Читать книгу "Саквояж со светлым будущим"

Когда прибыла милиция, Тимофея Ильича и след простыл. Нет его и не было никогда.

Как хорошо быть генералом, как хорошо быть генералом, лучше работы я вам, сеньоры, не назову!..

– Маша!

И ребенка своего спрятали от всех бед и напастей. Увезли, и теперь никто не посмеет ни о чем его спрашивать или напоминать об ужасных событиях или…

– Маша!

– А?

– Маш, свари мне кофе.

– Чего вам сварить?!

– Кофе. Свари, пожалуйста.

Иногда Родионова посещали просто изумительные идеи.

– Дмитрий Андреевич, – пробормотала Маша Вепренцева, – где же я здесь сварю кофе?

В поисках поддержки Маша повела глазами и уставилась на Весника. Ну, хоть ты скажи ему, что кофе в этом доме я варить не могу!

Весник отлично понял ее молчаливые призывы к поддержке.

– Да, – вступил он, – мне тоже свари! Это же надо, какую они бурду подали!

И хотел было захохотать, но вовремя вспомнил, что хохотать при сложившихся обстоятельствах неприлично, и не стал.

И мужчины было заговорили друг с другом, уверенные, что Маша сейчас кинется варить им кофе, но она не кинулась.

– Дом чужой, – сердито сказала она, косясь на Мирославиного «чоловика», который все смотрел в угол, – и полно народу, которого я не знаю. Я на кухню не пойду.

– Ну, если ты знаешь еще какое-то место, где можно сварить кофе, иди туда, – милостиво разрешил Родионов.

Иногда он был просто невыносим.

«Я должна его разлюбить, – подумала Маша мрачно. – Вот прямо сейчас взять и разлюбить. Он мне не подходит. Он совершенно не думает обо мне. Он заставляет меня варить кофе, и ему наплевать на то, как при этом я буду выглядеть в глазах окружающих! Ему наплевать на то, что Мирослава вчера весь день называла меня прислугой, и сегодня он сам отсылает меня на кухню!»

По светлому паркету зацокали каблуки, и в столовую влетела вышеупомянутая Мирослава. На ней был бежевый брючный костюм, очень элегантный и свежий, простенькая блузка а-ля Катерина Кольцова, соломенные босоножки, и на лацкане приколот букетик незабудок – это после бессонной ночи с убийством! Прическа у нее была величиной с дом и сильно налачена, губы неправдоподобно алы, и крохотный кружевной платочек она держала за обшлагом рукава.

– Казимеж! – воскликнула она, завидев «чоловика», – Казимеж, я погано себя почуваю! Видвези мэнэ до ликаря, а то я чуть не померла! Казимеж! Ты бачишь или не бачишь, что жинке дуже треба до лекарни!

Казимеж не подавал никаких признаков жизни, и неясно было, «бачит» он или не «бачит» то, что происходит с его супругой.

Мирослава бухнула на стол кипу свежих газет, повернулась и будто только что увидела московских гостей. Гости молчали, слушали, болтали ложечками в чашках.

– Ах, доброго дня, доброго дня, хотя хде уж то добро!..

Все вразнобой поздоровались. Мирослава Цуганг-Степченко бочком присела на краешек стула, вынула из-за обшлага платочек и прижала его к губам.

– Что же это такое делается, когда людей убивают! Та как это можно назвать, если не беспредельный беспредел?!

Все молчали. Не знали, как еще это можно назвать.

– Та Борис Дмитриевич бул самый что ни на есть шановний чоловик, и в нашом мисте, и во всий незалежной Украйне! И так загинул, загинул, та еще в моем доме! Матерь Божья, шо теперь буде, шо буде з нами?!

Весник осторожно хихикнул, потом кашлянул и старательно утер губы льняной салфеткой, накрахмаленной, как в кремлевском буфете, до состояния картонной твердости.

– Та хто ж посмел его так! Мабуть, нихто и не узнае, хто зробил то черно дило!

– Славочка, – вдруг изрек Мирославин «чоловик», и Маша с изумлением на него воззрилась, – Славочка, ты в экстазе и говоришь на нашей мове, а гости мову не понимают, им по-русски бы надо…

Говорил «чоловик» так, словно пытался объяснить посетителям зоопарка, что макаки не понимают человеческий язык, что уж тут поделаешь, придется жестами, жестами!.. На гостей он по-прежнему не смотрел.

– Та боже ж мой, все ж ясно! Борис Дмитриевич наш самый любимый, самый любимый! Нихто из политиков стильки не зробив для Кыева, скильки пан Головко!

– Славочка!

– Да, да! А его убили, та еще в нашем доме, та еще так погано, что зараз никто не ведае, найдут злодия ти не!..

