Читать книгу "О любви…"

Урок Эрешкигаль

«Принимая на себя ответственность

за помощь человеку, ты принимаешь

ответственность за его душу…»

Оскар Уайльд

01.

Возможно, сегодня свершится то, к чему я шёл так долго. Всё, к чему я стремился практически полгода, сегодня станет реальным! Я вновь и вновь смогу целовать милые глаза моей Натали… Но, наверное, стоит начать мою историю, (как всегда, когда не знаешь – с чего), с самого начала…

02.

На площади у вокзала Сен Лазер всегда людно. Зазывно мелькают огоньки такси, приглашающие скрасить осенний холод в тёплом чреве «Пежо» или «Паккарда». Звонким уютом манят многочисленные бистро и кофейни. Кабаре «Сова» недвусмысленно обещает «лучших девушек Парижа, которых не увидишь даже в Крейзи Хорс!», при этом приоткрывая зрителю неоновую грудь неоновой девушки. Это Париж, и он неизменен… Усталые от толкотни французы (которых в Париже осталось меньше половины населения) толстой измождённой гусеницей вползают в метро. И – она. Девушка, которая смотрела на мир глазами исполненными надежд и ощущением пустого кошелька в кармане. Когда к ней подошли два жандарма, очевидно, с приглашением пройти в «большую клетку», я не удержался:

– Привет, дорогая, – сверкая улыбкой, обнял её, заодно оттесняя жандармов, – Прости, я опоздал. Ты же знаешь эти вечные пробки!

Тут, я, как бы, только заметил полицию:

– У месье были какие-то вопросы? – обратился я к старшему по чину жандарму.

– Мммм… Месье знаком с мадемуазель?

– Ха! Знаком ли я с Этьен? Знаком ли со своей невестой? Месье, очевидно, любит шутить!

Я приглашающе рассмеялся, ожидая, что представитель закона присоединиться к оценке очевидно комической ситуации, однако осёкся:

– Но, она сказала, что её зовут Натали! – нахмурился жандарм, – Натали Дюпон, если я не ослышался… Ваши документы, пожалуйста!

– Месье не ошибся, – начал исправлять дрянное положение я, попутно доставая документы о регистрации, – Натали-Этьен её полное имя! И вскоре она станет мадам Полесофф, будьте уверены.

– Господин Полесофф? Это вы? Моя жена зачитывается вашими романами! Как она говорит, «этот очаровательный колорит а ля Рюсс». Не будете ли вы так любезны черкнуть для неё пару слов? Может, вас подвезти куда? У нас смена почти закончилась…

Последний козырь сработал! Имя известного писателя сработало безотказно.

Всё это время, девушка жалась к колонне, более походившая на избитую злыми мальчишками собачку. Породистую и красивую – одновременно жалкую и обиженную.

– Поехали? – спросил я

– Вы, правда, писатель? – её марсельский акцент казался песней ангелов на Благовест…

Так, Натали – сирота, только вышедшая из стен интерната Сен Антуан в Марселе – переехала ко мне, в двухкомнатную студию на третьем этаже бюджетного дома, что на площади Клиши. Мы обманули жандармов совсем немного. В том, что она станет моей женой. Натали Дюпон, выпускница интерната, была больна туберкулезом, о чем молчала короткие полтора года счастья… Молчаливо она просматривала и корректировала мои рукописи, с тихой улыбкой снося боль – только бы не причинить боли мне. И когда я отвез её в лучшую клинику доктора Монтеги, врачи только развели руками. Моих счетов, кредиток и имени было недостаточно для того, чтобы вернуть угасающую жизнь… Кашель, так характерный для этой чумы, она старательно маскировала до последнего.

Я похоронил её в уютном уголке Пер Лашез, неподалёку от Оскара Уайльда, которым она зачитывалась. Даже её могильный камень я украсил бессмертными стихами из «Кентервильского привидения».

03.

