Текст книги "Роман с куклой"
![](/books_files/covers/thumbs_240/roman-s-kukloy-23740.jpg)
Автор книги: Татьяна Тронина
Жанр: Современные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
– Горько, горько! – вопил Сазонов уже в каком-то исступлении, иссиня-румяный, потом выскочил из-за стола и принялся отплясывать лезгинку.
– Остынь, Ильич… Тебя же удар сейчас хватит! – беспокойно сказал Михайловский.
– У моего отца было два удара, – сказала Вера Ивановна. – От первого у него всю левую половину парализовало, второго он не вынес…
Гости разъехались поздним вечером.
Сазонова охранники погрузили в «Волгу» с мигалкой (иномарок депутат и председатель партии принципиально не признавал) и торжественно транспортировали в Москву.
Уехал микроавтобус с оркестром.
Потом – псевдофранцуз с официантами. Толя под руку повел Веру Ивановну к своему дому. Шурочка без сил, так и не раздевшись, уснула в комнате для гостей, лежа на животе поперек кровати.
Михайловский с Евой остались одни.
– Ну вот, – произнесла она с иронией. – Кончилась романтика…
– А что началось? – засмеялся тот и поцеловал ее в висок.
– Начались семейные будни… – Ева сняла с головы фату, светлые волосы рассыпались по плечам.
– Пойдем, прогуляемся? – предложил он.
– Пойдем. Только надень куртку – там холодно! – с беспокойством напомнила Ева.
Михайловский захохотал и обнял ее:
– О, ты совсем как настоящая жена… Ева, я тебя обожаю!
Они вышли за ворота, медленно, рука об руку побрели по пустой улице. Соседние дома стояли тихие, ни одного огонька в окнах не светилось – с началом осени большинство дачников отбыло в Москву.
В конце асфальтированной дороги шел спуск вниз.
– Давай руку… – произнес Михайловский. – Не представляю, как ты можешь ходить на таких каблуках!
Они спустились по тропинке к деревянной лестнице, ведущей вниз глубокого оврага, встали на верхней площадке.
Внизу клубился туман, пахло сыростью и густым травяным духом. Полная луна плыла по небу, освещая все вокруг как днем – и жухлые листья на площадке, и блестящие камни на тропинке.
– Жутковато… – пробормотала Ева и хлопнула себя по щеке. – Надо же – комар! – с отчаянием вскрикнула она. – Я думала, они уже не летают…
Михайловский, опершись на перила, смотрел вниз – туда, где клубился туман, который не мог рассеять лунный свет.
– Шурка спрашивала, будет ли у нас свадебное путешествие…
– А ты что ей сказала?
– Я сказала, что нет.
– Ты трусиха!..
– Я не трусиха! – с яростью возразила Ева. – Просто ненавижу все эти самолеты, перелеты, пароходы… И машины тоже ненавижу. Ты в курсе, что у меня есть права?
– Нет. Ты, кстати, можешь брать мою машину…
– Данька, какой же ты бестолковый, я же сказала – ненавижу все эти средства передвижения! И ни в какое свадебное путешествие я не хочу!
– Ну ладно, ладно, будет тебе… – Михайловский обнял ее и прижал к себе. – Не холодно?
– Немного, – буркнула Ева. – Идем домой. Дома хорошо… И вообще, ты знаешь, я природу, по большому счету, тоже не люблю.
– Как же ты согласилась жить здесь? – удивился Евин муж.
– Я не здесь живу, а на дачном участке, где все обихожено и культурно. И не на улице, а в доме, где имеются все радости цивилизации… А вот эти деревья, буераки, тропиночки, на которых шею можно свернуть, комары, мухи, дикие звери… Б-рр!
– Да где ты тут диких зверей взяла?..
– А вон, слышишь – кто-то там воет!
– Это не зверь, это болотная птица. Выпь, кажется.
– Выпьев… то есть выпей – я тоже не люблю. Ладно, идем домой…
* * *
Аполлон Симеонович Алмазов, жгучий брюнет с синими глазами, одетый в черную крылатку, остановился у забора и произнес хриплым вкрадчивым баритоном:
– Нина Петровна, Дмитрий Петрович, господин Эрден… Мое почтение!
