Текст книги "Дар над бездной отчаяния"
![](/books_files/covers/thumbs_240/dar-nad-bezdnoy-otchayaniya-91511.jpg)
Автор книги: Сергей Жигалов
Жанр: Религия: прочее, Религия
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 20 страниц)
– Ты их знал? – Мария Спиридоновна разжала пальцы, крышка упала на клавиши. Громкий стонущий звук раскатился по гостиной.
– Да, один из приговорённых – мой университетский знакомый Саша Ульянов, – не сразу отозвался гость. – Сухой, горбатенький, но душой просто богатырь. И его тиран тоже отправил на виселицу.
От этих слов незримым чёрным крепом затянуло всю гостиную. Померещилось, языки огня в камине – будто окровавленные лоскутья…
![](i_005.jpg)
Часть 2
У подножия русской Голгофы
…Не зло победит зло, а только Любовь.
Из духовного завещания государя Николая II
![](i_006.jpg)
1
…Ранним утром первого марта 1887 году дворец спал. Разнопёрая, прихлынувшая вечером под анфилады Аничкова дворца из Гатчины волна придворных, стражи, обслуги растеклась по залам, кабинетам, спальням и угомонилась лишь к полуночи. Чёрными клубками свернулись под двойными одеялами зябнущие широконоздрые арапы. Привычно стоя, с вытаращенными глазами, спали в карауле гвардейцы. Разметавшись и часто дыша, бежал во сне навстречу Алекс цесаревич Николай.
В ровной красивой позе спала его мать, императрица Мария Феодоровна.
Изорвав рот зевотой, мучился бессонницей лишь он, самодержец Всея Руси, государь-император Александр Третий Александрович. Ворочался и так, и эдак, поудобнее укладывая своё большое сильное тело. Шестой год уже первого марта в Петропавловском соборе служили панихиду по убиенному императору Александру Второму.
Но впервые накануне панихиды по отцу от сына сбежал сон. Жала сердце тревога. Проступали из тумана памяти события того серого дня. В карете вместе с отцом они тогда возвращались из Михайловского манежа, где принимали смотр развода караулов. Отец был свеж, румян и непривычно ласков с офицерами. Они проезжали мимо Екатерининского канала, когда отец приобнял его за плечи: «Саша, давай после обеда…». В этот самый миг страшный толчок бросил их друг на друга, опрокинул карету. Они не видели, как чудовищный взрыв окрылил коней. Царские рысаки в чёрном дыму взвились над землёй, норовя унести венценосную карету вместе с седоками прямо на небо. Взвились и грянулись оземь. Охрана помогла государю и наследнику выбраться из кареты.
– Ты цел? – спросил его император. Без шапки, с растрёпанными бакенбардами, но спокойный, он ощупал его плечи…
Картина воспоминаний была так пугающе ярка, что Александр с силой вдавился затылком в пуховую подушку, будто желал отстраниться подальше от тех жутких мгновений.
В предсмертных муках били копытами, высекая искры из камней мостовой, лошади. В луже крови плавала белая булка. Рядом хрипел сраженный взрывом мальчонка. Царь бросился к нему, перекрестил умирающего. Он же, Александр, стоял в каком-то остолбенении, чуя наперёд что-то ещё более ужасное. Это ужасное вышагнуло из накатившейся толпы. Длинноволосый тип вывернул из-под полы шинели белый свёрток и обеими руками швырнул императору под ноги. Отец провалился в чёрный бутон пламени. Его самого взрывной волной бросило на карету, проволокло спиной по колесу. Он открыл глаза и опять в ужасе зажмурился. На земле страшным обрубком, в клочьях одежды валялся император. Из бесстыдно обнажившегося белого тела били кверху фонтанчики крови…
Это было невыносимо вспоминать даже теперь, через шесть лет. Промаявшись без сна до самого утра, он встал, оделся. В коридоре серыми призраками стыли часовые. Завидев императора, вытянулись в струну, таращили смятые сном глаза. По заведённому порядку государь утром всё делал сам. По пояс облился ледяной водой над серебряной ванной. Прошёл в молельню. Влажными ещё пальцами снял ночной нагар с фитилька лампадки. Язычок пламени весело затрещал. Золото иконных окладов ожило, осветило скорбный лик Спасителя. Государь, грузно упираясь ладонями в пол, опустился перед ним на колени.
