Текст книги "Крах тирана"
![](/books_files/covers/thumbs_240/krah-tirana-91761.jpg)
Автор книги: Шапи Казиев
Жанр: Книги о войне, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 18 (всего у книги 42 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
Глава 43
Торжественный въезд персидского посольства сопровождался десятикратным салютом крепостных пушек.
У открытых Московских ворот выстроились в два ряда драгуны, музыканты приветствовали появление шахова величества посла Сердар-хана барабанным боем.
Русское начальство учтиво приветствовало высокого гостя, которого, как и остальных сановников, Калушкин представлял по именам и чинам.
После пересечения границы посольство переходило на полное обеспечение русской стороны, и для этого много всего было заготовлено. Для персов был отведен гостевой двор, который стал теперь посольским. Там же были накрыты богатые столы. Не прошло и получасу, как уже поднимались тосты за великую государыню и великого падишаха.
Затем начали переводить слонов. Мост опасно скрипел, но все же выдержал. Слонов и остальной обоз остановили у Московских ворот, где взялся за дело таможенный чин. Первым делом он осмотрел дары шаха, сверил их со списками Калушкина и записал в особую книгу.
– Диво дивное, – качал головой чиновник, видавший на своем веку всякое, но такие изумительные вещицы – впервые, и спрашивал Калушкина: – Много в Персии такого добра?
– Там и своего немало, а это из Индии.
– Так это индийского царя подношения, а не персидского? – недоумевал чиновник.
– От Надир-шаха, – разъяснил Калушкин. – А взято в индийской казне.
– Будь моя воля – конфисковал бы награбленное, – вздохнул чиновник. – Одно слово – контрабанда. А я даже пошлину с них взять не могу как с государевых презентов.
– Не нашего ума дело, – похлопал его по плечу Калушкин. – При Надире и не такие дела делаются.
Когда дошла очередь до последнего слона, груженного ядрами, то его без промедления отправили обратно, туда, где остались орудия персиян.
Но с остальными товарами, которыми были набиты повозки, возникли затруднения. Персидские купцы уверяли, что они принадлежат послу и самому шаху, а таможенный чин чесал в затылке и говорил, что на то должна быть особая грамота с шахской печатью. А если считать, что товары эти для личных надобностей, то и тут не сходилось. Взять хотя бы табак, которого дозволялось провозить беспошлинно по полпуда на месяц, а его было столько, что хватило бы каждому на долгие годы. Излишки велено было отбирать, но купцы стояли на своем. Они не желали расставаться с табаком, уверяя, что без него и часу жить не могут и что персидские кальяны требуют больше, чем русские трубки.
На табак еще можно было закрыть глаза, но на что послу сотни тюков шелкасырца, шелка тебризского, шемахинского и прочих тканей, множество ковров, несметное количество ладана, чернильного орешка? Да к тому же зрительные трубы, очки, бритвы, перстни да браслеты и прочие товары, которых и за неделю не сосчитаешь. Было ясно, что под видом шахских купцы везли на продажу свои товары, а пошлину платить не желали.
Русское начальство решило дать купчинам послабление, тем более что шелка и табак были не так опасны, как пушки, которые остались на другой стороне.
На следующий день многие из привезенных товаров продавались на кизлярском базаре, а взамен персы покупали лошадей, верблюдов и бурки, чтобы не замерзнуть в пути.
После шумной торговли и веселого переполоха, произведенного среди местного населения появлением слонов, персидское посольство двинулось дальше. Его сопровождал эскорт из двух драгунских рот.
Сверх того, к посольству были приставлены чиновные люди от русской стороны: комиссар, обязанный заботиться о съестных припасах и корме для лошадей, толмач, канцелярист, доктор, трубач и барабанщик.
Калушкин передал с ними новые донесения, а сам должен был возвращаться на службу в Персию, хотя отъезд свой откладывал до последней возможности. В Кизляре ему было хорошо и спокойно, а в Персии его ждала жизнь тревожная.
Глава 44
Чупалав и его люди видели, что происходило у Кизлярской крепости. Когда персидский отряд лишился своей артиллерии и большей части войска, горцы приняли это как добрый знак.
– Не пустили, – удовлетворенно говорил Чупалав. – Похоже, с русскими можно будет договориться.