Такова преамбула моей истории, господа. Я не смогу передать строками всю ту боль, которая рвалась наружу из моей груди, в клочья разрывая сердце. Измученная душа смогла найти покой только когда я снова начал писать. Мой контракт с «Иллюстрасьон» был восстановлен, и руки, трясущиеся, словно у пьяницы с Рю де Гош, вновь взяли перо. Чувства лились настоящим водопадом, эмоции захлестывали читателя, увеличив продажи книг так же, как водоворот стремительно увлекает утлую лодчонку. На одной из презентаций, что проходила в «Бровари», на Вивьен, я и познакомился с опереточной певичкой Эжени Лямур (Евгения Любимова, как звали её на Украине).

– Месье Полесофф, вы, ведь, русский? – спросила она.

– Не совсем. Я с Украины.

– Не может быть! – деланно-артистически она подняла чёрные, и, на мой взгляд, чрезмерно густые брови, – Я, ведь, тоже украинка! Из Днепропетровска. Я пела там в хоре Оперного театра. А вы откуда?

– Харьков, мадам.

– Мадемуазель, с вашего позволения… – эта полноватая барышня определённо кокетничала, как и большинство эмигранток, с именитым земляком. Я недовольно поморщился, а она продолжила свой трёп:

– Месье пишет такие грустные книги! Я просто слезами обливалась, когда читала ваш последний роман! Наверное, у вас горе? Несчастная любовь?

– Скорее – последнее, – буркнул я, понимая, что от этой барышни не отвязаться.

– О! Она ушла от вас! Как же это по-французски! – выдала она ещё один театральный пассаж.

– Да. Ушла. На тот свет! – я круто развернулся к выходу. Презентация уже заканчивалась, а бередить и без того кровоточащую рану вовсе не хотелось. Но эта настырная баба (назвать её по-другому у меня уже не поворачивался язык) догнала меня у самого выхода, и, ухватив за локоть, зашептала на ухо, прежде чем я успел вывернуться:

– Я знаю человека, который сможет вам помочь! Приходите ко мне в субботу, я расскажу вам о нём!

И сунула в карман пальто свою визитку…

Стоит ли говорить, что в субботу я вышел из метро на станции Сен Мартен и направился к пятиэтажному дому с табличкой, указывающей на то, что каких-то сто лет назад здесь писал свои картины какой-то Мариуш Тенои. Эжени встретила меня в пафосном вечернем платье, украшенном безвкусными стразами, и тут же, распираемая гордостью, кинулась представлять меня гостям. Я с удовольствием испортил ей торжественную минуту, вычленив из публики свою старую знакомую:

– Приветствую, Наташа!

– Твою мать! Эл! Ты здесь? Вот же Франция! Никуда от соотечественников не спрячешься!

Я поморщился:

– Наташка, ты без мата уже и обходиться разучилась? Как там Эд?

– Нормально. Сейчас в Лефортово. Задолбал он меня своей идеей революции.

– Ну, а я от неё сбежал сюда…

Эжени-Евгения смотрела на нас с широко раскрытыми глазами. Жена Лимонова никогда не казалась ей некой интересной персоной…

Уже прозвучали все комильфо-тосты, уже Наталья обложила матом какого-то поэта, который тянул руки к её груди, когда я отозвал раскрасневшуюся Эжени в сторону:

– Мадемуазель обещала что-то мне рассказать…

– Ох, милый Эл, ну что ты так спешишь… вечер только начинается! Ну да ладно…

04.

Декабрь на площади Пигаль делится на два периода – до Рождества и после него. До Рождества это унылая брусчатка, усеянная окурками. Нарисованная углём и пастелью клетка. Зверинец, в который приходят любители смутных утех, потребители продажной любви, прячущие свои лица под модными клетчатыми шарфами и похабными гарсоньетками в стиле семидесятых. Во время праздников Пигаль просто преображается – великолепная иллюминация, шатры с продавцами, предлагающими сладости, красавец Клаус, игрушки и сладкая вата. Ну, и, конечно же – аккордеон. Инструмент, от звуков которого замирает сердце…

Сейчас пятнадцатое декабря. Затишье перед взрывом эмоций и фейерверков. Жандармы вяло гоняют шлюх. Сутенеры вяло их отстаивают, оперируя личным знакомством с шефом полиции Девятого участка. Всё как всегда. Замирает в ожидании праздника время, будто живое. Будто ребёнок, который с трудом засыпает в ожидании своего дня ангела. В ожидании подарков и пирога с ревенем…

Я пересёк Пигаль и углубился в арабский квартал. Место, где мне советовали постоянно держать руку обутой в кастет, а лучше – на рукояти револьвера.

