Читать книгу "Война красноармейца Константина Рукавицына. 1941—1945 годы"

– Знаешь что, Иванов? Пойди-ка, поспрошай, не оставил ли кто листовки при себе, а то найдёт особист, неприятностей не оберёшься, – сказал ротный.

– Неприятностей? – усмехнулся раненый. – Мягко выразились, старший лейтенант. Наш бравый начальничек в трибунал упрячет, а то и на месте за такие дела хлопнет.

– Чего мелешь-то? Какие у него такие права на это? – занедоумевал Петя.

– Выходит, есть… Да он у нас как что, так пистолетик из кобуры. Психованный, по-моему, малость.

– Ну, ты такое наговорил, что нам радоваться надо, ежели хлопнет его по дороге.

– Его не хлопнет, везучий он. А вообще-то я горевать особо не буду, заявил раненый, осклабившись.

– Что ж ты так о своём командире?

– А меня назначили к нему всего два дня назад.

– Петя, выполняйте приказание, – спокойно напомнил ротный.

Иванов рысцой бросился в деревню, а ротный и связной особиста стали смотреть, как будет тот перебегать открытое место. Ротный ни разу не сталкивался с Особым отделом, никого оттуда не знал, но слова красноармейца насторожили его, по ним видать, что особист этот сволочной и ждать от него всего можно. Однако особист перебегать не торопился, ждал, видно, когда немец успокоится и перестанет так внимательно наблюдать, решив, что русский, но которому стреляли, был один. Ротный закурил, угостив и раненого, они дымили и перестали глядеть на поле, перекидываясь незначащими словами, а потому особист ошеломил их своим нежданным появлением.

– Вот как надо, – заявил особист раненому. – Выбрать момент и мигом, без всяких перебежек. Они по мне стрельнули, когда я уж у окопа был.

Особист был возбуждён и так доволен, что добрался благополучно, что не обратил внимания на ранение своего связного. От него и вправду попахивало спиртным, хотя по виду был трезв, подтянут и недурен собой – серые холодные глаза, нос с горбинкой и небольшие черные усики на тщательно выбритом лице.

– Я говорил, вы везучий. А меня вот ранило.

– Ранило? – только сейчас посмотрел особист на забинтованное предплечье связного. – Эх, вояка! И в левую ручку угодило? Хорошее ранение. Что-то вы долго отлёживались, не тогда ли и ранило?

– Вы же видали… Меня на ходу хлопнуло, оттого и упал, – с обидой и с недоумением ответил связной, исподлобья взглянув на особиста.

– Ладно. Такой вы мне не нужны, можете в тыл идти.

Разрешите темноты дождаться, не хочу, чтоб добило, – попросил он.

– Я темноты дожидаться не буду. Со мной пойдёте тогда, – приказным тоном сказал особист и повернулся к ротному. – Вы кто?

– Командир первой роты.

– Листовки все собрали?

– Этим политрук занимался.

– Где он? Отведите меня к нему, – таким же тоном произнёс тот.

Когда вошли в избу, особист поздоровался с политруком и сразу же к делу:

– Сколько листовок собрали?

– Штук тридцать.

– Какие тридцать? Над деревней сотни кружились.

– Остальные на поле упали, там не соберёшь, обстреливают.

– Испугались? А если кто из бойцов там их найдёт? Выделите трёх человек понадёжнее и прикажите все, повторяю – все листовки собрать. И немедленно!

– Я не имею права рисковать жизнями бойцов ради этих ничтожных бумажек, – твёрдо сказал политрук и поднялся.

– Нас осталось слишком мало, а главная наша задача – удержать занятую деревню, – тоже твёрдо и даже с некоторым раздражением заявил ротный. – А приказывать нам может только помкомбата.

– Ах так! Хорошо. Где связь? Соедините меня с помкомбата!

Пошли в другую половину избы, телефонист стал крутить телефон, вызывать

– Я Ока, Волга-Волга, дайте второго.

Добившись ответа, связист сказал, что помкомбата в землянке нет, и не скоро будет, пошёл в сторону Усова.

– Ладно, подождём. А пока, политрук, пойдём-ка проверим, нет ли у кого из ваших бойцов на руках этих бумажек, как вы назвали вражеские листовки, не понимая, видимо, их значения.

