Читать книгу "О любви…"

Николай Скуратов

Мама

Сначала Владик думал, это такая шутка. Мама зашла за угол, чтобы посмеяться над ним, а когда он подойдёт, выскочит и скажет: «Ага! Вот и я!» Он повертелся на месте – мамы действительно нигде не было. Кругом чужие люди – идут по своим делам и почти все разговаривают по мобильным телефонам. Владику они кажутся великанами до неба, громкоголосыми, со странными лицами, лицами красными от жары и духоты. Что у них спросишь? Вот тот дяденька с бородой скажет что-нибудь резкое, велит отстать, ведь у него куча важных дел. А та тетенька, у неё большая сумка через плечо, – она поможет? Нет. Есть такие взрослые, с которыми сразу ясно – лучше не подходи, укушу, зарычу, сделаю больно.

Владик вертелся, выглядывая маму в толпе идущих неизвестно куда чужаков. Одни в одну сторону, другие в другую, бесконечно, бесконечно, шарк-шарк-шарк ногами, подошвами ботинок и туфель, и будет так, пока асфальт не превратится песок. Они идут, и им всё равно, что Владик теперь один. Он потерялся.

Следить надо за ребёнком, мамаша, вот так. Ай-ай, что ж вы, уважаемая, ворон-то считаете? А вдруг ваш отпрыск угодит под машину? Ведь по телевизору столько всяких страстей показывают: дети, дети, дети, дети попадают в беду. А ещё мать, ха-ха, интеллигентно выглядит, посмотри, Вань… Так они скажут Владиковой маме, но только если она найдётся…

Вертелся мальчик на месте, но её нигде не было. Потеряться. Что может быть ужаснее?

Душили слезы, от частого дыхания становилось больно в горле. Хотелось кричать, бежать хотелось неизвестно куда, но это ещё страшнее. Убежишь, а мама вернётся – после того, как решит, что шутка отлично удалась, – а тебя и нет. И вы никогда больше не встретитесь.

– Помогите. Помогите, пожалуйста. Мою маму не видели? Она тут. Тут была только что. Пожалуйста!

Ноги несли Владика к чужим людям. Он почти ничего не видел из-за слёз.

– Мальчик! Ну, куда ты идёшь – собью ведь! – ворчал высокий человек.

– Ну, дети пошли! Совсем ничего не понимают.

– Брысь!

Пусть тётя говорит грубо, но необходима её помощь. Тёти нет – она уносится вдаль, точно бегун на короткие дистанции.

– Помогите! Моя мама была здесь, а сейчас её нет!

Владик вертел головой. Почему никто не понимает его слов? Может, он говорить разучился?

А вдруг этот дедушка поможет? – но дедушка прыг – и нет его. Растворился, как тучка, в солнечном дне. Странный дедушка. Бессердечный дедушка. Плохой дедушка. Может быть, он и со своими внуками так же обращается? Может, он их не любит?

Владик идёт вдоль дома. Кажется, босыми ногами шагает по раскаленным углям.

Да, мама наверняка за тем поворотом, за углом. Надо подойти и заглянуть. Она стоит там и улыбается. Скажет: «Попался!» А Владик спросит, зачем она спряталась, зачем играла в прятки, не предупредив, что игра началась? А она, … она придумает какой-нибудь такой хороший ответ, что выгонит мигом обиду из сердца, сотрет страх и можно будет улыбаться через слёзы и растирать их по щекам. Теперь-то всё отлично! Теперь-то они опять вместе! И хорошо бы потом пойти и купить газированной воды, большую бутылку, и упаковку клубничного мороженого.

Мама, приди. Мама, найдись. Ну, пожалуйста.

Вот и угол дома. Владик подошёл к нему и заглянул. Мамы там не было. И вообще, это даже не проход между домами, а высокая арка, ведущая во двор. По ней мимо заплаканного Владика проехал важный велосипедист. У него наушники, в которых трезвонит музыка, и разве у такого занятого человека можно что-нибудь спросить? Проходили и скользили мимо другие взрослые, для которых потерявшийся мальчик на углу всего лишь ничего не значащая тень. Владик словно рисунок на стене – можно посмотреть однажды и забыть. Дождь или дворник смоют его потом, чтобы не портил вид.

Собака. Появилась из воздуха, сунула во Владика свой мокрый нос – проверить, кто это. Владик не сразу увидел, что собака приделана к поводку, а поводок приделан к мужчине с усами. Он смотрит на экран своего мобильного телефона и бубнит: «Пойдём… пойдём… пойдём…» Собаку увели, но напоследок она подарила Владику такой взгляд, что тот ещё сильнее расплакался. Шагая вдоль стены, мальчик углубился в арку.

