и горького одиночества. Листья летели на землю, ловились в капканы. Я чувствовал, что тоже нахожусь в капкане. Беспомощный. Раздавленный.

Иногда я старался думать, что это была лишь минутная влюблённость. Мы были знакомы около месяца, может больше, а может меньше – время летело в те моменты мимо меня, и делать трагедию из того, что тебя бросил человек, которого ты едва знаешь, не нужно. Но на душе всё равно было паскудно.

Я, конечно, не оставлял попыток, и в течение двух недель ходил к её дому, но это было бесполезно. В конце концов, я нашёл ближайший книжный ларёк, похожий на тот, что мне описывала Алиса, но он оказался закрыт. На двери, под стеклом, красовалась табличка: «По техническим причинам мы будем закрыты с такого-то по такое-то».

Я любил её. Господи, как же я любил её. Страшнее всего было осознавать, что с ней что-то случилось. Надежда, что мы когда-нибудь всё же встретимся, понемногу угасала.

И всё же я чувствовал, что история на этом не закончилась.

В начале ноября, когда деревья превратились в ощипанные коряги с кое-где сохранившимися желтыми листочками, а дожди шли чаще, чем выглядывало солнце, на экране моего телефона высветился незнакомый номер. У меня есть правило: во время урока мой телефон никогда не прислоняется к уху. Но в этот раз я сделал исключение. Детям дал задание, а сам вышел в коридор, надеясь, что директор не будет проходить где-нибудь поблизости.

– Да, я вас слушаю.

– Это Альберт? – голос по ту сторону был мужским, с хрипотцой.

– Да, это я.

– Здравствуйте. Это отец Алисы.

Я потерял дар речи. Мой собеседник тоже молчал.

– С ней всё в порядке? – хотел сказать я, но слова получились скомканными. Горло будто зажали в тиски, и даже дышать было сложно.

Человек по ту сторону выждал небольшую паузу, а потом сказал:

– Её больше нет.

***

Он так и не сказал, чем она болела, но это длилось несколько лет, на протяжение которых она слабела. Её отец рассказывал мне про неё, постоянно всхлипывая, несколько раз он замолкал, и я слышал, как он плачет.

Она знала, что с ней происходит, что ей осталось совсем немного времени. Они все это знали. В какой-то мере, они были готовы.

Это случилось не резко. В тот день, когда мы с ней поцеловались, вечером ей стало резко плохо. Её увезли в больницу, и больше она домой не попала. Отец и брат были с ней. Всё это время, пока я жалел себя, пока плакался самому себе – она умирала в муках.

В конце концов, её похоронили. Её отец сказал, как найти могилу, потому что мне нужно туда сходить.

– Она сказала, что ты, скорее всего, захочешь навестить её, – сказал он мне по телефону. – Вы были с ней близки?

Я ответил, что да. Хотел закричать, что мне было бы гораздо легче, если бы она мне позвонила, если бы я мог посетить её при жизни, а не на кладбище… Но не стал. Какая теперь разница? Теперь это уже не имеет значение.

Я ушёл с работы, так и не вернувшись на свой урок. Директор позвонил, угрожая меня уволить, на что я ответил «Валяй!» и оборвал звонок.

Ни крики, ни кровь на разбитых руках, ни вырванные клоки волос не смогли вернуть её. Я понимал, но всё равно не мог остановиться.

Я упивался своей трагедией.

***

Ноябрьская погода была мерзкой, отвратительной. Ветер дул влажный, продувал куртку и тело до самых костей. Я стоял перед гранитным прямоугольным изваянием, на котором были написаны её фамилия, имя и отчество, а также года рождения и смерти. Я не знал её возраста, но подсчитав, понял, что она дожила до двадцати пяти. Всего лишь до двадцати пяти.

Гранитный красно-коричневый памятник с чёрными вкраплениями украшали венки и цветы. Под одним из венков я заметил знакомую уже мне японскую игрушку. Её любимую игрушку. Она стояла прямо на земле, прячась от ненужных глаз.

Я взял её в руки, повертел. Алиса обещала, что я узнаю её секрет, когда придёт время. Кто же знал, что оно вот так вот придёт. Я просунул палец под яйцо, которое монстрик держал в своих лапах, и нажал на кнопку. Она говорила, что про эту секретную кнопку никто не знает, кроме меня. Что-то зашуршало, а потом раздался голос:

– Привет, Альберт.