Редко вышёптывая каждое слово, изрёк молитву мытаря: «Боже, милостив буди мне, грешному…». Припал лбом к холодному паркету. Он молился долго и истово. Чувствуя себя малым и грешным, просил простить убиенному рабу Божьему Александру согрешения вольные и невольные и даровать Царствие Небесное.
Потом, на кухне, государь ел солёную капусту с чёрным хлебом. Выпил кофе. За окнами стояла, казалось, вечная темень. Он прошёл в кабинет, сел за стол, взялся за приготовленные с вечера бумаги. В коридоре раздался резкий стук, уронили что-то, отозвался под сердцем. С досадой подумал: «Тут не Гатчина, одни нервы… Не забыть распорядиться – пусть Ники едет в собор в другой карете… Они не остановятся ни перед чем».
…Панихида прошла чинно и благолепно, при большом стечении народа. Многие в притворе и на паперти плакали. Люди тянулись сиявшими любовью глазами к нему, отцу-государю. Преисполненный душевной тишины и благости, император вернулся во дворец. И тут министр внутренних дел, пряча в глазах радость от успеха, доложил, что арестованы пять бомбистов, расположившихся утром на Невском проспекте, где проезжал государь на панихиду. В руках у них были замаскированные под книги бомбы…
От этого доклада государя окинуло жаром. Сегодня утром он мог так же умереть в грязи и крови… «Что дед, отец или я сделали плохого этим хищникам, идущим по следу, караулящим каждый наш шаг? Все помыслы наши, все силы направлены на благо верноподданных, на процветание Отечества. И смерть – в благодарность?..» Обычно сдержанный и медлительный, император не находил себе места: «Охота… Для них царь – красный зверь в берлоге…
Не ведаете, что творите, волки злобные. На помазанника Божьего затеяли вы чудовищную охоту. Как христианин в душе, я их прощаю, но как император для сохранения жизней своих подданных миловать убийц не стану…».
– Где Фредерикс? Мы уезжаем в Гатчину!…Но и там император не находит себе места. Всё валится из рук. Запоздалый страх, ярость, обида кипят в его сердце, прорываются клубами беспричинного гнева. Он велит собрать охоту. Рад цесаревич, рады министры, егеря. Ники уже девятнадцать лет. По дороге в бор император исподволь вглядывался в сына. «Если бы вчера на Невском я погиб при взрыве, Ники в свои девятнадцать взошёл бы на царский престол, – думал государь, откинувшись спиной на задок саней. – Прав был Витте, предложив назначить Ники, ещё ребенка, председателем комитета по постройке Сибирской железной дороги. Я думал, это он из лести. Если бы не поддержал тогда его предложение Победоносцев, я бы не согласился…».
Спорой рысью охотничий поезд из двенадцати саней вился по лесу среди высоченных заснеженных елей. Их вершины почти смыкались над дорогой. Меж заснеженных лап, будто в оконца собора, пробивалось солнце. Ники, разрумянившийся, внутренне напряжённый, но внешне спокойный, придерживая шапку, запрокидывал голову к вершинам. Солнечные лучи серебрили снег. Он жмурился.
«Слава Богу, миновала меня пока чаша смертная», – глядя на него, думал государь.
– Ники, ты встанешь на номер рядом со мной?
– Мы сговорились с дядей Нишей, – по– ребячьи шмыгнул носом наследник. – Он прове дёт меня на олений переход. Можно?
– Проверю, как он метко стреляет, – шёпотом, похожим на рык, отозвался двухметровый, успевший уже хлебнуть коньяку великий князь Николай Александрович.
– Ну как знаешь, – государь оглянулся на стоявшего наготове с ружьём и рогатиной крепкого, с заиндевевшей бородой мужика.
– Давай, Селиван, с Богом.
– Ваше величество, – так же шёпотом отозвался Селиван. – Вам бы стать, где коряжина с корнями. Намедни объездчики вепря стренули приблудного. С гривой, чисто лев, страсть Господняя. Выскочит… Он, и убойно раненный, может полыхнуть клычищами-то.
– Нас на перешеек усылаете, а сами – на тропу, – гаркнул расслышавший шепот великий князь, прикрыл рот рукавищей. – Пойдём, Ники. На што нам свиньи, мы оленей там возьмём. Когда по первым отстреляешься, с номера не сходи. За оленями могут и кабаны выйти. Верно, Дрон?