Считай шаги. Раз. И другой. И ещё десятый, кажется. И двор, с детской площадкой, где нет никого. И двор, полный зелёных теней от рябин и тополей. И двор – с таинственным шумом, какой бывает в местах, где ещё никогда не был…

Мама, мамочка, пожалуйста… Найдись, мамочка, я буду хорошо себя вести. Всегда-всегда. Мамочка!

Двор пуст. Почему-то в нем нет ни одного человека? Разве бывает так? Во дворах дети, собаки, бабушки на скамейках и дедушки, прогуливающиеся с палочкой или сидящие за домино. Где они все?

Владик смотрел на окна домов, обступивших двор со всех сторон, словно злые чудовища. В ответ они вглядывались в него, спрашивали: «Зачем ты пришёл, тебя ведь здесь не ждут…»

Владик в страхе искал выход. Снова в арку? Обратно? Вот если бы мама была здесь!.. Помогите!

Мальчик бросился бежать через детскую площадку, мимо песочницы, в которой лежали забытые игрушки, мимо карусели, выкрашенной всеми цветами радуги.

Нет выхода! Нет! Двор закрылся и больше не выпустит его!

Остановившись перед живой изгородью, Владик повернулся и побежал в обратном направлении. Снова площадка, песочника, карусель. Он пришел сюда через арку – её и надо искать.

Слезы застилают глаза. Ничего не видно. Не кричи! Мама тебя всё равно здесь не услышит. Надо сначала выбраться из ловушки, снова выйти на улицу, к людям, а потом…

– Ты что тут делаешь?

У Владика перехватило дыхание. Он остановился, глядя на пожилую женщину, загородившую ему путь.

– Я… маму… ищу… – Владик облизывает губы с горьковатым привкусом слёз.

– Ошибся ты, дружок, нет её здесь, – сказала женщина.

– А… где она? Вы знаете, где она?

Они смотрели друг на друга – худенький мальчик в синих шортах и рубашке и пожилая женщина с совиными глазами и тяжёлыми веками. Ее лицо обвисло, в каждой складке кожи темнеет застарелая усталость вперемешку с отчаянием. Уголки губ опущены, и рот напоминает горбатый мост. Из ниоткуда в никуда.

Её взгляд похож на взгляд змеи, хотя в нём куда больше жизни.

– Идём, дружок, я выведу тебя отсюда. Не твой это двор.

– Так вы знаете, где моя мама? – спросил Владик. – А то я потерялся…

– Знаю.

Как хорошо и спокойно становится, когда кто-то тебе, маленькому, протягивает руку помощи. Хорошо, когда есть, за кого спрятаться. Хорошо, когда есть добрая тетя, которая отведет тебя к маме и защитит от любых напастей в пути.

Хорошо! И Владик счастлив. Он не может не улыбаться. И нос его, от плача красный, выглядит смешно и мило.

Но вот женщина не улыбалась. Она взяла его за руку и, кивнув – всё будет отлично! – повела со двора.

По пути Владик рассказывал, что случилось, а добрая тетя кивала. Да, да, да. Надо быть внимательным, дружок. Большой город – не шуточка в деле. Даже со взрослым здесь может случиться всякое, знаешь ли…

Владик согласен. Да. Он познал мудрость. Может случиться всякое. Он теперь запомнит это надолго. Навсегда.

Он получил урок и больше никогда не потеряется.

Вот и арка, и они пошли через неё к свету широкой улицы, к шуму автомобилей и гомону толпы.

– Женщина? Это ведь Ваш?

Добрая тетя не вышла из арки, а замерла у границы тени и света.

– Мама! – Вырвав свою руку из её узловатых пальцев, мальчик помчался вперёд что есть духу. – Мама!

Мама оборачивается, и страшное выражение на её лице, то, что замешано на горе и спаяно отчаянием и болью, эта маска, способная заморозить кровь в жилах, мигом исчезает. Лопается под напором счастья.

Единственный, любимый, выстраданный малыш нашёлся. Ребёночек мой. Один в целом свете дорогой, единственный, единственный, единственный…

Мой. Навсегда. Мы больше не расстанемся.

Я просто не могу уйти, никак.

Не могу потеряться.

Они обнимаются посреди толпы, самые счастливые люди во всём городе, во всём мире…

– Мама, прости, я даже не заметил, как мы разошлись, – вдыхая её запах, сказал Владик.