– Глупость эти листовки, – заметил политрук.

– Глупость вы видите? Я вот вижу потерю бдительности, политрук. Ну, пошли.

Ротный кивком головы послал Иванова вслед за ними. Пети сразу не понравился особист, да и кому он мог понравиться, когда со всеми на басах говорит, будто такой уж большой начальник, небось, по званию лейтенант или старшой, а гонору… Особист не только спрашивал, есть ли у кого листовки, но бесцеремонно у некоторых шарил но карманам шинелей, а к кому и в гимнастерочный карман лез рукой. Из-за чего шмон и паника, Петя не понимал, подумаешь, какие-то листовки поганые, будто прочитают их ребята и сразу скопом сдаваться пойдут. Ох, уж эта бдительность хреновая. Конечно, папаша номер выкинул. Когда к нему особист полез, папаша встал и сказал весомо:

– Я не в лагере, товарищ начальник, а в Красной Армии, вы мне шмон делать не можете, права у вас такого нет.

– Есть у меня права, прекратить разговорчики.

– Не трожь, начальник, а то худо будет, – предупредил папаша, да так серьёзно, что у того аж лицо побледнело от злости, – сказал я, нет у меня ничего, и баста. Тут не тыл, где руки распускать можно.

– Как ваша фамилия?

– Фамилия? Самая русская. Петров я… В гражданскую, начальник, нам больше верили, красноармейцам-то. А то испужались какой-то дряни, да я срать хотел на эти фрицевские бумажки.

Особист постоял около папаши, подумал, но решил все же с этим мужиком не связываться – широкий был в кости, да и росту стоящего, – и пошёл по другим бойцам. К наблюдателям, залегли которые на краю деревни, и к которым в рост не потопаешь, особист не пошёл, а попросил политрука кликнуть двоих. Фамилий всех политрук, конечно, упомнить за две недели формирования не мог, выкликнул тех, кого знал, в том числе и Журкина, бывшего парикмахера. Хмель у того ещё не прошёл, и он, глупо улыбаясь, стал уверять особиста, что нет у него ничего, однако тот не поверил и ловко, одним движением расстегнув крючки шинели, сунул руку в карман гимнастёрки и вытащил две сложенные пополам листовки.

– А это что?! Мать твою! – заорал особист, держа листовки у всех на виду.

– А разве это листовки? Валялись бумажки белой стороной, я и взял для закурки, нету газетки-то. Они сами ко мне прилетели, я лежу на посту, вдруг одна, вдруг другая, ну и сунул в карман…

– Не врать! Сами прилетели… Дурочку не стройте. Для чего взяли? К немцам перейти собирались? Родину продать?!

– Зачем мне к немцам? Ей-богу, на закурку взял. Я и не читал их, они же непечатной стороной упали.

– Я вам дам закурить сейчас! Признавайтесь, кому листовку вражескую показывали? Кого агитировали на переход к врагу?

– Да ей-богу, как в карман положил, так и не вынимал. Я и забыл про них. Вы меня спрашивали про листовки, а я думал, что бумажки простые поднял, вот и не отдал вам.

– Хватит божиться, я вам не поп! Все ясно, политрук, этот боец намеревался перейти к фашистам. Как предателя Родины, я обязан его расстрелять на месте, – и стал особист расстёгивать кобуру.

Услышав это, Иванов бросился бегом к ротному и не слыхал, как побледневший политрук сказал:

– Нельзя этого делать. У нас впереди бой, и каждый боец на счёту. К тому же, подумайте, какое моральное состояние будет у красноармейцев после того, как их товарища расстреляют без суда.

– Я вашего позволения и не собираюсь спрашивать, – расстегнул уже особист кобуру и вынул пистолет.

Политрук шагнул вперёд и загородил собой Журкина.

– Этот боец первым ворвался в деревню и в рукопашной уничтожил фашиста. Вы можете разоружить его и отвести в штаб, но расправы над ним я вам не позволю.

Здесь подбежали ротный и Иванов.

– Что тут происходит? – почти криком спросил ротный.