– Оно, как водится, ваше высочество, – отозвался ждавший их егерь. Не в пример могучему Селивану, весь узенький, с холодно голубевшими на костистом лице бесстрашными глазками. – Там под дубами кабанья натолочь. Жёлуди из-под снега рыли.
У молоденькой ёлки, куда присоветовал стать Дрон, Ники ногами до сохлой травы разгрёб снег, чтоб не хрустеть. Вскинув к плечу ружьё, прикинул сектор обстрела. Проверил, не забился ли в стволы снег, зарядил пули. Наследник привык всё делать неспешно, основательно. Родничком выбивалось под сердцем волнение, растекалось по телу. «А ну как промахнусь или раню? Выскочит тот, гривастый, аки лев. На дерево влезть не успеешь. Дядя потом насмешками изведёт». Николай попробовал, легко ли выходит из ножен подвешенный к поясу кинжал. Чу…
Далеко бумкнул выстрел. Заголосили загонщики, полетел по мерзлой чаще стук палок о стволы деревьев. Замер краснобокий дятел на осине, послушал и опять заколотил в ствол, роняя на снег древесину. Николай засмотрелся на крылатого лесоруба. Раскатистый близкий выстрел заставил вскинуть ружьё. Но прогалина перед ним была пуста.
Со стороны, куда ушёл дядя, один за другим гремели выстрелы. «Сами встали на ход, а меня…». – Мысль оборвал писк мыши. Ники оглянулся. Стоявший неподалёку егерь показывал рукавицей за спину Ники. В полста метрах от него среди мелкого осинника изваянием стыл рогач-олень. Николаю было хорошо видно, как он двигал ушами на крики загонщиков, принюхивался.
Ники плавно вскинул стволы, ловя на мушку голову. Но сердце колотилось так сильно, что от его ударов вздрагивала мушка. Ники опустил ружьё, вдохнул всей грудью и, быстро прицелившись в грудь рогача, выстрелил. Олень взвился на дыбы, развернулся на задних ногах и, с треском ломая валежник, пропал в чащобнике. «Промах… Как же так? Тщательно выцеливал…» Оглянулся на егеря. Тот улыбался. Утвердительно тряс головой. Цесаревич улыбнулся в ответ, хотя в душе был раздосадован радостным оживлением егеря. Больше всего он желал поглядеть след оленя, куда легли пули, но ещё около часа простоял на номере, с завистью прислушиваясь к гремевшим со всех сторон выстрелам, крикам со стороны дяди.
Когда между деревьев замелькали фигуры загонщиков, он пошёл на след своего оленя. По обе стороны следа рассыпанной клюквой краснела уже смёрзшаяся кровь. Впереди в кустах на снегу темнел бугорок. «Он… попал… убил…», – сердце окатила радость. Выше колен, утопая в снегу, задыхаясь, подбежал к лежавшему на боку оленю. Принялся считать отростки на рогах, стараясь не глядеть в широко раскрытый, подёрнувшийся плёнкой льдистый глаз. Сбился, начал снова.
Подошли загонщики, умаявшиеся гнать по непролазному снегу. Посдёргивали шапки, от употевших голов столбами поднимался пар. Окружили оленя: «Экий рогач. Отыгрался…». – «Годов двенадцать…». – «Куда ж он ево саданул…». – «Вон рана-то, прямо в грудях…». – «Что стоять-то, волочь на дорогу надыть. Степан, Ляксей, берись за рога».
Николай шёл по следу волочащейся туши. Досадовал на загонщиков, не давших побыть наедине с убитым оленем. Он любил порядок во всём и в мыслях – тоже. Стоя над оленем, он вдруг понял, почему государь сразу после раскрытого покушения изъявил желание охотиться.
«Кровью, звериной кровью отец хочет вымыть из сердца страх смерти… Если так увлекательна охота на зверя, то как же должна быть сладка охота на человека, да ещё на самого императора. Когда-нибудь я сменю на троне отца, на меня тоже начнут охоту», – думал он, шагая по следам загонщиков, тащивших оленя. Копыта чертили в снегу глубокие борозды. – Если бы они вчера убили папа, я бы шёл не за оленем, а за гробом… Погибни, не дай Бог, папа, не случилось этой охоты и мой олень ещё бы долго жил в бору, щипал траву, дрался с соперниками, покрывал самок… Он умер потому, что поймали тех «охотников»…
Посреди поляны на снегу рядком лежали убитые косули, олени, отдельной кучкой чернели туши кабанов. Толпился народ. Николай издали увидел возвышавшуюся над толпой могучую фигуру отца. Никто не знал, как он в эти минуты обожал его. Углядев сохлую кровь на щеке, Николай подбежал к нему:
– Папа, ты не ранен?