Дом Комбара, который мне красочно описала Эжени Лямур, я различил без труда – среди лачуг, которыми район изобиловал, его жилище выглядело просто шикарно. Не без дрожи в коленях, я постучал дверным молотком о бронзовую бляху. Дверь отворилась, и я увидел седого араба, который сурово спросил, какого шайтана меня носит по ночам у домов приличных людей.

– Мосье Комбар-бай? – спросил я, протягивая свою карточку. – Мне рекомендовала вас Эжени Лямур, которой вы помогли год назад.

Глаза старика посветлели, будто при воспоминании о чём-то очень приятном, и он жестом пригласил меня в дом…

– Я, действительно могу помочь тебе, шурави. Путешествуя по миру, я познал множество тайн. И один чародей в Штатах действительно открыл мне секрет возврата к жизни усопших. Вопрос только в том, на какие жертвы придётся пойти ради этого…

Голос Комбар-бая в сочетании с ароматом курящихся благовоний и приглушённым светом звучал просто гипнотически. Мы пили чёрный ром, принесённый мной (так советовала Эжени Лямур) и говорили о моей проблеме.

– Что нужно для этого? Кровавое жертвоприношение? Контракт с дьяволом? Продажа души?

– Почти… Древняя магия, подаренная избранным великой Эрешкигаль, требует, чтобы ты отдал ей все души, которые принадлежат тебе.

– Мне? А разве хоть одна душа принадлежит мне? Да я, ведь, не являюсь хозяином даже своей душе!

– Каждый раз, как учит ясноокая Эрешкигаль, когда ты помогаешь человеку, он отдаёт тебе частичку своей души. Именно эти частички ты и должен будешь отдать в дар Смерти, предварительно собрав, ибо лишь по твоему требованию, шурави, они станут твоими.

– Как мне сделать это? – почти прокричал я

– Я научу тебя всему, что тебе нужно будет знать.

05.

Я вышел из дома поздним утром. Мне предстояла большая работа. В боковом кармане пальто у меня лежала небольшая тыква-горлянка, выдолбленная изнутри. В ней что-то громыхало при встряхивании – как объяснил мне Комбар-бай, кости священного животного. Ровно в тот момент, когда стук их о стенки перестанет быть слышен, Эрешкигаль сможет вернуть душу моей возлюбленной Натали в её же тело. Обновлённое, здоровое тело. Ни капли не тронутое печатью Смерти и тлена…

Первым делом, я отправился на площадь Звезды, где два месяца назад отбил одну девушку из лап каких-то темнокожих засранцев.

– Здравствуй, Ивон! – приветствовал я своего знакомого сутенера, чью девочку я тогда и защитил.

– О! Здравствуй, Эл! Как книга?

– Продвигается. Скажи, я могу увидеть Лулу?

– А, – осклабился Ивон, – Ты таки решил воспользоваться предложением отблагодарить тебя? Сейчас я её позову…

– Ивон, я не хочу спать с нею. Мне нужно просто поговорить.

– Зря… Она у меня лучшая!

Лулу подошла через минуту. Она была одета в оранжевый комбинезон, облегающий её очаровательную фигурку.

– Как я рада тебя видеть, Эл… Саша!

– Людочка, ты ещё не передумала? Может, правда, тебе лучше вернуться в Москву?

– Нет, дорогой. Лучше я буду проституткой здесь, чем лимитой на Родине. Да и Ивон заботится обо мне. Я, правда, очень благодарна тебе!

Магическая фраза прозвучала. Жар в районе бокового кармана подсказал мне, что Комбар не обманул меня, и частичка души, совершенно незначительная для оппонента, обрела новое вместилище…

Мы посидели немного в бистро «Нимате» у дороги, выпили кофе. Мне было чертовски приятно слышать красивую русскую речь, благодаря которой я и помог Лулу. Тогда мне было достаточно услышать крик о помощи на русском.

06.