– Ничего, – отрезал особист. У вашего бойца я нашёл припрятанную листовку. Я забираю его к себе в Особый отдел, – спрятал он пистолет в кобуру. А вы, политрук, сдайте мне все найденные листовки. И повторяю, нужно собрать их и на поле. Под вашу ответственность, политрук. Надеюсь, вы знаете приказ насчёт этого.

– Хорошо, постараюсь, – сдался политрук для видимости.

– Без разрешения помкомбата я не отдам вам бойца, – сказал ротный.

– Будет вам разрешение, будет… Идёмте звонить. А его разоружите.

И все, кроме Журкина, с похмелья ещё не понимающего, что произошло, отправились в штабную избу. По дороге к Иванову подошёл папаша, спросил, в чем дело, Петя сказал ему на ходу в двух словах. Папаша нахмурился, и какой-то таящий опасность огонёк блеснул на миг в его глазах.

До помкомбата дозвонились. Ротный рассказал ему о происшедшем, помкомбата буркнул, что ладно, мол, отдай Журкина, он проверит, как пойдёт дознание, и что лучше с дерьмом не связываться. Ротный нехотя согласился и послал Иванова за Журкиным, сказав все же особисту, что он, ротный, на его месте не стал бы этого делать.

– Это почему?

– Да потому, что вы будете маячить своей спиной к роте не одну минуту…

– Угрожаете?

– Предупреждаю, потому что не могу гарантировать вам безопасность. У меня восемьдесят бойцов, только что побывавших в аду, под смертью. Неизвестно, что кому придёт в голову, когда их товарища поведут на расстрел…

– Вот что… – угрожающе пробормотал особист. – Если так, то, я и вас приглашаю прогуляться со мной до Особого отдела, лейтенант. Сдайте кому-нибудь роту.

– Вы превышаете свои полномочия. Роту мне сдать некому и уйти отсюда без приказа я не имею права. Идите-ка подобру-поздорову, лейтенант, или как вас там по званию. – Отвернувшись от особиста, ротный приказал Иванову привести Журкина.

Петя резво бросился выполнять приказание. Резво, потому как мелькнула у него одна мыслишка, и он заспешил… Прибежав, Журкина на прежнем месте он не нашёл, стал спрашивать бойцов, те неохотно отвечали, что был тут недавно, а куда пошёл, не видали… Неужто сам догадался парень, что надо скрыться куда-нибудь на время, а там второй батальон наступать начнёт, пулемётчики наши поддержат, значит, немцы и по их деревне огонь откроют, и тогда особист ноги в руки и смоется, чего ему зря рисковать, а что дальше будет, загадывать нечего. А Журкина может ранить или убить, и вообще от этой деревни ничего не остаться, и от них вместе с нею. Искать Журкина он, конечно, не стал, а неспешным шагом направился к штабной избе. Не без удовольствия доложил ротному, что Журкина на месте нет, и никто не знает, куда он делся, а сам поглядывал на особиста, предвкушая, как тот разъярится, начнёт орать, но тот обманул ожидания Петя, сказав спокойно:

– Этого следовало и ожидать. Этот подлец ушёл к немцам.

– К немцам не уйдёшь, все поле под наблюдением. Иванов, возьмите кого-нибудь и найдите Журкина, – приказал ротный.

Не успел Петя сказать «есть», как особист спросил:

– У вас в роте есть сержант Конев? Вызовите его ко мне. Найдите. Иванов, сержанта.

– Есть. – Петя показал выправку по всей форме и вышел из избы. Вышел и вскоре столкнулся с папашей.

– Журкина ищешь? Это я ему присоветовал скрыться. Помечется особист и уйдёт, как бой начнётся. Видишь, второй батальон уже изготовился, и танки там заурчали.

– Особист сержанта приказал найти.

– Вот оно что? Выходит, его кадр, герой-то наш? Ты помешкай малость, Иванов, не торопись.

– Я и не спешу, ухмыльнулся Петя.

Но «не торопиться» не вышло у них. Сержант собственной персоной шёл на них, и Пети ничего не оставалось, как сказать, чтоб шёл он в штабную избу. А через некоторое время увидели они, как особист с сержантом пошли рыскать по деревне Журкина, и вскоре нашли. Сержант нёс СВТ Журкина, а тот шёл между ними, опустив голову и лишь иногда бросая отчаянные взгляды по сторонам.