– Мы им нужны, – добавил Муса-Гаджи. – Сегодня Надир послал подарки, завтра явится сам.
Уходивший назад персидский отряд со своими пушками и слоном будто притягивал горцев, которые не хотели отпускать врага просто так. Когда каджары сделали привал, остановились и горцы, скрытые от них небольшой рощей.
Каджары поставили кибитки в круг, разбили палатки, выставили охрану и принялись готовить еду на кострах. Коней они далеко не отпускали – подножного корма вокруг было мало, трава только начинала зеленеть. Лишь груженный ядрами слон бродил вокруг лагеря. Погонщик-индус боялся, что слон не выдержит здешнего климата, и старался получше его накормить. Слон объедал кору с деревьев и жевал ветки с распускавшимися почками. Но еды все равно не хватало, и тогда он вырывал из земли кустарники и съедал их корни.
– Сильно он проголодался, – говорил Чупалав, внимательно наблюдавший за слоном.
– Все хотят есть, – ответил один из горцев. – У нас и то одни яблоки остались.
– Яблоки? – задумчиво произнес Муса-Гаджи. – Ну-ка дай несколько штук.
Когда принесли хурджин с яблоками, Муса-Гаджи взял одно и бросил перед приближавшимся слоном. Слон настороженно повел огромными ушами, тряхнул головой и, вытянув хобот, пошел к лежавшему на земле яблоку. Похоже, это было для него лакомством, потому что яблоко мгновенно исчезло во рту.
– Нравится, – оглянулся на друзей Муса-Гаджи и бросил слону еще одно яблоко.
Слон ринулся к нему почти бегом, несмотря на попытки индуса остановить его. Подбирая одно яблоко за другим, слон почти скрылся в зарослях. И не успел погонщик опомниться, как за спиной у него оказался Муса-Гаджи.
Он приставил к его горлу кинжал, а к своим губам – палец, давая понять, чтобы индус не вздумал кричать или сопротивляться. Затем указал плетью направление, в котором следовало вести слона, и перепуганный погонщик осторожно кивнул, стараясь не пораниться об острый клинок. Решив, что дело идет на лад, Муса-Гаджи опустил кинжал, чтобы поудобнее устроиться на слоне. Но индус ткнул слона своей заостренной палкой одному ему известным способом, и гигант будто взбесился. Индус ухватился за основание слоновьих ушей и прильнул к его шее, а Муса-Гаджи пытался удержаться на слоне, который метался, как необъезженный конь, сминая все вокруг. К тому же слон пытался сбросить его хоботом, и Мусе-Гаджи волей-неволей пришлось спасаться на ветке соседнего дерева. Отделавшись от одного чужака, слон задрал хобот и ринулся на остальных. Но горцы сумели накинуть арканы на его ноги и обмотали веревки вокруг деревьев. Слон пришел в еще большую ярость, но густой лес мешал ему применить свои смертоносные бивни. Горцы вскинули ружья, собираясь покончить с опасным животным, но Чупалав их остановил:
– Не стреляйте! Его надо усмирить!
Он встал на седло своего коня и, когда слон попытался обхватить его своим хоботом, сам вцепился в него мертвой хваткой. Хобот обезумевшего слона обвил Чупалава, как огромный удав, но и Чупалав сжимал его изо всех сил. Слон замотал хоботом, ударяя им о деревья, и вот-вот переломал бы Чупалаву кости. В ответ Чупалав выхватил кинжал и решил лишить чудовище его опасного оружия. Но Муса-Гаджи успел снова добраться до индуса. Погонщик сообразил, что на этот раз жизнь его повисла на волоске, и тут же успокоил слона.
Освободившись от его мертвой хватки, Чупалав тяжело передохнул и сунул кинжал обратно в ножны.
– Ты цел? – спрашивал Муса-Гаджи, ощупывая Чупалава.
– Пусть этот слон скажет спасибо, что сам жив остался, – пошутил Чупалав, переводя дух.
– А с индусом что делать? – спрашивали горцы.
– Еще немного – и его слон бы нас передавил!
– Индус нам еще пригодится, – сказал Чупалав. – Накиньте ему на шею аркан, и пусть гонит слона куда скажем.
Горцы так и сделали и повели слона в обратную сторону, к крепости. Лагерь кызылбашей скоро исчез в сумерках, а слон бежал все резвее, догоняя падавшие далеко перед ним яблоки. Уже сам Муса-Гаджи не видел их в темноте, но слон их отлично чуял и ни разу не ошибся.