В тот день я успел обойти полтора десятка мест, где когда-либо оказывал людям помощь. Начиная от Рю де Паради, где жила еврейская семья господина Фожа, чью дочку я помог вылечить от запущенного кифоза и, заканчивая Фобур, где молодой художник Тревор, благодаря моей помощи, смог организовать свой первый показ. И везде, получая благодарности, я ощущал жар душ в тыкве-горлянке…

И вот, минута торжества была уже близка! После того, как я пожал руку господину Галло, которого два года назад свёл с Марией Дестен, известной в определенных кругах целительницей от импотенции, магический кувшин перестал грохотать… Более десятка благодарных душ были готовы к принесению в жертву таинственной Эрешкигаль.

Согласно инструкций Комбара, я должен был отправиться в полночь к могиле моей драгоценной Натали, разбить кувшин и пожелать… Только лишь пожелать! Всего пять часов – и моя Натали снова получит шанс жить.

С целью скоротать время, я отправился гулять по тем местам, где мы так любили бродить вместе. Триумфальная арка, площадь Звезды, Рынок… и, конечно же, площадь перед вокзалом Сен Лазер. Долгими вечерами мы гуляли в этих краях, обсуждая бурлящую вокруг нас жизнь… Я смотрел на огни Парижа, ещё полгода назад столь ненавистные мне, и думал о том, что скоро мы снова сможем смеяться над эпатажем Булонского леса, читать друг другу стихи Есенина и Уайльда, потешаться над эмигрантской тусовкой и грустить над ушедшими в небытие временами… Мои мысли прервал плач ребенка. Замурзанный мальчишка сидел у оградки, отделяющей скорбный дом от проспекта. Слёзы его лились рекой.

– Привет, дружок! – я присел на корточки и осторожно погладил его лохматую голову, – Чего грустишь?

– Месье, … моя мама…

Он разрыдался так безутешно, что моё сердце снова вздрогнуло. Вздрогнуло, будто ток, который я почувствовал при встрече с Натали, вновь пробежал по моему позвоночнику и взорвался мириадом искр в мозгу.

– Что с нею, малыш? Что случилось?

– Она больна, месье… Она умрет в Салпетриере11
  [1] Салпетриер – крупнейшая женская больница Парижа, содержащая блок для больных туберкулезом


[Закрыть], а меня завтра отправят в интернат! Месье, я тоже умру?

Рыдания мальчишки, столь доверчиво обнимающего незнакомого мужчину в респектабельной одежде, разорвали меня изнутри. Судьба испытывала меня, как и обещал старый колдун. И я понимал, сколько стоит одна слезинка этого замухрышки. Натали много рассказывала мне о своей жизни в интернате. Она говорила о неприятии, о побоях, о цинизме… И я не мог допустить, чтобы этот маленький человечек познал то, что познала она.

– Малыш, ты можешь поверить в сказку?

– Месье, я готов верить всему…

– Тогда, я обещаю тебе, что завтра ты увидишь свою маму!

– Вы мне лжёте, месье!

– Увидишь.

Я отошел за угол и со всей силы швырнул тыкву о мостовую. Синий дым туманом покрыл небольшой переулок, скрывая мою фигуру от удивленных лиц случайных прохожих.

– Я желаю, чтобы мама этого мальчика снова была здоровой и дарила ему счастье! Силой душ, которые я приношу тебе, Эрешкигаль, я требую для них обоих счастья!!!

На кладбище было тихо. Я пришел туда только для того, чтобы встретиться с Комбаром, … опоздав на три часа. Тяжёлая рука легла на моё плечо:

– Ты пришел. Я знал, что ты не испугаешься. Ты готов принести благодарные души в дар Смерти?

– Простите, Комбар-бай. Я уже принёс их в дар Жизни. Я не прошу вернуть мне гонорар – пусть он останется вам за труды…

07.

Комбар смотрел на меня так, словно пытался сделать рентгеновский снимок. Наконец, через минуту полного молчания, он произнёс:

– Ты – молодец, шурави. Ты понял главный урок Эрешкигаль. И, надеюсь, теперь поймёшь, почему никто ещё не возвращал мёртвых к жизни…

– Жизнь нужна живым?

– Да, шурави… Именно так. Ты узнал многое.

08.

Я прошёл через Вивьен в направлении Монмартра. Сегодня меня там ожидала очередная презентация романа. С многочисленными критиками и поклонниками. Автографы, подписи и пожелания…

– Месье!