Нина, сестра Мити, лежала в гамаке и читала. Увидев гостя, отбросила книгу и закричала:
– Митя, Макс, не пускайте его!
– Да, хорошо в этом доме встречают гостей… – опечалился Алмазов, но тем не менее вошел через калитку в сад.
– Аполлон Симеонович, вы опять пьяны. С утра пораньше! – рассердилась Нина. – Я вам сколько раз говорила – пьяным ко мне не заходите. Вон!
Алмазов, словно не слыша, взял на веранде гитару, сел на крыльце, заиграл:
Уймитесь, волнения страсти!..
Митя с Эрденом, сидя друг напротив друга в плетеных креслах, читали газеты, которые только что привезли со станции.
– Если честно, то трезвым я его практически не видел, – вполголоса произнес Макс.
…Засни, безнадежное сердце!
Я плачу, я стражду – душа истомилась в разлуке.
Я пла-ачу, я стра-ажду, не выплакать горя в слезах… —
пел Алмазов.
– Боже, какая тоска! – вздохнула Нина.
– Его действительно прогнать? – серьезно спросил Митя, отложив газету.
– Нет, не надо, – сказала сестра. – Пусть уж…
Алмазов продолжал петь, словно не слыша этого диалога. За лето Митя успел возненавидеть этого никчемного человека, который и к Нине-то ходил только затем, что больше никто его здесь не принимал. Самому Алмазову, по-видимому, было глубоко безразлично, как к нему относятся окружающие.
– На Невском открыли новый фешенебельный ресторан… – прочитал вслух Макс, повернулся к товарищу: – Митя, голубчик, не хочешь ли в ресторан?
– Нет.
– А я хочу… – мечтательно вздохнул Макс и откинулся назад.
– Я был в столице в ресторации «Кюба», что на Большой Морской, – неожиданно сказал Алмазов, оторвавшись от гитары. – Отдал три рубля за обед.
– Лихо! – присвистнул Макс.
– Макс, голубчик, не слушайте его, он все врет, – с ленивым раздражением произнесла Нина и снова уткнулась в книгу. Оба – и брат, и сестра – были очень похожи. Темно-русые волосы, серые глаза… Только у Нины не было той энергии в них, что отличала Митю – она словно устала жить и не видела впереди ничего хорошего.
– А вот и не вру! – рассердился Алмазов. – Я был там и видел Матильду Кшесинскую. И Коровина с Шаляпиным там видел!
– А подавали что? – с интересом спросил Эрден.
– Главное, не что, а как! – Алмазов оживился. – У меня в Петербурге тетка умерла, оставила мне наследство… Деньги небольшие, но я решил непременно их прокутить. Заказал себе у лучших портных одежду и пошел в «Кюба». Ну, перво-наперво швейцар распахнул передо мной тяжелую дубовую дверь и раскланялся, а на лице у него было такое выражение, словно он только меня одного и ждал. Потом по мягкому ковру меня повлекли в гардероб. Один услужающий снял с меня пальто, другой – шляпу, третий очень ловко освободил меня от трости и галош. А далее на пороге зала меня уже встречал величественный метрдотель в смокинге. Он сопроводил меня в залу: «Где вам будет угодно? Поближе к сцене, или вам будет мешать шум?..» Наконец место выбрано, я сел. Подскакивают два официанта, во фраках, выбритые, в белых перчатках, и причем, заметьте, господа, не смеют вступать в разговор, а только ожидают распоряжения метрдотеля, а тот нежным, тающим голосом расписывает вина и закуски – названия блюд очень заманчиво звучат по-французски…
– Значит, вас не выгнали оттуда сразу? – засмеялась Нина.
– Помилуйте, Нина Петровна, за что же меня выгонять… – мягко укорил ее Алмазов. – Официанты принесли мне заказ, при этом метрдотель то и дело появлялся рядом, чтобы проверить, все ли в порядке. А официанты все время неотступно следили за каждым моим движением. Я только потянусь за солонкой, а мне ее уже подносят, я только вынимаю портсигар, а ко мне уже с зажженной спичкой подскакивают…
– Ты к Бобровым вечером пойдешь? – вполголоса спросил Макс.
– Нет, – не сразу ответил Митя.
– Ну и дурак… Неужели какому-то глупому гаданию поверил?
– Гадание тут ни при чем, – сухо отрезал Митя. – Я просто не хочу навязываться.