Он бы держал её так всю жизнь, обнимал изо всех сил.

– Спасибо вам, – сказала мама доброй тёте. Та кивнула, не улыбнувшись, и махнула рукой.

– Спасибо! – помахал ей счастливый Владик.

Они пошли по улице в сторону дома.

– А что там? – Мальчик обернулся через плечо. – Там на перекрёстке люди… Смотри, мама… – Он повис на её руке, хочет посмотреть, но она не даёт. – Машины с мигалками. У-у-у! Мама, там же интересно, ну давай сходим посмотреть…

– Некогда нам, сына, некогда, – ответила она и ускорила шаг, ни разу не обернувшись.

Владик смотрел, смотрел на людей и суету у светофора, на мигающие маячки на крыше белой машины, а потом он и мама завернули за угол и всё пропало.

Мама купила ему большую бутылку газированной воды и прямо целую кучу мороженого. Три разных вкуса – это же надо! Понял Владик, что иногда самые плохие события в жизни могут волшебно превращаться в самые хорошие. И это странно, и здорово. Разве нет?

Мама здесь, я её люблю. Больше всего-всего-всего на свете!..

Когда мама открыла дверь квартиры, Владик с пакетом в руках заскочил внутрь. Дрыгая ногами, скинул сандалии, которые разлетелись в разные стороны, а потом поскакал в кухню. Он знал – мороженое надо положить в морозилку и воду газированную тоже. Только воду ненадолго, только чтобы охладилась. Раз-два – готово!

Пока мама возилась в прихожей, Владик пробежал в свою комнату. Заскочил на кровать, перевернулся, прокричав что-то радостное, детски-непереводимое, и спрыгнул на пол.

Жизнь была прекрасна. Прекрасна безо всяких «но», «если», «и всё же».

– Владик, ты какое сейчас будешь? – спросила мама из кухни.

– Клубничное, конечно! – крикнул он.

– Ладно. Сходи помой руки сначала.

– Да, мам!

Владик подскочил к столу, цапнул две пластмассовые фигурки, изображающие увешанных оружием крутых солдат. Мигом организовал между ними перестрелку – «пыжь-пыжь-пыжь!», «пиу-пиу-пиу», «Убит! О-о-о!» – и, взяв с собой победителя, ринулся в ванную комнату. Умылся, конечно, забрызгав стены и пол, наскоро вытерся, морщась и корча рожи. Ну кто из мальчиков любит умываться по двадцать раз на дню?

Солдат с пулемётами, победивший собрата, самодовольно ухмылялся, выглядывая из кармана его синих шорт.

Вприпрыжку Владик забежал в кухню. Мама стояла у стола, накладывая мороженое в красные миски. Бутылка газированной воды, наверное, успевшая охладиться, высилась с краю.

– Сам налью, – сказал Владик, хватая её и вращая крышечку. Крышечка с трудом поддаётся, но ничего, мы ей покажем. Зашипел газ. Владик осторожно наполнил два высоких стакана и повернулся к маме, весьма довольный своей расторопность.

– Не урони, – сказала она, – бутылка скользкая и тяжёлая. И закрой, чтобы газ не вышел.

– Ага… – Владик взялся за крышечку, но не донёс до горлышка бутылки.

Мама смотрела на него, держа миски с мороженным в обеих руках. Она была прозрачная. Сквозь неё Владик видел окно, занавески, навесной шкафчик, на одной дверце которого не было ручки.

Залетела в открытую форточку чёрно-коричневая бабочка и стала биться о стекло. Не понравилось ей тут, она хотела вылететь наружу, но не могла понять, почему у неё не получается. Стекло не пускало. Бабочка работала крыльями. Без толку.

Владик видел бабочку очень хорошо. Через маму.

– Пойдём в комнату, да? – спросила она.

Владик уронил крышечку. Та покатилась куда-то под стол, далеко, стремительно, в бесконечность.

– Мама?..