Неожиданно, от Рю де Паради отделилась фигурка маленького мальчика в матросском костюмчике. Он бежал через оживлённый перекрёсток прямо ко мне.

– Месье! Месье! Я узнал вас!

Тот самый мальчик, которого я ещё четыре месяца назад гладил по голове у Салпетриера, бросился мне в объятия.

– Месье…

– Малыш, как тебя зовут?

– Тим, месье… Спа…

– Стоп! Не благодари меня!! – крикнул я на него, отчего малыш несколько сник, – Правда, поверь, я не сделал ничего… сверхъестественного…

– Тим! Что ты делаешь? – строгий женский голос вынудил малыша оторваться от моей шеи.

– Мааам, познакомься, – это Санта!!

– Тимофей, отстань от месье! Я же говорила тебе, что Санты не существует!

Я поднял глаза и увидел… Поверите ли вы мне, выдумщику, что я увидел свою Натали? Чуть старше – но столь же очаровательную, с морщинками-лучиками у глаз – но такую же свежую и прекрасную…

– Мадам, я хочу вас разочаровать. Святой Николай существует!

Она окинула меня холодным взглядом, который окрашивался улыбкой:

– Мадемуазель. А вы, наверное, сказочник?

Я улыбнулся ей, поднимая малыша Тима на руки:

– Да, … Натали!

Максим Долгов

Кровные узы

Ветер пронёсся по заснеженным веткам деревьев, уныло завывая высоко в кронах и сбрасывая снежные шапки на просёлочную дорогу. Снежная пелена окутывала собой всё вокруг, и снежинки в свете солнечных лучей сверкали сотнями кристаллов, россыпью разлетающихся на ветру.

Борис Нестеров стоял в нескольких метрах от экипажа, глядя вглубь лесной чащи. Его взгляд блуждал между тенями, за которыми скрывались образы, настолько сильно терзающие его воображение, что даже шёлковый платок, который мужчина сжимал в руке, казался вещью из другого мира. Само появления этого предмета было настолько неожиданным, что юная хозяйка платка практически не запомнилась Борису.

Она выскользнула из полумрака заснеженного можжевельника, облаченная в светлый полушубок, и коснулась кончиками пальцев кисти Нестерова, а когда мужчина, вздрогнув, обернулся, всё, что он смог увидеть, был лишь исчезающий силуэт и детский смех.

Борис растерянно обошел куст можжевельника и, найдя только платок нежно-голубого цвета, вернулся на дорогу.

Морозный воздух и яркое солнце заставляли снег скрипеть под ногами с такой силой, что этот звук, казалось, разлетался по всей округе, эхом ударяясь о деревья и растворяясь в лесной тишине за много миль отсюда. Но как бы тридцатилетний мужчина не напрягал свой слух, он так и не мог услышать шагов юной хозяйки оброненного платка.

– Можем ехать, Борис Васильевич. Всё починено.

Нестеров посмотрел в сторону извозчика, тот, сминая в руках шапку, стоял позади в ожидании распоряжений.

– Не отлетит больше?

– Колесо-то? Нет, я его намертво на место воротил. Не беспокойтесь.

Борис смял платок и, ещё раз окинув чащу, махнул рукой в сторону экипажа и спросил, направляясь к повозке:

– Что лошади, успокоились?

– Да, на силу справился. Такими я их ещё не видал. Словно волка почуяли.

Нестеров открыл дверь повозки и, сделав шаг на приступок, вновь спросил:

– А что, волки в этих краях есть?

Извозчик, потупив взгляд, взял в руки вожжи и пробубнил в ответ:

– Есть, но не их тут бояться нужно.

Борис, толком не дослушав ответ, забрался внутрь повозки и, закрыв за собой дверь, стал согревать дыханием руки. Световой день продлится от силы ещё пару часов, а затем в сгущающихся сумерках и мороз станет крепче, но к тому времени они уже должны быть в тепле. Если, конечно, по дороге вновь что-нибудь не приключится.