– С чего ты взял?
– Кровь вон, на щеке.
– Где?
– Вот. – Николай, сдёрнув рукавицу, коснулся щеки отца. Император нагнулся, покраснев лицом, захватил горстью снег, растёр лицо.
– Всё?
– Всё.
– Погляди, Ники, какого вепря добыли его величество, – сидевший на корточках над кабаньей тушей великий князь вскинул раскисшее хмельное лицо. – Клыки в полкинжала. А ты? Тебя с полем поздравить?
– Да, я взял одного рогача.
– Молодец! Выпьем на кровях!
Николай видел, как построжал лицом отец. Император не любил, когда подвыпивший великий князь вёл себя развязно.
– Покажи свою добычу, – государь осмотрел оленя. – Хороший выстрел, Ники, поздравляю. Проголодался? Перекусим горячего. – Они отошли к походной кухне, где пылал огонь. В пресном морозном воздухе остро пахло дымом. Только теперь обочь дороги на розвальнях Николай заметил лежащего на соломе Селивана. Из-под приспущенных до колен ватников кроваво горело голое бедро. Нагнувшийся над ним царский доктор, мелькая иглой, зашивал дымившуюся рану.
– Это отчего? – побледнел Николай. – Ты его подранил?..
– Секач на меня вышел, – тихо и раздельно выговаривая каждое слово, сказал государь. – Я напустил его шагов на двадцать. Выцелил под лопатку. Бах, он летит. Думаю, напущу ближе и в упор свалю. А тут Селиван на тропу вывалился со своим рожном. Кабан его махом снёс и – ко мне. На три шага я его напустил и прямо в загривок. Он, как подрубленный, лёг.
Государь достал фляжку, протянул сыну.
– Глотни, на кровях-то.
Наследник отхлебнул коньяк, приятно загорелось в горле. С фляжкой в руке император подошёл к розвальням.
– Наложил двенадцать швов, ваше величество, – вытянулся в струну доктор. – Рана глубокая, но кость цела.
– Надобно госпитализировать.
– Дома улежусь, как на собаке присохнет, – дрожливая улыбка на лице Селивана утекла в бороду. – Вы уж меня простите, ваше императорское величество, подпортил охоту-то. Испужался, думал, стопчет он вас!
– На, глотни, – император протянул раненому серебряную в футляре чёрной кожи фляжку. Тот забился, норовя подняться.
– Лежи, Селиван, лежи. Фляжку дарю тебе на память об нынешней охоте. Пойдём, Ники, перекусим.
– Ваше величество, – окликнул знакомый Николаю полковник из фельдегерьской службы. – Это насчёт тех, что вчера на Невском арестовали. Или когда вернётесь?
– Давай! Император, супясь, прочёл протянутую ему с поклоном бумагу. Упреждая его желание, полковник подставил планшет, подал ручку. Государь вскинул испятнанное гневом лицо, сощурясь, долго глядел на макушки елей. Качнулся над планшетом и, продавливая бумагу, начертал что-то. «Казнить без огласки», – через плечо отца прочёл Николай.[7]7
Кто, в каком страшном сне мог представить? Через тридцать один год, в июле 1918-го, почти такая же резолюция Пленума брата одного из приговорённых, Александра Ульянова, лишит жизни самого Николая, последнего российского императора и его семью.
[Закрыть]
Селиван, глядя в спину государя затуманенными слезами глазами, поцеловал хранившую тепло царской ладони фляжку: «Счастье-то какое мне несказанное на голову свалилось!..».
2
Плескался двуглавый шелковый орёл над царским дворцом. Кругами ходил двуглавый орёл над соломенными крышами Селезнёвки. Сквозь пространство и время протянулась к избе Журавиных связующая нить в виде тройки мокрых по самые гривы лошадей. Приключилось это весной, в самую распутицу. Все речки разлились, овраги гудели. Подкатила та запалённая тройка к их избе под вечер. Вылез из саней офицер в шинели, эдакий Еруслан-богатырь, и с ним ещё двое в штатском, росточком пониже, плечами пожиже. И, чуть не бегом, во двор. Наткнулись на Никифора.