– Господи, да кому ты там навязываешься, кому?..
– Ей. Соне. Я не из тех, кто за богатым приданым гоняется.
– Да никто тебя в этом не подозревает! Есть невесты и побогаче… А я пойду. Мисс Вернель меня очень просила. Я ее партнер по крокету.
– Она же достаточно пожилая женщина… – пожал плечами Митя.
– Сам ты… Ей всего тридцать.
– Всего!
– Слушай, если ты еще о ней хоть слово…
Митя посмотрел на товарища с ненавистью, но потом опомнился:
– Прости. Я не в себе.
– Да вижу уж, что не в себе… – вздохнул Макс и снова уткнулся в газету.
Митя некоторое время сидел, откинувшись в кресле, а потом встал и вышел со двора, не сказав никому ни слова. Его тоже ни о чем не спросили – жаркое солнце разморило всех, заунывные песни Алмазова лишали воли. Ноги сами несли Митю – скоро он обнаружил, что находится возле станции.
Несколько крестьян в запряженных двуколках уныло дремали в ожидании поезда из Москвы – они подвозили приезжающих до их дач.
На небольшой эстраде играл оркестр, состоявший из местной пожарной команды – они бойко исполняли марши, развлекая публику, сидевшую в открытом буфете в ожидании поезда. Митя сел за свободный столик, попросил у официанта лимонаду.
Рядом шумело большое семейство – мать, дети, количеством не менее семи, няньки, бонна, горничная, какие-то старухи. Митя взял свой стакан с лимонадом и огляделся в поисках более спокойного места. И вдруг все в нем похолодело, несмотря на жаркий день – возле деревянных перил, в самой глубине павильона, сидели за столиком мисс Вернель и Соня.
И в то самое мгновение, когда Митя увидел ее, Соня тоже подняла глаза.
Делать вид, что он не заметил их, было неудобно, и поэтому Митя решительным шагом приблизился к их столику.
– Соня…
– Господи, Митя! Это вы! А мы уезжаем… – испуганно улыбаясь, сказала девушка.
– Как? – удивился он и, забыв спросить позволения, сел рядом на свободный стул. Мисс Вернель с невозмутимым видом слушала оркестр.
– Папа утром прислал телеграмму… Они с мамой собрались в Швейцарию, хотят взять меня с собой. У мамы всегда семь пятниц на неделе – наверное, только вчера эту поездку придумала.
– Надо же… – растерянно пробормотал Митя.
– Это хорошо, что вы пришли, мы теперь сможем проститься! – улыбнулась Соня. – До свидания, Митя.
– До свидания…
Он смотрел на нее во все глаза, хотя это было верхом неприличия – так бесцеремонно таращиться на девушку. Но он хотел запомнить Соню – такой, какой она была в этот день, словно делал фотографический снимок в своей памяти.
На Соне было светло-серое дорожное платье из чесучи с белым кружевным воротничком, открывавшим длинную шею, с короткими рукавами, отчего руки ее казались тоже еще тоньше и еще длиннее, темно-каштановые волосы, по обыкновению, заплетены в косу, на затылке – большой черный бант.
В начале лета Митя мучился над тем, красива Сонечка Венедиктова или нет, а теперь он вдруг понял, что это не имеет никакого значения.
«Англичанка же ни слова по-русски… – встрепенулся Митя. – Чего же я молчу как дурак?!»
– Митя…
– Соня… – произнесли они одновременно. – Ох, простите, Соня, я перебил вас!
– Ничего, говорите вы…
– Соня, вы бог знает что, наверное, обо мне думаете… Но на самом деле…
– Что, Митя? – ласково спросила она. Ее голос, глуховатый, мягкий, заставлял сердце биться сильнее.
– Вы необыкновенная девушка. Я таких еще не встречал, – собравшись с силами, мужественно продолжил он. – И это ужасно, что вы уезжаете…
– Мы еще встретимся, Митя, – сказала Соня. И это был не вопрос, это было утверждение.