– Заарестовали, гады, – сокрушённо выдавил папаша, и опять в его глазах блеснул мрачноватый огонёк.

Когда они поравнялись с папашей и Петром, сержант Конев кинул им:

– Знаете, куда этот тип заховался? В сараюхе в солому спрятался. Я же чую, что тут он, крикнул, сейчас прострочу очередью, тогда вылез голубчик.

– И чего ты, сержант, так старался? Наш же Журкин. Знаешь, как он фрицу брюхо разрисовал?

– Я приказ выполнял. Понял? И скажи, зачем твой герой листовки фашистские в кармане прятал?

– Так по дурости.

– Вот за дурость и ответит, – отрезал Конев, глянув на особиста.

Тот в разговор не мешался, вспоминал случай, рассказанный одним старшим товарищем, который в подобной же ситуации расстрелял за листовку красноармейца. Правда, тот бросился бежать, и пришлось догонять его на газике, вставши на подножку кабины… Занятый воспоминаниями, он пропустил мимо слова Пети, что «наш же Журкин», а то бы, конечно, запомнил этого долговязого бойца.

– Ну, и что ему будет? – спросил Петя папашу, когда те отошли на порядочное расстояние.

– А хрен их знает! Трибунал, наверно.

– Трибунал, ладно… Шлёпнуть могут для напуга остальных, им это раз плюнуть – тьфу и нету Божьего создания.

– За такую ерунду – шлёпнуть? Не думаю…

– Не знаешь ты этого народа, Иванов, – покачал головой папаша.

Тут подошёл к ним Женя Котов и спросил, куда повели Журкина. Петя ответил, не скрыв опасений папаши. Котов изменился в лице, побледнел, губы жалко задрожали.

– Не может быть… За какую-то листовку?… – почти прошептал.

– Ты, малец, ничего-то не знаешь. У нас, поди, с семнадцатого года ни за что шлёпали, и жили не тужили. А за листовку – это, брат, за дело, мрачно усмехнулся папаша.

– Война, мальчиша, ничего не поделаешь, – решил успокоить его Петя и закурил трофейную сигарету. – Не хочешь?

– Не-е Надо же что-то придумать…

– Придумать можно, однако… – раздумчиво и мрачновато произнёс папаша и отошёл.

Петя не сразу, но догадался, вспомнив предупреждение ротного особисту, что подразумевал папаша. Но когда Женя Котов стал допытываться у Пети, что можно придумать, он не стал распространяться о своей догадке и отвязался от Жени, сказав, что ему нужно идти к ротному.

Котов остался один. Навалившееся на него за сегодняшний день было слишком тяжёлым, и он оказался словно бы придавленным. Все представлялось каким-то кошмаром, от которого можно сойти с ума. Да и читал где-то Котов, что случается на фронте такое, и он стал бояться, вдруг он тоже свихнётся от всего пережитого.

В роте почти все бойцы из служивших кадровую, кто-то из госпиталей, уже повоевавшие, только он один попал на фронт сразу из дома, из уютной московской квартиры, из-под маминой юбки, говоря грубо. И понимая, что жизнь его не стоит и пятака, он переживал не за себя, а больше за мать, которая не выдержит, не переживёт, если получит похоронку на единственного сына…

Пока он сидел около полусожжённой избы и думал об этом, подошли к избе папаша и Рукавицын и расположились невдалеке. Тоже присели, закурили. Часть разговора их доносилась до Жени.

– Вот заарестовали Журкина, наверняка, гады, шлёпнут, им это раз плюнуть. Когда драпали с запада, рассказал мне один, что к их части пристали старик какой-то и учитель с училкой. Ясно, что им лучше с солдатами идтить, чем одним, ну, и шли рядом, солдаты с ними хлебцем делились, но появился тут особист в чинах и решил, что шпионы они, раз за частью следуют, ну и шлёпнул всех троих. Училка кричала, клялась, какая она шпионка, её недавно только в западные области в школу направили, так никого не послушали – расстрелял этот курва всех собственноручно…

– Откуда только такая сволота берётся? – не смог, видно, смолчать Рукавицын.