Спустя три часа пути по бескрайним лесным зарослям губернии экипаж выехал на окраину станицы, где остановился возле трактира с ночлежкой. Загнанные долгой дорогой лошади фыркали, выпуская клубы пара, и напоминали своим видом огнедышащих драконов. Извозчик спрыгнул в сугроб и поспешил к дверям повозки, перешагивая через навалившийся снег. К тому времени с неба сыпало так плотно, что приходилось периодически смахивать с ресниц и бровей налипшие снежинки.

Борис Нестеров вышел на улицу, держа в руке всего лишь один чемодан. Мужчина велел извозчику распрягать коней и отпустил его до восьми утра, затем, подняв ворот плаща, поспешил в сторону трактира, мечтая съесть горячей пищи и выпить чего-нибудь бодрящего.

Внутри было по-провинциальному пресно, лёгкий полумрак и негромкое бормотание местных пьянчуг и вовсе навеяли на Бориса тоску. Он сел за дальний столик почти в самом углу большой комнаты и, сбросив с себя верхнюю одежду, сделал жест рукой, подзывая к себе девушку-крестьянку. Та покорно поспешила к столу новоприбывшего постояльца и, не поднимая взгляда, сказала:

– Доброго вам вечера. Чего желаете?

– Жаркое неси и вино. Затем приготовь комнату, до утра я у вас останусь. Да и ещё есть у вас здесь кто-нибудь, кто мне дорогу до имения Звягинцевых подскажет?

– Всё сделаю.

Девица сразу же поспешила выполнять задания, а Борис, раскинувшись на стуле, вынул из кармана платок и, сжимая его в руке, предался воспоминаниям трёхдневной давности. Ещё в понедельник он получил весьма необычное задание от управления жандармерии, касающееся странных событий в имении семьи купца Звягинцева Афанасия Ивановича. То был вполне уважаемый человек, хотя и без придворной родословной, но одно время сильно засветившийся в кругах высокого уровня. С тех пор чин и место позволяли Афанасию Ивановичу вести свои дела успешно и с большим размахом. Поместье, в которое сейчас направлялся Нестеров, судя по слухам, было довольно большим, а окружающие его земли являлись охотничьими угодьями, где нередко проводили свой отдых и представители царской семьи.

Другими словами, поручая провести расследование на территории имения Нестерову, департамент однозначно дал понять, что всё должно быть строго засекречено и любые новости Борис должен лично доложить по приезду в Санкт-Петербург.

Изучив дело Звягинцевых, Нестеров быстро нашёл то, что так обеспокоило чиновников. Несколько смертей в купеческой семье за последний год, как со стороны слуг, так и со стороны представителей самой фамилии. И это если не брать в расчет падение скота и дикого зверя в окрестностях. А значит, охотничий отдых царской семьи был поставлен под угрозу, и дело тут же получило самую высокую важность, но Борис и знать не знал, за что браться по приезду.

Он вынул из чемодана бумаги и, разложив их на столе, погрузился в чтение. В них говорилось о большой семье Афанасия Ивановича: у купца, помимо супруги, было две дочери-близняшки и два старших сына. Также в имении проживала сестра Звягинцева, овдовевшая много лет назад и теперь находящаяся на иждивении у брата. Дела купец вёл исправно, и со стороны государственных служб к нему не было никаких нареканий. Но вот череда несчастий заставила пошатнуться размеренную жизнь, протекающую в имении, и к чему всё это привело, теперь предстояло выяснить Нестерову.

– Вы хотите в имение попасть?

Борис поднял голову и увидел перед собой мужика лет сорока, в поношенной крестьянской одежде и с глазами весьма захмелевшими.

– Завтра с утра выезжаем, и постарайся быть трезвым.

– Так я и не поеду.

Борис посмотрел на мужчину суровым взглядом и, отложив в сторону бумаги, спросил:

– Так какого чёрта ты тогда ко мне подошёл?

– Чтобы рассказать, как добраться до имения. Если хотите, я кучеру вашему всё растолкую.

Нестеров несколько секунд помолчал и, прикинув, что к чему, махнул рукой и ответил:

– Ступай, он в конюшне.

Крестьянин отошёл всего на несколько шагов в сторону, а затем, вернувшись и не сводя взгляда с бумаг, спросил:

– А к чему вам это?