– Да, обязательно! – Митя покосился на англичанку – но та как ни в чем не бывало продолжала слушать оркестр. – В Москве. Или следующим летом, здесь же…
– Да, здесь! – подхватила Соня, и ее глаза заблестели сильнее. У нее были удивительные темно-зеленые глаза – Нина, как-то встретившаяся с Соней, нашла их мрачными, совсем неподходящими для юной девушки, но Митя был категорически не согласен с сестрой. В глазах Сони заключалась тайна – такая, которую за всю жизнь не разгадать. Собственно, и разгадать ее невозможно, да и не нужно – достаточно удивления и восхищения, которые эта тайна вызывает.
Издалека донесся паровозный гудок. Мисс Вернель, вздрогнув, сказала что-то по-английски. Соня быстро ответила ей, потом повернулась к Мите:
– Пора… Передавайте привет вашей сестре и вашему другу, Максу.
Мисс Вернель снова что-то сказала по-английски.
– Мисс Вернель тоже передает привет Максу.
– Да-да, конечно…
Митя, находясь в крайнем смятении и растерянности, проводил Соню с гувернанткой до поезда, помог им сесть в вагон.
Так худо ему еще никогда не было – словно хирургическим ножом без всякого наркоза отрезали большой кусок от души. И, что самое обидное, только сейчас Мите стало понятно, что для него значит эта девушка.
Соня, сидя уже в купе, за толстым мутным стеклом, растерянно улыбнулась.
– Прощайте, Соня, – сказал он, зная, что девушка его не слышит. Потом, повинуясь какому-то внезапному порыву, прижался пальцами к вагонному стеклу, к которому с другой стороны была прислонена ее ладонь.
Раздался гудок, и поезд, тяжело громыхнув, сдвинулся с места. Несколько мгновений Митя шел, не отрывая руки от окна.
Потом постепенно поезд набрал скорость и быстро помчался вперед.
Митя остался на месте, смотря ему вслед – он был в таком состоянии, что не слышал, как за оградой надрывается оркестр.
«Мне все равно, что будет, – неожиданно пришла мысль. – Мне все равно… Что бы ни говорили люди, каких ужасов ни пророчили – я не отступлюсь. И пусть папаша ее хоть трижды богат и знаменит – тоже плевать. Она мне нужна, только она одна, и даже если придется умереть ради этого, я умру. И даже если я буду счастлив всего один лишь день…»
Он вернулся на дачу к сестре.
– Митя, что случилось? – встревожилась Нина. – На тебе лица нет…
– Ничего. Все в порядке. Макс!
– Что?
– Рита Вернель передает тебе привет.
* * *
Личико – бледное, словно светящееся изнутри, на скулах – нежнейший матовый румянец, прозрачные глаза – словно живые, темные мягкие кудри…
Ева пыталась сделать своего «Принца» смешным, но тот против ее воли выходил печально-прекрасным. Была, конечно, некая ирония в уголках его губ и издевка – в чрезмерной длине ресниц и чуть вывернутых ноздрях, но не более. Даже наоборот, таким он выглядел еще прекраснее, еще живее.
Тщетно Ева пыталась исправить свои ошибки, но потом плюнула на все (сколько можно возиться с одной куклой! Слишком много чести для Ярика!) и принялась кроить костюм. Работа подходила к завершающей стадии.
Так они и жили с Михайловским – тот в одной из комнат работал над своим романом, а она в другой – творила кукол.
Хозяйством, как и в бытность Михайловского холостяком, занималась все та же почтенная пожилая тетенька из ближайшей деревни, которой не хватало ее учительской пенсии.
В один из осенних скучных дней, когда бабье лето уже закончилось, а до настоящих холодов было еще далеко, в пересменке нудных, затяжных дождей пришел к ним Толя Прахов. В последнее время он заглядывал к Михайловским часто, словно его магнитом туда тянуло.
– Добрый день, Ева… Все работаешь? – Он оставил мокрый зонтик у дверей, снял с себя болоньевый плащ.
– Здравствуй, Толик… Да, как видишь!
– У меня есть несколько антикварных кукол, середина девятнадцатого века. А также расходятся очень хорошо, между прочим. Моя лавка в одном из переулков Арбата – ты, Ева, как-нибудь загляни туда. Это интересно.
– Ладно, Толик… – Ева на широком столе усердно кромсала черный атлас на отделку костюма «Принца».