– А милиция? – вдруг спросил Родионов. – Тут полно милиции, и нас всех ночью допросили. Или вы не верите, что они найдут?

– Ах, Матерь Божья, та кого они найдут! Та никого и никогда и искать не станут, потому что оппозиции это… подарок от сатаны! Сам сатана зробил им подарок и убил нашего Бориса Дмитриевича! Нет и не буде ему замены, и теперь все, все загинуло, и мы загинули, и мисто, и держава!..

– Может, хоть что-то не пропало? – не удержался Родионов. – Что-то же должно было остаться!

Мирослава посмотрела на него и покачала головой.

Она была расстроена и напугана. Маша вдруг подумала, что она даже больше напугана, чем расстроена.

Оттого, что в ее доме, в гостевых апартаментах зарезали человека? Да еще так… показательно, как в фильме ужасов, когда кровь льется рекой, хрустят кости и рвутся сухожилия, а камера все смакует и смакует фонтаном бьющую черную кровь, растерзанные внутренности, непристойно и тошнотворно вывороченные напоказ?!

Или оттого, что скандал – в доме полно чужих людей в форме и без оной, и самый почетный московский гость уехал в крайнем раздражении, и остальные знаменитости, как перепуганные куры, забились на свои насесты. Вот и к завтраку вышли только трое, а остальные где? Нет остальных, отсиживаются по комнатам, и дурная слава о доме поэтессы теперь разнесется на две державы – незалежную Украину и свободную Россию?!

Или оттого, что надо сочувствовать вдове, вокруг которой полночи хлопотали врачи в желто-синей форме – в цвет национального флага, как насмешка, ей-богу! А как ей сочувствовать, когда такая неприятность вышла, и надо как-то объясняться с милицией, и Нестор утром уже доложил, что за железными воротами на шоссе дежурят журналисты! Свои бы ничего, от своих отбились бы, но есть и пришлые, с микрофонами, на квадратных насадках которых значится «Первый канал» или, того хуже, «НТВ», и думать можно только о том, как спасти свою шкурку и остатки репутации, и не до вдовы вовсе!

Маша не слишком сочувствовала ввергнутой в горе поэтессе, с некоторым оттенком превосходства не сочувствовала.

Нам-то что, мы, если надо, еще три раза расскажем, как мы в раковине нож видели, как вода шумела, как потом пришли, и уже не было ничего, как труп обнаружили, расскажем да и уедем к себе в Москву. Это не наше горе, и проблема тоже не наша.

Мы наблюдатели. Как из ООН.

– Мирослава Макаровна, – сказала она, когда поэтесса на миг перестала причитать, безбожно мешая русские и украинские слова, – кофе уже остыл. Может быть, я могу сварить новый?

Мирослава вынырнула из-за платка и с разгону повела было плечом вполне презрительно, но вдруг остановилась. Играть стало не перед кем и незачем. Вместо мертвого Гамлета на театральных подмостках оказался вполне реальный труп. Актерам больше не нужно «держать зал», где и так творится невесть что!..

Я лежу на авансцене, муха ползает по лбу. Уходящего сраженья слышу грохот и пальбу.

– Варите, – сказала Мирослава Цуганг-Степченко, словно разрешала Маше покопаться в ее фамильных драгоценностях, – делайте что хотите! Впрочем, я могу кликнуть Нэстора, и он…

– Я здесь, Мирослава Макаровна! Шо нужно?

– Нужно, шоб подали свежую каву!

– З вершкамы чи бэз?

– Вам з вэршкамы?

Родионов растерялся. Какую еще «каву»! С какими еще вершками! Тебе вершки, мне корешки! Нет, не так. Тебе корешки, а мне вершки, кажется, именно так умный и ленивый мужик обманывал трудолюбивого, но не искушенного в жизни медведя, который переделал за него все дела и получил – корешки от пшеницы!.. Идеал русской оборотистости!

– Мне кофе, а не какао, – быстро сказал Родионов-медведь. – Просто горячий кофе.

– Кава – это и есть кофе, – объяснил подошедший Веселовский. Выдвинул стул и сел. – Вершки – это сливки. Кава з вершкамы – кофе со сливками.

– Нет, – отказался великий писатель, – мне без вершков, то есть без сливок, то есть… Маша, может, ты пойдешь и сваришь, в конце концов!?

– Та не надо ей йты! Тама все зробять и так!

– Кава с вершками! – пробормотал великий.

Веселовский глянул на него насмешливо и потянул газету из пачки, лежавшей рядом с Мирославой. Вообще он вел себя совершенно обыкновенно, как будто и не провел ночь в доме «с убийством». Даже выглядел свежо, несмотря на то, что поспать никому не удалось.

– Мне тоже кофе, – сказал он Мирославе, – покрепче и погорячее, если можно!