Ядра пригодились бы и самим горцам на перековку, потому что пушек у них не было. Но довезти их до Андалала было невозможно – чересчур тяжел был груз, а слон – слишком заметен и вряд ли бы прошел по горным тропам. Поэтому они решили обменять слона и ядра в Кизляре на свинец и порох, тем более что разговор с русским начальством еще не был окончен.
Когда кызылбаши хватились своего слона и бросились в погоню по его хорошо заметным следам, горцы со своей добычей уже были на Кизлярской стороне. Передовые разъезды кызылбашей успели это заметить, но не успели этому помешать.
На требования выдать беглецов и слона с ядрами каджарам ответили, что и люди, и слон арестованы, а ядра конфискованы как контрабанда. Тогда топчи-баши – артиллерийский начальник – пригрозил, что за укрытие врагов великого шаха с Россией может случиться то же, что стало с Индией, которая не пожелала выдать бежавших туда афганцев. Но Апраксин стоял на своем, сообщив через ротмистра, что лишь следует русским законам.
Погонщика-индуса хотели вернуть обратно, но тот отказался сам. В Кизляре торговали купцы из Индии, и он счел за лучшее поступить к ним на службу, чем ждать, пока кызылбаши снимут его голову с плеч.
В Кизляре от слона были одни неприятности, на него интересно было смотреть, но кормить его было накладно. Проголодавшийся слон ломился в сады и объедал цветущие фруктовые деревья. Казаки спускали на него собак, но те лишь в страхе поджимали хвосты, не смея нападать на огромного зверя со страшными бивнями. Погонщику было жаль своего слона, но требовать он ничего не мог, а купцы отказывались брать слона на свое содержание.
Оставшись без присмотра, слон не давал покоя и Мусе-Гаджи. Но прежде, чем решить, пригодится он ему или нет, Муса-Гаджи попросил индуса научить его управлять этим гигантом. Тот с радостью согласился, тем более что наука эта была не слишком мудреная. Слон был существом сообразительным и легкие пинки за ушами воспринимал как вежливую просьбу двигаться в определенном направлении. Мусе-Гаджи даже показалось, что слон все делает с удовольствием после того, как избавился от тяжелого груза. Для остальных команд у погонщика имелся небольшой железный штырь с острым концом и приделанным к нему крюком. С его помощью слона легко было заставить идти быстрее, бежать, остановиться, трубить, опуститься на колени и даже лечь. Муса-Гаджи освоил эти приемы не сразу, часто путался, и тогда слон возмущенно ревел, не понимая, как можно было бежать и стоять на коленях одновременно. Но Муса-Гаджи учился старательно, и вскоре слон признал в нем настоящего погонщика.
– Умный зверь, – заключил Муса-Гаджи, когда обучение было закончено.
– Очень умный, – кивал довольный индус. – Он раньше в шахской свите состоял.
– Как же он попал на черную работу – ядра таскать? – удивился Муса-Гаджи.
– Провинился, – сообщил индус. – На нем, в паланкине, возили гаремных красавиц. Однажды на привале шах напился и решил проведать одну невольницу, которая ехала на этом слоне. Шах приказал, чтобы слон перед ним на колени опустился, чтобы в паланкин залезть. А слон не захотел, хобот поднял, бивни выставил – и на шаха пошел… Еле остановили.
– Зря остановили – с сожалением сказал Муса-Гаджи.
– Кстати, та невольница из ваших была, из горянок, – сказал индус.
– Из горянок? – переспросил Муса-Гаджи, у которого тревожно забилось сердце. – Как ее звали?
– Не знаю, – покачал головой индус. – Это не наше дело. Но возили ее отдельно, а Лала-баши, главный евнух, все сердился, что эта гордячка околдовала самого Надир-шаха.
– А где она теперь? – допытывался Муса-Гаджи.
– В гареме, где же еще, – пожал плечами индус. – Куда шах – туда и гарем. Шах на ваш Дагестан войной собирался, значит, и она тут будет.
– Где – тут? – схватил за грудки индуса Муса-Гаджи.
– В Дербенте, – испугано ответил индус. – Я слышал, шах там дворец строить собирается, а где дворец – там и гарем.