– Кто таков? – крикнул офицер.
– Я-а-а? Никифор, – оторопел тот.
– А где постоялец?!
– На печи.
– Мы не шутки с тобой шутить вплавь добирались, рыкнул офицер. – Веди в избу.
Другие двое в штатском помалкивали. Один, в шапке с кожаными наушниками, рукавичкой сбил сосульки над крыльцом, потом только шагнул через порог. Другой, рыжий, зыркал по сторонам рысьими глазками, усмехался нехорошо.
– Айда-те, коли так. – Никифор трясущимися пальцами поймал дверную ручку. Зашёл один офи цер, двое стали под окнами. Потеснив Никифора, он прошёл к печке, отмахнул занавеску. Привыкая, ел глазами сумрак, пока не углядел разбросанные валенки, тыквенные семена, сушившиеся на же стяном листе.
– Ты что, лапоть, на каторгу захотел? За укрывательство государственного преступника – в кандалы! Где он?
– На печи, с прострелом, – заведённо бормотал Никифор.
– Нет на твоей печи никого!
– Да не тут, в мастерской печь. Там он, – заступилась Арина.
– А зачем сюда привёл?!
– Сам в избу же велел вести, гневался… – Топтался у порога, будто чужой в своём доме, Никифор.
До обеда рыжий и тот, что в шапке с наушниками, перевернули мастерскую вверх дном. Данилу на руках спустили с печи. Всё время, пока шёл обыск, он стоял, привалясь к дверному косяку.
Офицер сидел на лавке за столом, читал найденные бумаги, письма. Время от времени вскидывал глаза на Данилу, отрывисто спрашивал. Двое понятых, мужики-соседи, жались на лавке у помойной лохани, боялись кашлянуть. Гриша с полатей глядел во все глаза на Данилу. Вспоминал, как тот со двора уходил, когда рубили петухам головы, и на тебе… государственный преступник. Среди листов с гришиными рисунками офицер наткнулся на недописанный портрет гостя, приезжавшего к Даниле, весь подобрался:
– Кто это? И упаси Боже врать мне! – от грозного взгляда офицера Никифор опять окостенел языком.
– Ч-человек…
– Вижу, не корова! Звать как? Где ты его рисовал?
– Это не я рисовал, – помертвел Никифор. – То есть я…
– Я рисовал, – звонко крикнул с полатей Гриша.
Удивительное дело, но он внутренне ничуть не робел перед этим Ерусланом, едва не достававшим фуражкой потолок.
– А ты кто такой?
– Я Григорий Никифорович Журавин, его сын, – Гришатка мотнул головой в сторону отца.
Офицер задержался взглядом на пустых смятых рукавах гришаткиной рубахи. Подошёл к полатям. Гриша выдержал его умный, сумрачный взгляд:
– А давно ты, Григорий Никифоров, руки-ноги растерял, по чужим садочкам летаючи?
– Уродился такой Божьей милостью, – твёрдо, но без вызова, отвечал Гриша. Никифор глядел на сына, как тот смело отвечал, гордился в душе.
– Кто это? – офицер сунул в лицо Даниле рисунок.
– Георгий Каров, ваше благородие, мой однокашник по художественной академии, – вяло сказал Данила. – Заезжал проведать меня по старой памяти. Тогда я и попросил Григория, – до этого он никогда его так не называл, – нарисовать портрет.
– Чего мелешь, у него же рук нету.
– Зубами.
– Зубами? Да быть того не может! – И все вдруг поняли по его удивлению, что офицер совсем ещё молод. Осознав, что дал маху, тот напустил на себя привычную сумрачность. – Куда вы спрятали химические вещества, что привёз те… вам Бортников, он же Каров, для изготовления бомбы? – При таких словах понятые чуть с лавки не попадали.
– Не было этого, – мягко, превозмогая боль в пояснице, сказал Данила.
– А вот крестьянка… – офицер глянул в записи, – Настасья Емельянова показала, что в ворота он входил со свёртком. Где этот свёрток?..
…До самых сумерек офицер по одному допрашивал Данилу, Никифора, Арину, Гришу, Афоню. Велел позвать и отца Василия.