Ее новый родственник сел в плетеное кресло у окна, сложил на коленях руки. «Какой-то у Даньки странный братец… – покосилась Ева на гостя. – Вроде не старый, а выглядит как старик – почти ровесником своей матери, Веры Ивановны! Сколько же ему лет?.. А, Даниил говорил – на год его младше… Значит, Толику всего тридцать восемь!»
– Как тебе семейная жизнь? Не ругаетесь?
– Бывает… – засмеялась она, одним движением сбрасывая на пол обрезки ткани, и принялась строчить на швейной машинке. – И всегда – из-за какой-нибудь ерунды! Но ничего, потом очень быстро миримся.
– Да, медовый месяц… – кисло улыбнулся Прахов и пригладил ладонью торчащие над залысинами волосы. – Я бы на месте Даниила не стал на тебя обижаться.
– Да он и не обижается!
Ева вывернула ткань на лицевую сторону, сколола детали булавками – все быстро, стремительно, почти неуловимо! – принялась строчить лацканы.
– Боже, да это курточка… – поразился Прахов.
– Не курточка, а фрак. Должен же мой «Принц» быть во что-то одет!
– Твой принц… – с улыбкой повторил тот. – Ты сама как принцесса. У меня есть одна дивная гравюра восемнадцатого века. Неизвестный художник – но техника исполнения, игра красок! Девушка на тебя очень похожа. Я тебе подарю.
– Господи, Толик, ты и так нам много всего на свадьбу подарил! – отмахнулась Ева.
– Есть женщины, для которых ничего не жалко.
– Ты обо мне? Спасибо! Но лучше б ты женился и своей жене делал подарки… – Ева на правах родственницы позволяла себе быть бесцеремонной. – Ты был когда-нибудь женат?
– Нет.
– Бедняжка! – усмехнулась Ева. – Слушай, а как тебе Ива? Она, кстати, обещала сегодня ко мне зайти…
– Ива? А что – Ива?..
– Тоже одинокая. Очень порядочная. Не уродина. Что тебе еще надо?
– Мне надо очень много, – задумчиво произнес Прахов, медленно скользя по Еве взглядом. – Мне не нужна, как ты выражаешься, «не уродина». Это вроде как – «ни рыба ни мясо». Мне нужна красавица. От которой бы голова кружилась… И в которой был бы огонь. Вот ты – огонь. Кто ты по гороскопу?
– Толя, я в эту чепуху не верю. Ты мужик, и ты тем более не должен верить в гороскопы! – категорично заявила Ева.
– Тук-тук, все дома?.. – В дверь осторожно просунулась Ивина голова. – Меня Валентина Кирилловна впустила.
Валентиной Кирилловной звали экономку Михайловских.
– Ива, заходи! Мы тут как раз тебя обсуждаем… – засмеялась Ева.
– Меня? – Огромные Ивины глаза стали испуганными, растерянными. Она скользнула в комнату. – Можно, я пальто не буду снимать? Все время мерзну…
– Да ради бога!
Ива, как всегда, была безобразно одета – в бесформенное серое пальто со стоячим воротником, в котором ее и так не слишком длинная шея совершенно терялась, темно-зеленое шерстяное платье неправильной длины – оно должно было быть или короче, или радикально до пят, плотные колготы белесо-бежевого цвета. Ева вздохнула – ей уже в который раз захотелось собственноручно переодеть Иву. Ну должен же быть у человека хоть какой-то вкус! А эта допотопная, чрезмерно «правильная» стрижка…
– Так о чем вы говорили? – неловко улыбаясь, переспросила Ива.
– Я сватала тебя за Толю.
Ива дернулась, часто заморгала.
– А что такого? – Ева защелкала ножницами, отрезая лишнее от костюма. – По-моему, вы подходите друг другу!
В комнату вошел Михайловский.
– Ой, Даня! Мы не слишком тут шумим?
– Нет, все в порядке. – Он пожал руку брату.
– Что, Даниил Петрович, все пишешь? О Колчаке?
– Ага. Как раз описываю Сибирь того времени.
Ива заерзала, не отрывая от Михайловского глаз.
– У моей мамы подружка – жена Мигунова, губернатора Байкальского края. То есть как подружка – они общались, когда папа еще был жив, во время его работы в министерстве… – сказала она.