Муса-Гаджи отпустил индуса и бросился к своим друзьям, которые со стороны посмеивались над слоновьей джигитовкой Мусы-Гаджи. Но Муса-Гаджи вдруг остановился, вернулся к индусу и дал ему золотую монету.
– За что? – удивился индус. – Слон все равно не мой.
– За науку, – ответил Муса-Гаджи, пожимая индусу руку.
Глава 45
Апраксин принял Чупалава в своей квартире и имел с ним долгий разговор. Порох и свинец за ядра горцы получат, но тайно. Если горцам придется снова драться с Надир-шахом, открыто помочь им Апраксин не сможет. На то были неодолимые препятствия, пока договор с Персией еще оставался в силе. На помощь же любого другого рода горцы могли вполне рассчитывать. Особенно после того, что случилось недавно в Джаре.
![](i_081.jpg)
– Там еще что-то случилось? – встревожился Чупалав.
– Такое, что не приведи господь, – перекрестился Апраксин.
– Опять война? – начал догадываться Чупалав.
– Она самая, – тяжело вздохнул Апраксин. – Ваши-то молодцы их побили да брата шахова на тот свет отправили. Вот Надир и осерчал…
И Апраксин рассказал Чупалаву, что доносили лазутчики. В отместку за гибель брата шах бросил на восставших несметные полчища. Их было так много, что дело редко доходило до настоящих сражений. Персидские войска во главе с Кани-ханом ворвались с нескольких сторон и сметали на своем пути все – от людей до их жилищ. Не было злодеяний, которые бы не учинили озверевшие сарбазы. Щадя чувства Чупалава, Апраксин опускал самое страшное – насилие над женщинами и растаптывание детей тяжелой конницей. Если кому удавалось уцелеть, тех ослепляли, а кому посчастливилось уйти в горы, те сами прыгали в пропасти, чтобы не попасть в руки врагам. Там, где пронеслись свирепые полчища Кани-хана, вместо сел высились теперь башни из голов и холмы из глаз. А захваченные еще живыми предводители восстания были сожжены заживо. Костер сложили высокий и еще нефтью полили. Но Надиру этого было мало. Получаемые сведения говорили о том, что шах теперь снова двинется на Дагестан, а для начала обоснуется в Дербенте.
Чупалав молчал, опустив голову на свою богатырскую грудь. Ему не хотелось верить, что недавняя славная победа обернулась таким ужасным побоищем.
– Так-то, братец, – говорил Апраксин, провожая опечаленного Чупалава. – Поможем, чем сможем. А воевать государыня не велит.
На плацу Чупалава дожидались Муса-Гаджи и дюжина оставшихся с ними горцев. Они восседали на пирамиде из бочонков отличного пороха. Рядом лежали мешочки со свинцом и коробки с фабричными кремнями.
– На ядра выменяли! – радостно сообщил Муса-Гаджи.
– И за это спасибо, – глухо произнес Чупалав, беря под уздцы своего коня.
– Что случилось? – бросился к другу Муса-Гаджи, почуяв в его голосе неладное.
– Что случилось, то случилось, – ответил Чупалав. – Потом скажу. А сейчас ехать надо.
– Ну-ка, братцы! – присвистнул есаул своим казакам. – Подмогнем кунакам!
Казаки похватали ружья, бочонки с порохом и прочие воинские припасы и начали ловко навьючивать их на горских лошадей.
– А со слоном как же, ваше превосходительство? – спрашивал есаул Апраксина. – Знатная скотина, все сады поела.
– Слона заберете? – спросил Апраксин горцев.
– А как же! – воскликнул Муса-Гаджи. – Вместо коня мне будет.
Он тронул слона железным крюком, и тот послушно опустился на колени. Муса-Гаджи вскочил ему на шею и легко толкнул ногой слона за ухом. Тот мотнул огромной головой и широким шагом двинулся к воротам.
Когда они миновали Терек, Чупалав в скупых словах обрисовал то, что узнал от Апраксина.
Повисла гнетущая пауза. Никто не знал, что теперь делать – мчаться в разоренный Джар или возвращаться в горы с ценным грузом. Наконец, было решено разделиться. Муса-Гаджи направлялся в Дербент, куда его влекла надежда найти Фирузу, а если очень повезет, то и расквитаться с Надир-шахом. Остальные спешили в горы, чтобы успеть подготовиться к неизбежной теперь войне.