Александр Пилявский

Разбитое сердце куклы

Нас любят все – от мала до велика. Начиная с самого момента рождения, когда мы помогаем познавать мир ребёнку и, заканчивая старостью, когда пожилая женщина замыкает цикл, расшивая бисером платьице куколки для своей маленькой внучки – мы зримо присутствуем в жизни людей. Одни из нас предпочитают звать их Хозяевами. Другие – Родителями. Третьи – Тиранами. И только одно название остаётся постоянным. Наше название. Куклы. И это только лишь иллюзия, что наше сердце холодно и не способно чувствовать. Мы живы гораздо более ярко, нежели человеческое существование. Мы умеем любить так же, как соловей любит рассвет. Умеем грустить, как ласточка об уходящем лете… Но мы умеем и ненавидеть. Думаете, напрасно самые страшные проклятия посылаются при помощи кукол? Мы не умеем лгать, именно поэтому наши чувства настолько обострены, что дадут фору любому ощущению поэта…

***

Кукольник жил в маленьком флигеле, который ему любезно сдала в аренду пожилая госпожа Кира Дмитриевна в знак признательности за чудесным образом сделанную игрушку на свадьбу внучки Вероники. Он сделал её всего за одну ночь из сверкающего, как слеза девственницы на солнце, фарфора. Её нежно-зелёные глаза были подёрнуты лёгкой, мечтательной поволокой, а изящное тело, казалось, воплощало самые изысканные представления о совершенстве. Он лёгкой краской очертил её румянец, тончайшим карандашом придал губкам объём, достойный небесной феи. Её платье, искусно сшитое из тончайшего, воздушного шёлка, было украшено стразами и фианитами, вызвало не один печальный вздох модниц – аналог в мире не мог предоставить ни один бутик… Теперь эта кукла уже пятый год стояла на самом видном месте дома Вероники и Олега и, казалось, была настоящим ангелом-хранителем их семьи. Благодаря своему мастерству Кукольник и получил право за совершенно символическую плату жить в доме Киры Дмитриевны, скрашивая её одинокую старость своим обществом и дивными поделками. Ежевечерне Кукольник входил в ярко освещённую столовую, где по традиции они со старушкой пили чай. Киру Дмитриевну всегда вводило в смущение то, что обладая яркой внешностью, манерами, достойными высшего света, Кукольник до сих пор был один. Подруг, (впрочем, как и друзей), у него не водилось. Никогда ещё старушка не была разбужена звуками случайной страсти, доносящимися из флигеля. Да и сам Кукольник не исчезал никуда более чем на два часа, необходимые для покупки нужных материалов или встречи с очередным заказчиком.

– Скажи мне, неужели тебе совсем не хочется завести семью, детей? – спрашивала она с завидным постоянством. В ответ Кукольник отбрасывал на спину гриву своих золотых волос и, совершенно заразительно, смеялся:

– Ну что вы, Кира Дмитриевна! Как я могу думать о ком-либо другом, кроме вас?

И только в редкие ночи бессонницы Кира Дмитриевна могла видеть Кукольника, который сидя на веранде и дымя трубкой, грустно любовался лунным светом, молочной рекой струящимся по его точёному лицу…

***

Благодаря своей работе, Кукольник был достаточно состоятельным человеком. Заказов было много, и молодой человек был с головой погружен в работу. «Мне не нужно женщины, мне нужна лишь тема, чтобы в сердце вспыхнувшем зазвучал напев! Я люблю из падали создавать поэмы, я люблю из горничных делать королев…» – мотив романса Вертинского постоянно доносился из мастерской Кукольника, и говорил о том, что мастер творит. И только сам Кукольник мог знать о том, что не только работой было занято сердце его. Каждый вечер, после чая с Кирой Дмитриевной, Кукольник входил в свою мастерскую, зажигал настольную лампу, раскуривал трубку вишнёвого табаку и творил Богиню. Одно только Провидение может знать, сколько неудавшихся экземпляров своей Галатеи было разрушено Кукольником! Он, не опуская рук, трудился над совершенным образом. Тем самым, что будет настолько живым, что сможет заменить ту, что уже восемь долгих лет покоилась на городском кладбище. Ту самую, единственную, чья фотография в рамке стояла у прикроватного столика Кукольника…

***

Так прошёл год. Колесо обернулось ещё один раз и однажды утром, когда Кукольника разбудили лучи нежного мартовского солнца, и он по привычке просто валялся на кровати, его внимание привлёк пьянящий аромат кофе свежего помола. Быстро одевшись, Кукольник выскочил на кухню и обомлел. Около плиты стояла девушка, лет двадцати на вид. Её длинные белокурые волосы разметались по плечам, и солнце играло на них свою волшебную пьесу. Она обернулась, и очаровательная улыбка озарила её дивное лицо. Глаза красавицы, эти бездонные омуты страсти, были обрамлены чёрными как ночь ресницами. Её милые губы были чуть приоткрыты, маня к себе, подобно пению Сирен. Она была одета в искусно расшитое журавлями вишнёвое кимоно, точь-в-точь как то, что вчера Кукольник сшил для своей Богини… Ни слова не говоря, мастер бросился в святая-святых своего жилища. Глухо хлопнула дверь, и глазам Кукольника предстал пустой стол. Ещё ночью там лежала хорошенькая кукла, сотворенная его руками. Та самая кукла, которая сейчас стояла за спиной, положив свои нежно-волнующие руки на плечи Кукольника…

– Вы не ошиблись, дорогой Пигмалион. Я именно та, которую вы создали своей любовью.