– Ты погоди, ты дослушай… Хлопнул, значит, этот особист, не посмотрел даже на убиенных, сел на лошадь и тронулся. Однако далече уехать ему не удалось, пульнул кто-то в догонку и… наповал… А кто пульнул, поди разберись, да и разбираться никто не хотел, те же командиры… Вот ты, Рукавицын, человек неглупый, политрук тебя как это… охотником называет. Вот и подумай… Может, и нам?… Журкина спасём, и Рассею от сволоты избавим. Он же молодой, только начал работать, сколько он за эту войну людей ни за что погубит? А?

– Погубит несомненно. Однако… – задумался Рукавицын.

– Что однако? Ведь пока они до оврага станут добираться, немцы не один раз их обстреляют, а то и мины пустят. Под этот шумок…

Котов слушал, как хладнокровно и спокойно обсуждают папаша с Рукавицыным предполагаемое убийство человека. Пусть и малосимпатичного, плохого, но все же человека, пусть и ради спасения другого человека. Ощущение кошмара, происходящего вокруг, ещё более усиливалось, становилось совсем невыносимым… Котов не знал, что предпринять: подойти ли к ним и сказать, что он все слышал, или отойти незаметно, и пусть будет что будет, ведь он сам хотел спасти Журкина?… Но пока Котов раздумывал Рукавицын встал, завернул за угол дома, расстёгивая ширинку, и увидел Котова. Не став справлять нужду, он остановился напротив Котова и направил на него напряжённый взгляд.

– Ты что, все время здесь сидел?

– Да, – еле слышно ответил Котов.

– Выходит, слыхал, о чем мы с Петровичем балакали?

– Слышал…

– Ну и что? – упёрся Рукавицын в него взглядом.

– Не знаю…

– Чего заладил – не знаю, не знаю?… По тебе что лучше? Чтоб твоего сотоварища, с которым вместе эту деревуху брал, кокнули ни за что или особиста того подранили?

– Так вы его только подранить хотите? – обрадовался Котов.

– Ничего мы не хочем. Просто мыслями делились. Может, его и без нас немцы шлёпнут…

Тем временем в штабной избе особист и его связной, раненный, собирались идти обратно в тыл, ну и, конечно, с арестованным Журкиным. Ротный сидел за столом и наскоро писал Журкину характеристику. Политрук ждал, когда он закончит, чтоб подписать её тоже, а перед этим уговаривал особиста отнестись к Журкину по-человечески, учесть, что вёл себя в наступлении этот боец хорошо, смело…

– Уж больно вы жалостливый, политрук. Война же, а на ней слюни распускать не следует, – грубовато прервал его особист.

– Развели тут гуманизм вместе с ротным. Глядеть на вас тошно. Как бы с этим гуманизмом не выбили вас немцы отсюда. Учтите, трибунал будет верный.

Петя Иванов глядел на особиста, слушал, а сам недоумевал, почему ни ротный, ни политрук не могут его обрезать, они же тут командуют и за все отвечают, и хоть стараются Журкина как-то поддержать, вот характеристику пишут, а все-таки отдают своего красноармейца в Особый отдел на неведомую судьбу. И что это за сила такая – Особый отдел? Общаясь с марьинорощинской шпаной и блатарями, для которых главным врагом были МУР и милиция, Петя не слыхал от них насчёт политических, которых в лагерях было навалом, ничего, кроме того, как здорово кто-нибудь из блатных поживился барахлом каэров. Жалости к ним у уголовников не было, да и какая жалость может быть в лагере, где идёт борьба за выживание, – «Умри ты сегодня, а я завтра». И, размышляя о судьбе Журкина, Петя начал понимать, что «мусора» все же сажают людей за настоящие преступления, а вот эти могут пришить дело ни за понюх табаку – ну в чем Журкина вина? Кабы выдавали им, как немцам, сигареты или папиросы, так и бумага для завёртки махры не нужна была, никто бы и не подбирал, эти чёртовы листовки, а так: где на передовой бумажку найти, чтоб цигарку завернуть? Негде. И за это дело могут расстрелять человека или срок намотать в десятку с заменой передовой! А как человеку воевать со сроком? Ему и доверия в роте не будет, его в каждое мёртвое дело будут посылать, чего его жалеть, осуждённого-то, пусть кровью искупает. И чем больше Петя об этом думал, тем отвратительней становился ему этот особист, перед которым и уважаемый им ротный тушуется, и политрук тоже. И тем справедливее казалось ему папашино – «Придумать можно». Навязчивее становилась мысль сделать самому то, что надумал папаша. Не убить, конечно, это Пети казалось страшным, а подранить особиста, чтоб не до Журкина тому стало.