– Значит, в Дербент? – спросил Чупалав Мусу-Гаджи на прощание.
– В Дербент, – ответил Муса-Гаджи. – Говорят, туда сам Надир-шах скоро пожалует.
– Будь поосторожнее и скорей возвращайся, – сказал Чупалав.
– А коня моего заберите с собой, – сказал Муса-Гаджи. – Только сильно не нагружайте, он мне еще пригодится. Как и моя сабля.
Саблю он отдал Чупалаву. Погонщику слонов она была ни к чему. А на крайний случай у Мусы-Гаджи за голенищем был припрятан верный узкий кинжал.
Глава 46
В Андалале цвели деревья. Абрикосы уже покрылись розовой дымкой, яблони выпустили из почек белые лепестки, за ними спешили зацвести и другие фруктовые деревья.
Весна пробуждала природу. Апрельские лучи уже ощутимо согревали людей и их землю. Пробудившиеся пчелы суетливо облетали первые цветы. Ласточки устраивали гнезда под плоскими крышами домов, голуби томно ворковали, куры деловито копались в исходящей испариной земле.
Наступала пора праздника Первой борозды. Согратлинцы называли его Оцбай – Запрягание быков. Это был день, когда в землю, набравшую за зиму влаги, ложились первые семена, чтобы принести людям новый урожай. Это был особенный праздник, и готовились к нему всем селом.
![](i_082.jpg)
Перед началом праздника мужчины собрались в мечети, чтобы совершить общую молитву, в которой прославлялся всевышний податель земных благ. Затем один из аксакалов надел вывернутый наизнанку тулуп и отправился в поле, выбранное для начала праздника. Следом пошли остальные аксакалы с парой украшенных лентами и платками быков, запряженных в плуг, новый лемех которого ярко сверкал на солнце. Впереди всех шла пожилая горянка, держа высоко над головой большой, выпеченный в виде кольца хлеб, украшенный узорами из орехов, халвы и яиц.
У кромки поля Пир-Мухаммад прочел еще одну молитву и вручил плуг Абдурахману. Тот хотя и был в летах, но никто не сомневался, что борозду он проложит ровную и нужной глубины. Да и человеком его считали хорошим, а в таком деле это было немаловажным обстоятельством, от которого, как считали горцы, и урожай будет хорошим. Абдурахман поплевал на ладони, произнес непременное «Бисмилля…» – «Во имя Аллаха», прикрикнул на быков и двинулся вперед, бережно вспахивая заждавшуюся землю. Следом шли аульский старшина Фатали и кольчужник Абакар, доставая из хурджинов семена пшеницы и веером бросая их в землю. В других хурджинах дожидались своей очереди и своих полей рожь, овес, ячмень, просо, кукуруза, горох, бобы, чечевица, лён и многое другое, что произрастало на плодородной земле Андалала.
Тем временем девушки запели песню, призывая благодать на семена и хваля сеятелей, чтобы земля приняла их священный труд и отблагодарила плодородием.
Пир-Мухаммад смотрел на древний ритуал, в котором он участвовал много-много лет, но ему казалось, будто он видит его впервые. Так важен был этот день для горцев, так высока была цена каждого брошенного в землю семени. И было это важнейшим занятием людей, живущих на земле. Пир-Мухаммад не хотел думать о том, что, пока созреет урожай, в горах многое может случиться. И еще неизвестно, будет ли кому этот урожай собирать. Но даже мертвящее дыхание надвигавшейся войны не могло нарушить вековечного круга жизни. Человек должен сеять, а земля должна родить.
Засеяв таким образом первую пашню, старики вернулись к собравшимся на большой поляне людям. Там уже пела зурна и рассыпались бодрые барабанные дроби, приглашая к праздничному веселью.
Девушки в разноцветных платках не слишком прятали свою красоту. Парни изо всех сил старались показать свою удаль, состязаясь в прыжках, перетягивании каната, фехтовании и метании камней. Лучшие скороходы бегали к реке и обратно и получали призы – все те же хлебные круги.