В разговоре с Гришей Еруслан поначалу строжился. Сказал, что Данила изготавливал бомбы. Государственные преступники подрывали этими бомбами губернаторов, министров. И, если он, Григорий Никифоров, видел или слышал что-нибудь об этом, то, как христианин и верноподданный, обязан рассказать все без утайки.
«Слышал бы он разговоры в гостинице Марьи Спиридоновны про борьбу с тиранами и сатрапами…», – подумал Гриша, но говорил о другом. Под конец разговора офицер попросил его показать, как он рисует. Гриша не заставил себя упрашивать. Взял в зубы карандаш и, пока офицер разговаривал с отцом Василием, набросал штрихами ворота и тройку лошадей. Но сам внимательно слушал разговор. Офицер рассказал, как одиннадцать лет назад при покушении был убит губернатор Н. в городе Казани. Один из преступников бросил тогда неиспользованную запасную бомбу в пруд. Совсем недавно её достали со дна сетями рыбаки. Полиция дозналась, что изготовителем той бомбы был Данила.
…Под вечер его увезли. На прощанье, охая от боли, он опустился на колени, облобызал Гришатку. Оставил ему свои кисти, краски и попросил закончить недописанную икону Николая Угодника.
А офицер вместе с Данилой увёз и листок с нарисованной тройкой у ворот.
Ночью Гришатка лежал на спине, не спал, из глаз текли слёзы. Шмыгал тихонько носом. – Будет тебе убиваться, – сонно бормотнул Афоня, всегда тонко чувствовавший брата. – Сам будешь иконы писать, а я к ним оклады ковать…
3
«Диву даюсь, сколь хитёр и коварен сатана, – клоня набок голову, писал отец Василий в своей тетради. – И сколь великодушен Господь наш, Иисус Христос. Некогда князь тьмы уловил в свои сети раба Божьего Данилу.
Хитромудрием подвёл к мыслям, будто, убивая правителей, они принесут благо народу. В какую героическую обёртку лукавый обернул смертный грех убийства! Но не попустил Господь погибнуть христианской душе. Просветил Святой Дух сердце раба Божьего. Покаялся тот чистосердечно в своих грехах. Вернулся Данила в лоно церкви православной, восславил Господа писанием икон. Окреп духом. И вот теперь, через десять лет, извлеклось из водной пучины злое дело рук его и обратилось кандалами…
Не постигнуть грешным умом нашим промысел Божий. Может, осчастливил Милостивец искупить грех страданием здесь, в земной юдоли»…
Отец Василий поднял голову от тетради. Вгляделся в тёмное окно. Стояла апрельская, с морозцем, ночь. Отражение свечи в чёрном стекле было столь отчётливо, будто свеча горела снаружи. Около неё шевелился кто-то большой, косматый. «Так и во всем земном мире за невидимым человеческому глазу «стеклом» обитают низринутые Господом с небес падшие ангелы в виде бестелесных духов, – глядя на свечу за окном, раздумался отец Василий. – Расставляют на нас, человеков, свои злокозненные сети. Уловляют, разжигая в нас низменные чувствования и похоти. Рядят их в одежды доброделания и справедливости. Что далеко ходить. Третьего дня выпер из церкви Стёпку. Попинался, поганец, лезть звонить заутреню, а сам пьянее грязи. На колокольне ступеньки за ночь обледенели, ну как сверзится. Опалился я на него гневом и выгнал в тычки… Дай ему, Бог, здоровья. Прощенья опосля у него просил… В беседе с офицером слукавил я, грешный, сказал, будто не видал, кто к ним приезжал, а сам видел».
Отец Василий встал из-за стола, обратил взор к иконам.
– Прости и помилуй мя, Господи, окаянного… Крёстного сына моего опять оставил я, грешник, духовным попечением. Не вспомню, когда исповедовался Гриша-то. Никак на первой неделе Великого поста. Каялся, что у купца Зарубина в гостях оскоромился, ел конфекты и чай с молоком пил. Не велик грех… Музюкал он как-то про крестьян: кабала мол… Борьба, свобода… С чужого голоса эта песнь. В возраст отрок входит. Умствования и плотские искушения, будто охотничьи сети, бесы ему расставляют. С Божьей помощью должен я его остеречь, донести до ума и сердца, что важнее всего для человека не свобода от властей, а свобода духа от страстей и похотей…»
4
Скорбный звук пролился с колокольни на подновлённые грачиные гнёзда на вётлах, на дворы, истончился и угас. Ему вдогон потёк над селом другой, третий – горькие, как всхлипы. Стояла страстная неделя Великого поста. Стёпка звонил к вечерне. Будто не из литого колокола, а из глубины сердца доставал медным билом выворачивающие душу звоны…
Шкурил топором новую оглоблю тверезый и оттого задумчивый Филяка. Услышал звон, сволок с непутёвой башки шапку, перекрестился на колокольню и опять за топор.