– Ну, дописали? – нетерпеливо спросил особист и с какой-то брезгливостью схватил бумагу с характеристикой, небрежно сунул её в планшет.

– Ну, бывайте.

– Передайте, пожалуйста, помкомбата, что мы ждём подкрепления живой силой и сорокапятки, – сказал ротный.

– Передам. Вы только тут сопли не распускайте, – предупредил особист и вышел из избы вместе со связным и Журкиным.

Но не успел он выйти, как зазвонил телефон, по которому помкомбат сказал ротному, что начинается наступление на Усово, и приказал поддержать его огнём станковых пулемётов. Все, кроме телефонистов, выскочили из избы. Вдалеке, на правом теперь от них конце Черновского леса, высыпались на поле маленькие серые фигурки бойцов второго батальона, вскоре разрезанные пошедшими, теми же, что и поддерживали их, танками. И сразу же, разумеется, открыли огонь немцы из Усова.

Ротный, скомандовав: «всем в укрытия», бросился к пулемётчикам. Иванов за ним, но успев захватить взглядом возвращавшегося в избу особиста, которому не пройти теперь было открытое место до оврага, потому как немцы и с Панова открыли фланговый огонь по второму батальону. Политрук спешным шагом потопал к ребятам в обороне, ведь можно ожидать, что немцы именно теперь пойдут отбивать деревню, и надо быть наготове.

Пулемётчики, само собой, наблюдали за наступлением и приняли ротного без радости, понимая, что прикажет он открыть огонь, а тем самым обнаружат они себя, и немцы тут же забросают их минами.

– Помкомбат приказал поддержать, – не от себя сказал ротный, понимая неохоту пулемётчиков вести огонь.

– Без толку, командир… Я говорил вам, что и далеко, да и бесприцельный огонь вести бессмысленно, – ответил усатый.

– Я знаю, но это приказ помкомбата. Надо выполнять.

Усатый скомандовал пулемётчикам откатить станкач подальше от основной позиции, более или менее обустроенной, и которую, не дай Бог, немцы засекут.

– Одним пулемётом будем стрелять, второй пусть в заначке, – сказал усатый, ротный согласно кивнул.

Полоснули пулемётчики по Усово фланговым огнём, однако и минуты не прошло, как заныли противно мины над головами и стали рваться по всей деревне. Густо стали сыпать… Пулемётчики огонь свой прекратили, однако немцы не успокоились, сыпали и сыпали мины по всей площади деревухи, разбросав роту по немецким окопам и щелям и по подвалам домов. Только тем, кто в обороне, деваться некуда, прижались к землице, нахлобучив каски до ушей, вздрагивая каждый раз, когда мина рвалась недалече.

Оттуда, из черновского леса и с поля, доносилось негромкое «ура», но двигался второй батальон робко, часто залегая. Танки, дойдя до середины поля и отстреляв из пушек, стали заворачивать обратно, и, ясное дело, наступление застопорилось. Только отдельные группки пытались короткими перебежками продвинуться вперёд, видать, под действием матюков командиров, а вообще-то почти весь батальон залёг и ждал, наверно, как великого счастья, команды «отход»… А когда танки возвратились в лес, начали и бойцы пятиться, кто ползком, а кто и перебежками.

– Ну все, амба, – прошептал Петя, лежавший вместе с ротным, наблюдая за вторым батальоном.

– По-видимому, так… Очень жаль, но такие наступления обречены на провал.

– А мы на учениях ходили за огневым валом. Ну, думал я тогда, так воевать можно. А здесь с одними родимыми винтовками, образца 1891/30 потопали. Вы что-нибудь понимаете, командир? В чем тут дело? Выслуживается наш комбриг или ему свыше приказывают? И зачем это, сразу с марша, истомлённым бойцам и – в бой.