Затем начались скачки и джигитовка. Но теперь они устраивались иначе, чем прежде. Джигиты на всем скаку рубили уже не чучела или тыквы, а трофейные шлемы и панцири каджарских воинов. Так они проверяли свои сабли. Потом брали сабли каджаров и рубили шлемы и кольчуги, сделанные местными мастерами. Взволнованный оружейник Мухаммад-Гази и кольчужник Абакар придирчиво проверяли результаты, и они их устраивали.
Особым развлечением были петушиные бои. Но, как ни подгоняли хозяева своих бойцов, одолеть петуха, выставленного Дервишем-Али, никому не удавалось. Победитель был весь в крови, лишился еще нескольких перьев, но шпоры его были по-прежнему крепки, а удары почти смертельны.
Отдельно состязались в стрельбе из лука. Мишенью служило бревно в каджарских доспехах. Здесь тоже было что сравнить. Луки горцев были из прочных веток, которые сгибались, чтобы надеть тетиву. Луки же каджаров были похожи на полумесяцы, и, чтобы натянуть тетиву в обратную сторону. Но перенимать этот способ горцы не стали: их привычные луки стреляли не хуже, да и стрелы летели точнее.
Были на этом празднике и другие новшества. В некоторых состязаниях принимали участие и девушки. Они учились стрелять из лука, рубить саблями и наносить удары кинжалами. Детей до основных состязаний еще не допускали, и они соревновались в метании камней пращами. И это тоже было опасное оружие.
Главный победитель состязаний получил от Пир-Мухаммада новый кинжал и папаху, а коня его девушки украсили платками. Вечером он должен был устроить пирушку, на которую приходили все, кто хотел, принося свои угощения.
Молодежь веселилась, пела и танцевала. Но и здесь не обходилось без состязания. Высоко у потолка привязывали платок. Кому удавалось его сорвать, тот мог подарить его понравившейся девушке. Это было почти признание в любви.
Вечеринка была в самом разгаре, когда стало известно, что вернулся отряд Чупалава. Все высыпали на улицу и бросились на майдан. Там стояло два десятка расседланных коней, рядом высилась пирамида пороховых бочонков, лежали связки ружей, мешочки со свинцом и фабричными кремнями. Кроме добытого в Кизлярской крепости, горцы привезли купленные на базарах амузгинские клинки, харбукские ружья и отличные цудахарские кремни.
Неподалеку громоздилась куча другого оружия и снаряжения, доставленного раньше. Здесь были персидские пищали, сабли, панцири, копья, пистолеты, богато украшенные щиты и боевые топоры, седла с серебряными уборами, сигнальные трубы, медные литавры, шлемы, панцирные рукавицы и такие же штаны, луки и стрелы и даже пара знамен.
Люди разглядывали добычу, особенно удивляясь панцирным штанам. Их здесь еще не видели и не понимая, как в них можно ходить да еще садиться на коней.
– Чем таскать на себе столько железа, лучше вообще не воевать, – говорили горцы.
– Может, их пуля не берет?
– Надо проверить.
Первый же выстрел продырявил необычные доспехи, но с другой стороны пуля не вышла.
– Пригодится, – сказал Мухаммад-Гази, забирая трофей. – Железо хорошее.
Вернувшиеся из похода джигиты рассказывали аксакалам, как было дело.
Собравшиеся вокруг люди обсуждали удачи андалалских джигитов и их друзей из других аулов. Отцы гордо посматривали на своих сыновей, матери радовались, что они вернулись живыми да еще с богатой добычей. Мать Мусы-Гаджи сначала чуть не лишилась чувств, когда увидела коня своего сына и его саблю, потому что это могло означать лишь одно – сына ее больше нет. Друзья Мусы-Гаджи постарались ее успокоить, объяснив, в чем дело, но сердце матери продолжало гореть – ей хотелось увидеть живого сына, а о его геройстве она уже достаточно наслышалась. Она забрала коня, саблю и пошла в свой дом, в котором ей было так одиноко.
Печален был и отец Фирузы, не дождавшийся ни дочери, ни обнадеживающих вестей. Да и отец Чупалава не находил себе места, пока не узнал, что сын его цел, но отправился в Наказух, к своей семье.
– Теперь дайте джигитам отдохнуть! – велел Пир-Мухаммад, обращаясь к аульчанам. – Успеете еще наговориться.
– Слава Аллаху, что живыми вернулись, – говорили люди, начиная расходиться.
– Да и в поле пора.
– Надо сеять, пока дожди не пошли…
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?