Шёл по улице учитель. Тоской отозвалось на колокольный звон его изъязвлённое купидоновыми стрелами сердце. Страсть как поманулось увидеть Марию Спиридоновну, хоть бросай всё посередь дороги и беги восемь вёрст до Бариновки.
Целовальник Агап Савельич, а за глаза Кобель Меделянский, вышиб из кабака пьяного, швырнул ему в спину рукавицы: «Нам чужого не надобно!».
Перекрестился на церковные купола: «На вечернюю службу бы сходить помолиться да разве пьяницы проклятые дадут. Вон ещё двое тащатся…».
Сквозь двойные оконные стёкла мастерской долетели звоны и до гришаткиного слуха. Вслед за отцом Василием неделю держал парень строгий пост. Утром – всего посолённую горбушку хлеба с водицей, а вечером – сухарики.
– Тыквы напарила. Поешь, – уговаривала мать. – Утомилась в печи, сладкая-а-а…
– Отец Василий не ест и я не стану, – сгибал голову Гриша.
– Отец Василий – поп, ему положено строго, а тебе расти надо, – не отступала Арина. – Прозрачный, светишься насквозь…
…Накануне того дня, как осенило его желание писать лик Спасителя, он исповедовался отцу Василию в грехах.
Рассказал, как опалился злом на Афоньку, когда тот пролил краски. Третьего дня ленился, уснул днём и проспал до сумерек. А под конец исповеди, скрасневшись снегирём, сбивчиво покаялся, что мысленно гулял с одной девицей по саду…
Отец Василий любовно пошугал крёстного сына, остерёг: «Мысля, она, Гриша, как капризное дитя, норовит набедокурить. Оставь дитё без пригляда, может с кручи в воду свалиться, огнём ожечься, о ракушку порезаться… Так и душа человеческая – оставишь без пригляда, вмиг может в пропасть греха сорваться… Блюди её всечасной молитвой».
В тот день Гриша до сумерек работал над портретом Марии Спиридоновны. Глядела она с листа смелыми зелёными глазами, но, как ни бился, не уходила из уголков губ востренькая зверушечья настороженность. Шея у него аж деревянная сделалась. Хотел кликнуть Афоньку или мать – закрыть краски, чтобы не густели зря, но передумал. Закатился бочком на низкие, под него сколоченные, полати, прилёг. Без Данилы мастерская сделалась пустой и неприютной. Из избы через стену доносилось бряканье заслонки, скрежет железа о кирпичи – мать доставала из печи большой чугун с тыквой.
В белесые окна льётся вечерний сумрак, растекается под лавки, копится по углам мастерской, будто остылый колокольный звон. На душе так одиноко и жалостно. Гришатка перекатился на спину. Тёмные круглые сучки в досках таращатся, будто рассыпанные по потолку глаза без ресниц. Вспомнился рассказ отца Василия о последней ночи Иисуса Христа перед казнью. Всё так ясно представилось. Густая непроглядная ночь в Гефсиманском саду. Он один, оставленный учениками, оставленный всеми, кого кормил, исцелял от болезней, воскрешал из мёртвых. В предчувствии смертных мук, в тоске и скорби Он опускается на колени в траву, молит Отца: «Да минует Меня чаша сия…».
Но слышны в темноте бряцанье оружия, шаги, голоса. Мечется сквозь ветви пламя факелов. Язвой горит на лице Божьего Сына поцелуй Иуды. Жестокие руки воинов ложатся на его плечи. Покорно склонённая голова Агнца Господнего тонет в море кровяных отблесков шлемов, лат и мечей. Свищет кожаный бич, оставляя на спине рубцы. Воины гогочут, плюют Ему в лицо, кричат непотребное, состязаясь друг с другом в жестокости и в то же время боясь Его…
Утром на площади, когда Понтийский Пилат воскликнул: «Не вижу вины за ним», – почему они кричали: «Распни Его!»? – глядя на чёрные глаза-сучья в потолке, вопрошал мысленно Гришатка. – И куда подевались все, кого Он кормил, исцелял. Где те толпы, что шли за Ним? Убоялись?.. Очутись на той площади отец Василий, Данила, Афонька, тетяка с мамакой, Филяка, дед Никиша, не побоялись бы, заступились за Спасителя.