– Кое-что понятно, Иванов… Как не жалели людей в мирное время, так не жалеем и сейчас.

– Видите, отступает второй. Кто живой, – показал Петя рукой ни поле.

Да, живые отходили, раненые отползали, а убитые остались лежать на поле серыми комочками, и было их много. Очень много. Больно смотреть на это, но и злость берет на кого-то, кто так бездумно и бездарно швыряется человеческими жизнями. Ротный тихо, почти шёпотом выматерился, выкидывая из себя этим и боль, и обиду, и горечь. Они, не поднимаясь, потому что шёл ещё миномётный обстрел по деревне, закурили, и тут решился Петя спросить, почему так безропотно отдали ротный и политрук бойца Журкина особисту.

Ротный долго молчал, а потом, безнадёжно махнув рукой, ответил:

– Ничего не поделаешь тут. Иванов. Мы даже здесь, на фронте, не можем избавиться от страха перед органами. Немцев вроде не боимся, смерти тоже, а их… Иррациональность какая-то дьявольская…

Слово «иррациональный» Петя не знал, но понял – это что-то такое, что от человеческой воли не зависит… Вскоре обстрел деревни прекратился, и они смогли подняться, чтоб пройтись и посмотреть, что понаделали немцы своим налётом, но те вели огонь, судя по воронкам, из ротных миномётов, а потому разрушений домов не было. Это и обрадовало, и насторожило, видать, не хотят они рушить обжитую ими деревню, а значит, будут её отбирать. Последнее пугало, уж очень ненадёжно и неприютно здесь, вдалеке от основных частей.

На пути встретились им папаша и Рукавицын. Хоть и не было в них полного согласия, но все же они дружили, потому как деревенские оба.

– Что же это творят, товарищ ротный? – обратился папаша. – Разве так наступают? Это же смертоубийство, а не наступление.

– Согласен с вами, Петрович.

– Да мы в гражданскую умнее воевали.

– Не уважают у нас жизнь, – заметил Рукавицын, высказав мысль, которая поразила ротного.

– Как вы сказали? Не уважают жизнь? Да, по-видимому, это так. – И ротный с интересом стал разглядывать Рукавицына, будто в первый раз его видел. Эта мысль удивила и Петю – не дурак этот охотник, подумал он, и предложил Рукавицыну закурить. Тот взял фрицевскую сигарету, прикурил, затянулся и покачал головой:

– Дерьмо табак-то… – но не бросил, конечно, сигарету – на безрыбье и рак рыба.

– Как вы думаете, товарищ ротный, начнут фрицы отбивать деревню? спросил папаша.

– Боюсь, что начнут.

– Не удержим. Как дуриком взяли, так дуриком и отдадим, – высказал Рукавицын то, о чем уже говорил.

– Надо удержать, – сказал ротный обычное, а что другое можно было сказать, другого, от него и не ждали.

А серый мартовский денёк между тем отходил… Потемнело небо, изъеденный оттепелями снег на поле, который и так не был белым, совсем потемнел, а лес, из которого начали они наступление, стал вроде ещё дальше, и это наполняло сердца тягомотным страхом: многим не добраться до него, ежели выбьют их. И вообще предстоящая ночь томила предчувствием: должно что-то случиться страшное, чего не избежать, что неминуемо.

Когда они все к избе, увидели, как политрук провожает особиста и тех, к то с ним. Он провёл их до хода сообщения, по которому они должны добраться до немецкой обороны, а оттуда уже п подошли придётся им прогуляться по полю боя до оврага, а это метров сто пятьдесят, двести. Тут их, конечно, заприметит фриц и обстреляет беспременно.

Ротный пошёл в избу, а Петю попросил остаться, чтоб посмотреть, как доберутся особист с Журкиным и связным до оврага. Политрук остался у хода сообщения и, видно, тоже решил понаблюдать за ушедшими. Иванов постоял у избы недолго, а затем пошёл налево, к другому ходу сообщения, тоже ведущему к немецким передовым окопам, оттуда виднее, как будут проскакивать открытое пространство особист и другие. Не знал он пока, для чего ему это нужно, но потянуло почему-то именно туда, к немецкому переднему краю.