Я застыл от удивления, чуть не выронив игрушку, которая на самом деле была диктофоном, а глаза налились слезами. В груди защемило от её голоса. Кто бы мог подумать…

Она оставила мне послание. Я упал на колени, на мокрую землю, и заплакал, а она всё говорила и говорила. Я видел её, сидящую на больничной койке и говорящую в эту дурацкую игрушку – в эту её любимую игрушку.

Ты уже понял, почему я не брала трубку и не звонила тебе, ведь так? Прости меня. Я знаю, я должна была сказать тебе… Но я не могла. Мне так хорошо было с тобой… и эти последние дни… Я… Я хотела провести свои последние дни с тобой. Прости меня, Альберт, пожалуйста.

(Она стала всхлипывать, голос понемногу ломался и проседал).

Эти последние дни… Ты сделал их самыми лучшими для меня. Сейчас я сижу на кровати (усмехается), читаю «Сердца в Атлантиде». Голова постоянно кружится, и я много сплю, поэтому не уверена, что успею прочитать даже первый рассказ. А ещё я думаю о тебе. Я хотела бы знать, как ты там… Но думаю, что ты там места себе не находишь. Ты ведь такой (снова усмехается).

А знаешь, тот раз, когда мы поцеловались… Это был мой первый поцелуй. Я бы хотела повторить, но… (голос снова просел, она замолчала, а потом…).

Я НЕ ХОЧУ УМИРАТЬ! Я НЕ ХОЧУ! НЕ ХОЧУ! Альберт, мне страшно! (она ревела, от её крика запись стала трещать).

Я сидел, зажав рот рукой, и плакал вместе с ней.

Я не знаю, что будет, когда умру… (она замолчала, и около тридцати секунд слышался только её плач).

Я думал, что запись уже закончилась, но Алиса заговорила ровным голосом.

Прости, что всё это тебе говорю. Да ещё и вот так. Я не хотела, чтобы ты видел меня такой. Я умираю, всё тело умирает, и даже читать становится трудно. Ладно, я лучше не буду об этом говорить.

А с игрушкой так сделать я придумала ещё в первый день нашего знакомства. Да, я уже тогда знала… Прости. Ты, наверное, думаешь, что я тебя использовала, чтобы хорошо провести время. Со стороны это так и выглядит. Но я не хотела. Я влюбилась в тебя в самый первый день, особенно, когда ты превратился в лошадку. Никто так не делал для меня. Альберт, ты самый лучший! Помнишь, в первый день нашего знакомства ты проводил меня до остановки, а я сказала, что хочу прогуляться до следующей? Я специально так сделала, потому что сомневалась, встречусь ли с тобой опять или нет. Мне нужно было подумать. Это было очень тяжёлым решением, ведь я знала, что если мы с тобой начнём близко дружить, то когда-нибудь тебе придётся испытать всё это. Всё, что ты сейчас испытываешь. Прости, но, если бы у меня был шанс вернуться назад, я бы всё равно тебя не отпустила… Тебе пришлось бы снова проводить меня, и дать свой номер (она хитро хихикнула).

«Дурочка, – подумал я. – Я готов испытать что угодно, любую боль, лишь бы увидеть тебя ещё раз».

Наверное, пора прощаться, а то запись скоро закончится… (Я мысленно затараторил «Нет-нет-нет!», стал умолять, чтобы она ещё что-нибудь говорила, неважно что…). Чтобы я хотела сказать на прощание? Ах, да, чуть не забыла! Альберт… Я уже говорила, что не хочу умирать, но ты не думай, что для меня это что-то плохое… Как бы выразиться… Я СЧАСТЛИВА! (она легонько хохотнула, как это делала, когда чем-то хвалилась). Правда-правда! Эти последние дни с тобой… Теперь я уверена, что моя жизнь была прожита не зря. Благодаря тебе мне не о чем жалеть, и я уйду со спокойной душой. Хотелось бы, конечно, увидеть тебя хоть разочек, но что теперь поделать. Спасибо тебе! Ты для меня останешься самым-самым! (снова хохотнула). Я даже мечтала, что мы с тобой поженимся. Представляешь! Я никогда об этом не мечтала, а теперь вот мечтаю. Я даже придумала, как мы бы назвали детей. Если родился мальчик, то мы бы назвали его Андрюшкой. А если девочка – Викой. Надеюсь, ты не против, что я одна это решила. Хотя, это ведь МОИ мечты, ты себе можешь намечтать что-нибудь другое.