«…Привязывали к кресту. В ладони, в ступни забивали гвозди. Тут губу обдерёшь и то больно, а как же больно Ему было. Текла кровь. Умирал долгой мученической смертью на кресте. В небе над горой кругами ходили коршуны. Жара, пыль. Как же Ему было одиноко и горько», – Гриша облизнул опалённые душевным жаром губы: «Жажда Его мучила. За всё, что Он сделал людям, они не отплатили даже глотком воды. Воин на острие копья поднёс к Его пересохшим губам смоченную в уксусе губку». И такая жалость, такая любовь пронизали гришино сердце, что он ткнулся в подушку и заплакал навзрыд, шепча стёртыми кистью губами: «Господи, прости нас, окаянных, неразумных, окамененных нечувствием… Прости, если сможешь…».
Он так и уснул лицом в мокрую подушку.
Его не стали будить. Арина протопила печь в мастерской. Накрыла сына полушубком.
…Ночью привиделась Грише во сне дорога. Жара, пыль. На придорожных камнях горят капли застывшей крови. И он, Григорий, откуда-то знает, что этой дорогой вели Его. Сжимает в зубах край деревянного корца. Торопится догнать. Вода плещется через край на горячие камни… Дорогу ему преграждают чёрные всадники на вороных конях. От ударов подков о камни летят искры. «Отчего же топота-то не слышно?», – дивится во сне Гриша. «Зря торопишься к Нему, Он тебя не исцелит, ты на всю жизнь останешься убогим», – кричит, нагибаясь к нему с коня, главный чёрный всадник. «Он явил мне великую милость – я вижу Божий свет, – весело отвечает во сне Гриша чёрному всаднику. – Деревья вон совсем не могут передвигаться, а цветут и плодоносят!.. Всадники расступаются и он несёт свой выщербленный ковшик с водой по раскалённым камням дальше. Прямо в темя палит солнце. Огнём горят натёртые об острые камни култышки. И опять настигают его безликие чёрные всадники. Их кони все в пене, шатаются и храпят. «Как же так? – удивляется Гришатка. – Я чуть ползу, а они вскачь насилу догнали?..»
«Несчастный, ты разделишь его участь», – запрокинув кверху лицо, грозится чёрный всадник. И тогда Гришатка догадывается – всадник слеп. «Чем горше скорби, тем выше Божья благодать», – отвечает он и сам дивится своему ответу. Всадники пропадают с глаз. Напрягая последние силы, он движется по дороге, которая всё круче и круче уходит в гору. Вода из ковшика плещется ему на култышки и с каждым плеском он чувствует, как стихает боль в натертых о камни обрубках. «Вылей воду на себя и у тебя вырастут ноги», – шепчет ему кто-то на ухо голосом всадника. «Но чем тогда я утолю Его жажду?» – до ломоты в зубах сжимает край ковшика. И в третий раз перерезает ему дорогу чёрный всадник. Дорогие одежды его в лохмотьях, острый капюшон закрывает лицо. «Ты сбился с пути… Я тот, чью жажду ты хотел утолить. Иди за мной! Чего ты ждёшь?» И Григорий в страхе видит, как ползущая из-за горизонта тьма затапливает долины и холмы, скрывает круп лошади на обочине.
«Идём же, я приведу тебя в Царствие небесное… Ну же!» «Покажи свои ладони, – трудно разлепляя ссохшиеся губы, говорит Гриша. – Где раны от гвоздей?» И всадник в рубище отступает. «Ты сбился с пути», – звучит его голос из тьмы. «Неправда твоя, – отвечает Гриша. – Капли Его крови на дорожных камнях горят, как костры в ночи, и не дают мне сбиться…
…Гриша проснулся заполночь. В мастерской было темно. Подушка мокрая, будто и на неё падала вода из ковшика с выщербленным краешком…
Встав поутру, он заставил Афоню найти в сваленных за печкой данилиных вещах иконописный подлинник канонического образа Нерукотворного Спаса.
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.