Нестеров, уже испытывая явное раздражение, сжал кулаки и испепеляющим взглядом стал сверлить своего собеседника, не говоря ни слова. Ещё никогда ему не доводилось встречать такого наглеца. Находись они сейчас в столице, этот мужик уже давно бы получил по шее.

– Да вы не сердитесь, барин, я не со зла. Я ведь там работал у Афанасия Ивановича. Золотой мужик был.

– Почему был? – поинтересовался Борис, неожиданно испытав к этому человеку совершенно новый прилив чувств: теперь он видел в нём не раздражителя, а того, кто сможет пролить хоть немного света на происходящее в имении.

– Так разве то жизнь? – усмехнулся крестьянин, и Борис жестом предложил ему сесть за стол.

Тот уселся напротив и, расстегнув тулуп, продолжил:

– Десять лет я на конюшне проработал. Всю их семью знал, только с тех пор много чего случилось, и я теперь вроде, как и без дела полгода слоняюсь. А всё думаю о том времени, когда управлял скакунами породистыми.

– Отчего ушёл?

Бывший конюх на секунду замолчал и после пробубнил:

– Жизнь там теперь отравлена. Нельзя там жить да и находиться нельзя.

– Расскажешь?

– А если и расскажу, что с того? Мне бы так рассказать, чтобы ты барин туда не ехал вовсе. Но ты и слову не поверишь. Никто не верит, пока к усадьбе ближе, чем на версту не приблизится. А как приблизится – считай всё, нет человека.

Нестеров сдвинул бумаги в сторону и, наклонившись вперёд, сказал:

– Говори всё, что знаешь, а верить или нет – я сам судить буду. Только давай условимся с тобой: если мне твой рассказ придётся в пользу, я тебе проплачу всё, что сегодня закажешь. А если нет, то хоть дорогу знать буду. По рукам?

Конюх, немного подумав, протянул руку и сказал, глядя на Бориса прищуренным взглядом, как на человека, которому не раз за жизнь приходилось купцам руки жать.

– Матвей меня зовут. И началось всё полгода назад, когда одна из дочерей-близняшек Звягинцевых, Елизавета, заболела тяжело. И хотя то летом было, как она смогла так свои лёгкие застудить, никто и не знает…

***

Екатерина сидела в холле на софе, сложив руки на коленях и, опустив голову, смотрела на свои новые туфельки, подаренные не так давно отцом. Точно такие же были и у Елизаветы, её сестры, но только их она ещё ни разу не надела. С тех пор как девочка заболела, она не выходила из комнаты, а ведь прошло уже пять дней.

Сегодня с города приехал доктор и все взрослые, поднявшись наверх, закрылись в комнате, оставив Екатерину одну в ожидании.

Пять дней назад они с сестрой бегали по лужайке перед домом, играя со щенками охотничьей породы, и Елизавета тогда впервые закашлялась. Девочка резко остановилась и в течение нескольких минут не могла удержать кашель. Екатерина решила, что сестра поперхнулась, и даже постучала ей по спине, но та только отмахнулась и, отойдя в сторону, вдруг опустилась на колени, держа руку перед лицом.

– Что с тобой, Лиза? – проговорила Екатерина, опускаясь рядом и протягивая свой платок.

Девочка тут же взяла его и, прислонив к губам, вновь прокашлялась.

– Горло першит, – наконец отозвалась сестра и, убрав платок от лица, посмотрела на алые следы с краю, в том месте, где были выведены синими нитками инициалы «ЗЕА». Затем взгляды девочек встретились, и Елизавета прошептала:

– Позови маму.

Екатерина, не мешкая ни секунды, вскочила и со всех ног бросилась в сторону дома. А спустя полчаса, когда конюх Матвей на руках перенёс девочку в детскую комнату, Екатерина сидела на кровати своей сестры и смотрела на Лизу с замиранием сердца, до тех пор, пока её не попросили оставить сестру одну.

С тех пор прошло целых пять дней в полном одиночестве. Екатерина каждое утро, не успев проснуться, сразу же бежала через дом в дальнее крыло, куда перевели Лизу из детской комнаты, и, прильнув к двери, приоткрывала её и заглядывала в помещение.