– Твоя мама знакома с женой губернатора? – с интересом спросил Михайловский. – Ну да, ведь у тебя такая бойкая мама…
– Я тут недавно по телевизору репортаж смотрел – так очень ругают этого Мигунова. Дескать, совсем развалил Сибирь… – лениво заметил Прахов.
– Сергей Евграфович Мигунов работал в Москве, в папином министерстве – тогда Мигунов еще совсем молодым был. Вроде бы неплохой человек, – недовольно возразила Ива Прахову.
– И охота вам о политике говорить! – закричала Ева. – Расскажи лучше, Даня, что-нибудь интересное… Ведь есть в Сибири что-то более интересное, чем тамошний губернатор!
– В Сибири есть шаманы, – лениво сказал Прахов. – Я старый фильм недавно смотрел…
– Даня, расскажи о шаманах! – тут же попросила Ева.
– Вы в курсе, что шаманом может быть как мужчина, так и женщина? Обычно это ремесло передается по наследству: в роду у каждого уважающего себя шамана обычно по восемь, десять предков, которые занимались именно этим. – Михайловский сел на стол, машинально стал наверчивать на палец шелковую тесьму. – И что такое это их так называемое камлание?..
– Колдовство? – неуверенно спросила Ива.
– Можно и так сказать… Вообще, камлание – это священный ритуал, путешествие шамана в мир духов. При этом обычно используют священные зеркала, бубны, специальные жезлы… Могут использовать комузы или варганы. Специальный костюм – строго обязательно. Камлают в любое время суток, но самым предпочтительным временем является ночь. Есть старинная песня, которая в переводе звучит следующим образом: «Шаман, которому суждено шаманить, тот ведет камлание черной ночью!»
– А для чего оно нужно, это самое камлание? – фыркнула Ева.
– Больного вылечить надо? Надо. С душами предков надо посоветоваться? Еще как! Словом, дел невпроворот… Все наиболее важные обряды происходили в форме камланий, которые проводились по установленным общим канонам. Шаманы умело использовали изображения духов и богов, игру света и тени, благовония, пение… Они создавали систему эмоционально насыщенных ритуальных действий, которые оказывали огромное влияние на психику человека. Камлание – не простой религиозный акт, а целый комплекс театрализованных культовых действий, объединяющих в себе слово, гипноз, пение, иллюзион, изобразительное искусство, сакральные ароматы, музыку! И как фон – красота окружающей природы…
– Ты видел все это? – завороженно спросила Ева.
– Нет. Я же говорил – я знаю только теорию. Так вот… Самым сложным ритуалом считаются похороны, – продолжил Даниил. – У северных народов, например, у ненцев, смерть – это не полное отрицание жизни, а переход из одной формы бытия в другую. Сама по себе смерть им не внушает страха, но неприемлема даже мысль о том, что душа умершего, лишенного похоронного обряда, не найдет покоя в загробном мире. Камлание проводилось в ночь после похорон и состояло из нескольких этапов: сначала шаман разговаривал с умершим, узнавал причину смерти и выяснял, не унес ли с собой покойный душу живого человека. Затем наступали собственно проводы души. Ненцы верили, что добродетельные люди находят в потустороннем мире своих знакомых, друзей и родственников и, вообще, та жизнь мало чем отличается от этой. Но горе самоубийцам и утопленникам! Души утонувших становятся водяными духами, а души самоубийц и людей, умерших не своей смертью, могут превратиться в злых духов, которые в одиночку блуждают по земле и вредят прежде всего своим родственникам. Поэтому задача шамана – проводить душу покойного в загробный мир, точно соблюдая все необходимые обряды…
– Да уж! – усмехнулся Прахов. – Ты, Даниил Петрович, здоров рассказывать сказки!
– А что, Даня, больного они, эти шаманы, действительно могут вылечить? – с любопытством спросила Ева. Она забыла обо всем на свете и теперь не отрывала от мужа глаз.
– Не знаю. Но происходит это следующим образом: шаман надевает свой наряд, берет бубен, вселяет в себя духов-помощников и отправляется на поиски души больного. Кстати говоря, костюм шамана является своего рода защитным панцирем, который оберегает его от враждебных духов… – продолжил Михайловский. – Шаман как бы вторгается в мир мертвых и ведет с ними битву, отбивая души живых. Его пляска – это путешествие в другой мир. При этом глаза шамана прикрыты специальной бахромой: глядеть ему в глаза опасно для смертных, его надо слушать и слушаться. Он может отдать любой запрет – либо перестать людям ходить на охоту, либо даже убить кого-нибудь!