Через некоторое время увидел он, как высунулись головы из окопа, осматривались, видать, а потом вылез Журкин и, понукаемый особистом, услышал Петя его голос, приказывающий «вперёд», – бросился бегом по полю к оврагу. Брызнувшая с села Панова пулемётная очередь заставила его залечь, а, возможно, и ранило, отсюда не понять. Лежал он долго. Не вылезали из окопа и особист со связным – напугались, видно… Потом Иванов снова увидел голову особиста, высунувшуюся из окопа, и услышал его голос, дающий команду Журкину бежать дальше. Вот гад, подумал Петя, сует под огонь других, а сам выжидает подходящего момента, чтоб проскочить опасное место. Однако Журкин не поднимался, и когда выкарабкался с трудом – рука-то одна ранена – связной и побежал к Журкину, конечно, по команде особиста. До Журкина вроде бы он добежал и плюхнулся рядом, наверное, если судить по расстоянию, которое он пробежал…

Петя вынул сигареты, прижёг и жадно затянулся… Теперь он напряжённо ждал момента, когда выскочит сам особист. Немцы зря патронов не тратили, по лежащим не стреляли, но наверняка наблюдают, курвы, и как только кто-нибудь поднимется и побежит, резанут очередью…

То же самое наблюдали папаша и Рукавицын из другого окопа, который левее, и тоже возмущались поведением особиста. Папаша проворчал:

– У, сволота,

– Чего удивляешься, Петрович?

Папаша положил винтовку на бруствер окопа и стал прицеливаться. Ждал когда появится особист. Как только он появился, прозвучал выстрел, особист упал, но видно было, как он спрятался в воронку от бомбы. У Петровича от переживания тряслись руки.

– Если оставить в живых – нам хана. Сибирский охотник Рукавицын забрал винтовку и стал ждать. Второй выстрел был точно в цель.

Тем временем ротный обходил наскоро состряпанную оборону и беседовал с бойцами. Точнее сказать, не обходил, а обползал, так как находилась часть роты на самом краю деревни, бойцы притулились за чем попало, кто около дерева (были тут большие липы), кто за каким-либо холмиком на местности, кто за углами изб, а кто-то устроился и в самих избах, в которых окна выходили на лесок, занятый немцами… Все это хлипко, ненадёжно. От пуль, может, и спасёт, но если прицельно будут бить минами этот краешек, то, конечно, поранят и поубивают. И ротный, и все бойцы это понимают, а потому у всех на душе муторно, беспрестанно холодком покалывает сердце. Если и была у кого радость, что взяли все-таки деревню, выбили фрицев, то сейчас она прошла. Чего тут радоваться, когда впереди неведомое и не менее притом страшное. Хоть бы подмога и пушки прибыли, все же полегче стало б, а то ведь мало народа и, кроме стрелкового оружия, ничего нет. Вот и делились с ротным своими сомнениями и, чего уж тут, страхами. Ротный, конечно, как и положено, подбадривал их словами, которые завсегда в таких случаях говорят, – ничего, ребятки, как-нибудь выдюжим, главное, удержаться здесь, обязательно поддержит нас батальон, не может не поддержать… Такие дежурные слова всерьёз никто не принимал, никто в них не верил, недолгий опыт подсказывал бойцам, что порядка на войне мало, что делается все наобум, на авось и никто всерьёз об их солдатской судьбе не печётся. Подполз ротный и к Жене Котову, которого сержант Конев назначил на пост, – старший лейтенант впервые обратил внимание на этого мальчика-бойца с почти детским интеллигентным личиком, и его почему-то резко ударила жалость к этому мальцу.

– Сколько же вам лет? – спросил он.

– Семнадцать, но я прибавил себе год, – слабо улыбнувшись, ответил Женя.

– Зачем? Никуда от вас война не ушла бы…

– У нас в классе почти все мальчики таким образом пробились на фронт. Мы боялись, что вдруг война через год кончится, и мы не успеем…

– У вас, по-моему, температура. Вы дрожите…

– Нет. Это я после боя ещё не успокоился, – сказал Женя с все такой же слабой и беззащитной улыбкой.