Девочка лежала на большой кровати, в комнате, куда мало проникало солнечного света. Рядом, на столике, стояло множество микстур и прочих лекарств, которые привозились из города практически каждый день. Екатерина украдкой следила за сестрой до тех пор, пока её присутствие не замечал кто-нибудь из старших (как правило, это была няня). Женщина тут же уводила девочку обратно в детскую комнату и помогала со всеми утренними процедурами, вплоть до того момента, пока Катя не оказывалась в столовой за завтраком.

В эти дни все взрослые ходили по дому хмурые и задумчивые. Афанасий Иванович, молча и очень быстро завтракал, затем поднимался к дочери в комнату и, проведя там какое-то время, уезжал почти на весь день. Старшие братья были в разъездах, на их плечи свалилось ведение всех дел Звягинцевых, и поэтому они часто не ночевали дома. Но всякий раз, когда приезжали, незамедлительно направлялись навестить сестру. А их матушка, Наталья Сергеевна, целыми днями не отходила от дочери, позабыв обо всём на свете. Даже к Екатерине она заходила крайне редко, поручив нянечкам полностью всю заботу о девочке.

Екатерина после завтрака занималась своими повседневными делами. Она училась читать и занималась рукоделием вплоть до обеда, а после двух часов выходила во двор и там пыталась скоротать время в полном одиночестве, ища себе развлечения. Но чаще она просто раскачивалась на качелях, глядя прямо перед собой и надеясь, что скоро наступит тот день, когда они вместе со своей сестрой, вновь держась за руки, смогут выйти на эту поляну.

И всё это время девочка неизменно хранила при себе тот самый платок, который она протянула Лизе. Как символ, сблизивший их в момент болезни и в тот же миг, разлучивший на длинные пять дней.

Екатерина смотрела на свои туфельки, которые она так хотела надеть только в тот же день, что и Лиза, но нянька настояла, поскольку сегодня из города должен был приехать доктор. По словам матери, даже маленькая леди должна всегда быть леди и держать марку в любой ситуации. Карета с долгожданным доктором приехала в девять утра, и когда все взрослые поднялись наверх, Екатерина прошла за ними, но не стала подходить близко к двери, опасаясь, что её вновь заметят и уведут на улицу. Она села на софу в небольшом холле второго этажа и прислушивалась к разговорам взрослых. И хотя до девочки долетали только обрывки фраз, она могла понять, о чем идёт речь.

Доктор констатировал ухудшение здоровья Лизы и то, что лекарства совершенно не помогают. Он сетовал на слабую медицину местных врачей и повторял о том, что ещё два дня назад девочку нужно было везти в город. А когда приём окончился, отец Екатерины вышел вместе с доктором в коридор. Мужчины, не заметив в холле ребенка, остановились в нескольких шагах от двери, и доктор, сжимающий в руке кожаный саквояж с медицинскими инструментами, сказал Афанасию Ивановичу:

– Боюсь, что времени у вас до утра. Советую попрощаться с девочкой, пока она ещё в сознании.

После этих слов мужчина прочистил горло и, не оглядываясь по сторонам, поспешил к лестнице.

Афанасий Иванович несколько секунд стоял на одном месте, а после вернулся в комнату к остальным.

Екатерина поднялась на ноги и, подойдя к двери, посмотрела сквозь щель в комнату. Её братья стояли по обе стороны кровати, молча глядя на сестру, которую лихорадило так сильно, что капли пота стекали по лицу девочки. Их матушка, положив голову на плечо супруга, не сдерживала слёз наравне с нянечками.

Она ещё несколько минут смотрела на эту картину, а после, закрыв дверь, спустилась вниз. Пройдя во двор на поляну, села на качели и сидела так какое-то время, не раскачиваясь и переминая в руках платок.

«Катя», – лёгкий ветерок, словно голос, прошелестел в листве, но девочка не обратила на него никакого внимания. Она все ещё думала о том, что сказал отцу доктор, и когда голос повторился, Екатерина удивленно огляделась по сторонам.

«Катя-я-я».

– Кто здесь? – спросила она, хотя сама отчётливо видела, что на поляне никого нет.

Тогда девочка повернулась в сторону небольшого тенистого сада, где шелест листьев особенно сильно походил на шёпот.

«Иди на мой голос».