Её голос, звеневший как серебряный колокольчик, коснулся ушей мастера и заставил трепетать каждую клеточку его тела. Не в силах сдержать страсть, Кукольник набросился на свою мечту, обнял её и впился горячим поцелуем в губы… и тут же отпрянул от крика боли. Плечи Богини, с которых спало кимоно, сохранили отпечатки рук мастера, которые наливаясь кровью, превращались в гематомы. Нежная кожа не смогла перенести такого натиска…

***

Тем же вечером в столовой Киры Дмитриевны был настоящий праздник. Пожилая женщина не могла нарадоваться милой девушке, которую Кукольник представил как Виолу. Да и не удивительно это: девушка была на редкость образована, утончёна, элегантна и при этом очень красива. Когда, сославшись на усталость, Виола ушла, старушка спросила:

– Скажите, любезный друг, где вы обнаружили это сокровище?

Кукольник улыбнулся и ответил:

– Милая моя Кира Дмитриевна, иногда достаточно захотеть чего-то очень сильно…

– Да-да, – закивала старушка, – мысль материальна. Это точно.

– И главное в нашем мире – это стремление к совершенству…

Он откланялся и вышел. Кира Дмитриевна долго стояла у окна в своей спальне и с улыбкой вспоминала свою юность…

***

Скромное жилье Кукольника преображалось на глазах. Виола была столь же замечательной хозяйкой, насколько и чуткой, отзывчивой парой. Мотивы романсов Вертинского всё чаще доносились из мастерской. Он расцветал на глазах. Качество его работ достигло того уровня, когда его выставки стали модным и посещаемым явлением в богеме. Он объездил практически все страны Европы. Долгие вечера Кукольник проводил со своей любимой, и только одно омрачало его счастье: кожа куклы была настолько же нежной, как первый снег – достаточно было прикоснуться к ней посильнее, как ужасным цветком на плоти расцветал чудовищный синяк… Он мог часами любоваться её грацией, наслаждаться её совершенным телом. Однако ничто не вечно в подлунном мире. Первый гром, поставивший некий невидимый барьер между Кукольником и его творением, прогремел накануне одиннадцатого декабря.

– Какие планы на завтра, любимый?

Виола приготовила на ужин отличнейшую шарлотку и сейчас смотрела на Кукольника, который воздавал должное еде. Мастер помрачнел, оставив вопрос без ответа. Завтра была очередная годовщина со дня трагической гибели той, о которой он уже начал понемногу забывать. Той, чье фото в рамке, стоявшее на его прикроватном столике странным образом упало и разбилось четыре месяца назад. Стекло порезало фото до той степени, когда о восстановлении речь даже не могла идти.

Виола молча покачала головой и ушла в спальню. Всю ночь Кукольника преследовал один и тот же сон, из которого утром он помнил только куклу, лежащую в сундуке и сквозь слёзы повторяющую: «Я буду только твоей вечно»…

***

Надев свой лучший черный костюм и испросив позволения у Киры Дмитриевны на то, чтобы собрать немного цветов из её оранжереи, Кукольник отправился на другой конец города, где располагалось городское кладбище. Виола, вопреки обыкновению, всё ещё спала.

Погост встретил Кукольника промозглым холодным ветром, голыми скелетами деревьев и стройными рядами могил. «Гармония присуща даже смерти» – подумал Кукольник и, глубоко вдохнув воздух, казалось, пропитанный духом мёртвых, двинулся к могиле, расположенной приблизительно в середине шестого ряда. Могила жены ждала его, как и всегда. Одно лишь отличалось от привычной картины, и это обстоятельство породило страшный звериный крик Кукольника. Могила была разрушена. Памятник, расколотый посередине, сорванная фотография, сломанная ограда, истоптанная земля…

Кукольник напился впервые в жизни. Нет, конечно, сперва он съел ужин, приготовленный Виолой, поцеловал её и ушёл в мастерскую, где и достал из сумки загодя приобретённую бутылку коньяка. И уж конечно, он ни слова не сказал как всегда приветливой и заботливой кукле. Даже, несмотря на обнаруженные утром комья земли у входной двери и характерные следы сапог на высоком каблуке на могиле. Спал Кукольник мёртвым, пьяным сном и ни один призрак не мог его побеспокоить.