– Дикие люди, – поежилась Ива.
– Да как сказать… А вы знаете, что у шаманов считается причиной возникновения болезни? – прищурился Михайловский.
– Что?
– С их точки зрения, есть две главных причины: первое – в человеческом организме находится нечто, чему там не место. Это нечто попало туда потому, что человек стал уязвим из-за страха, беспокойства, долгих переживаний… Нечто надо извлечь, само собой разумеется. И второе – в человеке отсутствует нечто, что должно там находиться, и тут уж вернуть потерянное – задача шамана. Болезнь может также возникнуть из-за одиночества, чувства собственной ненужности и отчуждения от других людей.
– Когда-то у меня был бубен, – вдруг вспомнил Толя Прахов. – Настоящий, шаманский – я его продал какому-то любителю этнографии. Других желающих почему-то не нашлось.
– Дикие люди… – снова повторила Ива с какой-то тоской – видимо, все еще под впечатлением рассказа Михайловского.
– Нет, Ива, они по-своему мудры. У тех же ненцев одна из главных традиций – священное почитание природы, – возразил Михайловский. – Ей нельзя наносить вред: например, ловить или убивать молодых птиц. Рубить молодые деревья у источников. Без нужды рвать растения и цветы. Бросать мусор и плевать в священные воды озер и рек. Нельзя громко кричать и сильно напиваться. Обидеть старого человека – такой же грех, как лишение живого существа жизни… Почитание огня. Кстати, огонь почитался всеми народами с древности – считалось, что тот обладает очистительной силой. Очищение огнем – обязательный ритуал, дабы гости не причинили хозяевам какого-либо зла. Из истории известен случай, когда монголы безжалостно казнили русских послов лишь за отказ пройти между двумя кострами перед ставкой хана…
– Я же говорю – дикие люди! – упрямо повторила Ива.
* * *
Зачем она все это делает – Ива не понимала. Наверное, особый род мазохизма. Ходила в этот дом, беседовала с Евой и Даниилом…
Странно было глядеть в его глаза и не находить в них никакого отзвука, никакого движения – она, Ива, была теперь для своего бывшего любовника пустым местом. Все досталось Еве – абсолютно все. Даже его фамилия, что почему-то особенно обидно. Уж могла бы эта Ева оставить себе девичью фамилию, не позорить имя Михайловского – своей бесцеремонностью, грубостью и глупостью!
Но, видно, такова судьба.
В этот свой приход Ева особо оригинальничать не стала – одарила Иву своим «фирменным» взглядом, который Ива без труда разгадала. Значил он: «Опять ты, милочка, черт знает во что оделась!»
«Почему Ева думает, что только ей одной известна истина, что только ей дано знать, как надо одеваться и как укладывать волосы?! – с бессильным раздражением подумала Ива. – Потрясающая самоуверенность! И как только Даниил ее еще терпит…»
Ива считала свои вещи образцом сдержанности и строгого вкуса. Она терпеть не могла то, что нравилось Еве, – все яркое, кричащее, блестящее, гламурное. Все эти бантики, розочки, рюши, этот нелепый, прихотливый крой в одежде… Тьфу.
А потом Ева совсем распоясалась – предложила им с Толей сойтись. Иву даже передернуло всю от подобной бестактности…
Пришел Даниил, стал рассказывать о шаманах. Но Ива слушала его вполуха, она все прокручивала в голове Евино предложение. Она – и Толик!
«Нет, Толик неплохой… Он мне даже нравится! Но зачем я ему? А он мне – зачем? Какая дикость!» – лихорадочно размышляла она и почему-то вспомнила о своей матери. Та никогда не рассуждала на подобные темы – если мужчина ей нравился, то ее уже ничто не могло остановить. Да и многие другие женщины, насколько об этом могла судить Ива со стороны, подобными рассуждениями себя не утруждали (и эта Ева в первую очередь). Они просто брали от жизни все, что могли, а высоконравственные рассуждения: имеет или не имеет смысла заводить роман с тем или иным мужчиной – их не волновали.