***

Незримая чёрная кошка пробежала между мастером и его куклой. Все чаще Виола засыпала одна, в то время, когда Кукольник запирался в своем чулане. Даже Кира Дмитриевна отметила нечто неприятное в душе своего квартиранта. Он потерял своё прежнее обаяние, невзирая на то, что продолжал исправно коротать вечера в столовой за чаем и светской беседой.

– Что с тобой, мальчик мой? – участливо спросила старушка как-то вечером. – Я же вижу что тебе плохо…

Кукольник посмотрел на Киру Дмитриевну, улыбнулся и, погладив её сморщенную возрастом руку, сказал:

– Идеал слишком вечен, госпожа Кира. Он слишком вечен, а мы слишком глупы в своих попытках вечность осознать.

Это было последнее, что сказал Кукольник своей покровительнице, тряхнув напоследок своими золотыми волосами и покидая гостеприимную столовую. Кира Дмитриевна долго ещё смотрела на его фигуру, уходящую в ночь, вдоль длинной улицы.

Кукольник шёл, не разбирая дороги и не имея цели, а в окне его флигеля была видна стройная фигурка девушки. Она плакала…

***

Ранним утром дверь жилища Кукольника скрипнула. В расхристанной фигуре, источающей ни с чем несравнимое амбре перегара, со следами помады на видавшей лучшие дни белой сорочке было практически невозможно узнать элегантного и изысканного мастера кукол. Молча смотрела на него Виола. Молча взирало солнце. Молчал и он. Да и что было говорить? Пошатываясь, Кукольник подошёл к своему любимому креслу и тяжело в него рухнул. Виола подошла к нему и села в его ногах. Преданный взгляд её на своего творца был насквозь пропитан грустью.

– Милый, где ты был? Я очень волновалась…

Молча, он оттолкнул нежную руку, которая пыталась погладить его колено.

– Но… я же люблю тебя, милый!

– Что такое твоя любовь? – в сердцах бросил Кукольник, – Жалкое подобие чувств, вложенное в тебя мной, твоим создателем? Ты не человек! Ты всего лишь жалкий голем!

Он сорвался на безумный крик, глаза его сверкали гневом:

– Ты хотела присвоить меня себе? Так? Ты бесчувственный монстр! Отродье! Плод бреда безумца! Что ты вообще знаешь о любви, глупая кукла?

Виола поднялась с колен. В её глазах сверкали бриллианты слезинок. Бесшумно ступая, она вышла из комнаты, а Кукольник бросился к серванту и, вытащив оттуда бутылку водки, налил себе полный стакан. Девушка вернулась через минуту. На ней было одето глухое, черного бархата платье, которое мастер год тому назад шил для куклы, заказанной местным криминальным авторитетом для его дочери. В руках Виола держала нож. Длинное лезвие кухонного прибора матово поблескивало.

– Ты обещал вечно любить меня, – странным деревянным, безжизненным голосом сказала кукла, – Ты призвал жизнь в моё сердце. Ты сотворил меня. Ты, тот, кому я клялась в вечной преданности… Ты говоришь, кукла неспособна любить? Ты просто дурак, если не увидел моих чувств. Нет сильнее кукольной любви, милый. Но… если я не смогла доказать тебе это, я докажу тебе свою ненависть!

– Ч-что ты задумала? – вскричал Кукольник в страхе.

– Прощай, единственно любимый…

***

Спустя три дня, обеспокоенная Кира Дмитриевна велела выломать дверь во флигель. На полу комнаты она увидела Кукольника, лежащего ничком. Рядом с ним лежала кукла, держащая в руке сменное лезвие макетного ножичка. Второй рукой она, казалось, тянулась к бездыханному телу. И оно отвечало взаимностью…

Коронер зафиксировал смерть от разрыва сердца, и тело увезли в морг. Спустя сутки, Кира Дмитриевна затребовала его для обряда погребения. В расшитый бархатом гроб она положила также и куклу, а потом долго ещё стояла на холодном, зимнем ветру, подслеповато щурясь. Она читала эпитафию, выбитую причудливым, будто женской рукой выведенным, почерком. Она гласила:

«Любовь куклы не ведает преград, и только познавший всю глубину чувств куклы может заглянуть в вечность»…