«Я и Толик… Какая дикость! Хотя… Он один, и я тоже. Почему бы нам не сойтись на какое-то время – до тех пор, пока Даниил не бросит Еву?.. Почему я, действительно, должна хранить верность Михайловскому – он-то этого делать не стал!»
– …болезнь может также возникнуть от одиночества, чувства собственной ненужности и отчуждения от других людей…
Когда Михайловский ушел из комнаты, а Ева продолжила наряжать свою чудовищную куклу, Ива с Праховым покинули их дом. Вместе.
На улице моросил мелкий холодный дождь. Небо – белое, мутное, без единого просвета.
– Тебя не покоробила ее бесцеремонность? – спросила Ива, раскрыв над головой зонт.
– Чья?
– Евы, разумеется!
– А, ты об этом… Не обращай внимания.
– Ты как будто защищаешь ее!
Прахов пожал плечами, переступил через лужу. Они вышли за ворота.
– Толя, я обещала Вере Ивановне варенье из облепихи. Зайдем ко мне, я дам тебе баночку, – тихо, безо всяких интонаций произнесла Ива.
– Что? А, да… Конечно, – рассеянно отозвался Прахов.
«Ева бы все это сделала красивее и остроумнее. И вообще, ей не понадобились бы все эти ухищрения, она бы просто позвала мужчину – и тот с радостью побежал бы за ней!» – мелькнуло у Ивы в голове.
Она уже с каким-то отчаянным, мстительным упрямством хотела, чтобы Прахов подчинился ей.
В доме было сумеречно; в сером, тусклом свете все вещи и предметы, наполнявшие комнаты, словно таяли, становились призрачными. Ива собралась было включить в прихожей светильник, но потом передумала.
– Толя, да сними ты плащ – видишь, с него течет! – с досадой произнесла Ива.
– Что? А, да… Конечно. – Прахов быстро разделся, скинул с ног ботинки, обнаружив слишком длинные, слишком плоские ступни в черных носках.
– Тапочки вон там…
Несколько мгновений Ива колебалась, а потом решительным шагом подошла к Прахову, положила ему руки на плечи. Тот дернулся, широко открыл глаза и едва сдержался, чтобы не скинуть ее руки – это неуловимое движение Ива все-таки успела угадать. Но она запретила себе отступать. Чем она хуже этой Евы? Она тоже в силах покорить любого мужчину…
– Толик, ты такой милый!
– Ива… Ива, а как же Михайловский? – растерянно прошептал тот. – Вроде как ты его любишь?..
– Ну и что?
Прахов вздохнул и, секунду поколебавшись, наконец обнял Иву. Почти неощутимо прикоснулся губами к ее щеке. Сначала его движения были медленными, очень неуверенными, а потом – слишком быстрыми. Он стиснул Иву в объятиях и принялся шарить руками у нее за спиной, ища «молнию» на платье.
– Нет, не так… Погоди, Толик, я сама!
– Ива! Господи, Ива!.. – пробормотал Прахов сквозь стиснутые зубы. Он все-таки расстегнул «молнию», сдернул платье вниз, к локтям, и прижался с поцелуем к плечу Ивы.
– Нет, это тоже не так… Толик, я сама!
Но Прахов уже не слышал ее – вертел в руках и очень напоминал ребенка, который торопится содрать с конфеты обертку, но от нетерпения у него ничего не получается.
– Где тут у тебя этот… диван, кровать? Где тут спальня?..
– Туда.
В странном вальсе, так и не выпустив Иву из объятий, Толя Прахов протанцевал с ней в соседнюю комнату.
Там была комната для гостей. Почему Ива не направила Толика в свою собственную спальню, она так и не поняла…
– Ива-а!.. – Он почти задыхался. Свободной рукой сбросил на пол вышитые диванные подушки. И совершенно напрасно – сам чуть не споткнулся о них. Довольно ощутимо прикусил Иве губу. «Ну вот, буду теперь ходить, как сватья баба Бабариха, с распухшей физиономией!» – в отчаянии подумала она, проводя языком по внутренней поверхности губы, и даже почувствовала легкий привкус крови.
Но Прахов этого как будто не заметил. Он сумел стащить с Ивы платье и теперь стягивал с нее колготки. Ива пыталась руководить Праховым. Она изо всех сил старалась превратить все это в изящную и страстную сцену соблазнения, но безуспешно.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?