– Та теперя усе, усе можно, – с тоской сказала Мирослава. – Нэстор, голубчик…

– Да, Мирослава Макаровна! – воскликнул преданно Нестор и потрюхал в сторону высоких двойных дверей. – Сию минуточку!

Веселовский развернул газету, посмотрел одним глазом и сложил шуршащую бумажную простыню, перевернув ее. Весник явно хотел что-то сказать и выжидал момента, глаза у него блестели. Родионов мрачно молчал. Хорошо хоть Сильвестра с утра забрали «на прогулку»!

Приехал охранник на лимузине, прошел в дом, ни на кого не глядя и ни перед кем не останавливаясь, постучал в Машину дверь и сказал корректно:

– Катерина Дмитриевна просила забрать мальчика. Собирайтесь, пожалуйста.

Мальчик собрался в одно мгновение и завтракать даже не стал – от нетерпения, а Маша не слишком и настаивала. Чем быстрее он покинет «дом с убийством», тем лучше! И так из развеселого путешествия с мамой и по маминым делам вышла просто ужасная катастрофа!

Маша, будучи хорошей матерью, во всем обвиняла себя. То есть не в том, конечно, что «шановний чоловик» Борис Головко оказался прирезанным неизвестным злодеем, а в том, что потащила Сильвестра с собой, а тут – вон что такое! Оставила бы сына в Москве, и дело с концом!

Впрочем, оставить Сильвестра в Москве было никак невозможно – даже Лерку пришлось сдать на попечение Юли Марковой, потому что кто-то звонил и угрожал Маше и приказывал великому ни под каким предлогом не ездить в Киев, а то хуже будет!..

Позвольте, ведь на самом деле кто-то звонил!

Маша совершенно об этом позабыла!

Ну да! Накануне отъезда гнусный тип звонил ей и приказывал остаться в Москве, и начальник службы безопасности издательства потом строго и серьезно выспрашивал ее о том, какой был голос, что именно и как он говорил, а она все повторяла и ненавидела в тот момент начальника службы безопасности лютой ненавистью! Ей было гадко и страшно, а он допрашивал ее с таким холодным и отстраненным профессионализмом!

Может, тот звонок как-то связан с убийством?! Может, должны были убить вовсе не будущего президента, а Дмитрия Родионова?! Ошиблись просто?!

– Звонок, – сказала Маша, и Родионов, знавший все ее интонации, посмотрел на нее внимательно, – Дмитрий Андреевич, помните?! Мы были в Москве, и накануне отъезда нам кто-то звонил?! Говорил, чтобы вы не ездили в Киев?

– Ну, помню.

– А мы поехали, и Головко убили!

– Маша! – предостерегающе сказал Весник, но она не слушала.

– Дмитрий Андреевич! Помните?!

– Ну, помню, помню, но это, по-моему, никакого отношения…

– Вы же детективы пишете! Ну, как же никакого отношения не имеет! Мы еще на следующий день в издательстве обсуждали, что это такое может быть!

– Да, да, ну и что?!

Веселовский закрыл шуршащую газетную простыню и навострил уши. Весник смотрел внимательно и шевелил губами, словно готовился в любую секунду прервать Машины выступления. Мирослава Цуганг-Степченко сделала большие глаза и машинально сунула платочек за обшлаг своего французского костюма.

– Никто не знал, что мы в Киев летим, – продолжала Маша. – Никто, кроме своих! И тем не менее нам звонили и угрожали!

– Так ведь не покойному угрожали, а мне!

– А кто знает? Может, вы как раз и намечались… в покойники!

Воцарилась тишина.

– Ну спасибо, – сказал наконец Родионов, – ну замечательно просто. Умеешь ты утешить, Марья.

Маша собралась было ответить, но не успела.

За двустворчатыми дверьми послышался какой-то шум, чуть ли не крики, и милиционер, дежуривший на лужайке, где еще вчера Сильвестр Иевлев и Михаил Кольцов носились с развеселым гиканьем, повернулся и пристально посмотрел в гостиную, где за столом сидела вся компания.

Один голос говорил нечто такое, что трудно было разобрать, а второй, женский, визгливый, все набирал и набирал обороты, и понятно стало, что, когда наберет, никому здесь не поздоровится.

– А я хочу знать! А я хочу знать, кто эта крыса!.. И не смей меня уговаривать!.. Я тебе не девочка-ромашка!.. Пошел прочь с моей дороги!..

Весник поднял брови и сложил губы, будто намереваясь захохотать. Веселовский пожал плечами, а Родионов всем телом вместе со стулом повернулся в сторону дверей.

Конечно, шумела Лида Поклонная. Это выяснилось, когда одна створка неожиданно распахнулась, как будто с той стороны ее сначала держали, а потом отпустили, и звезда влетела в комнату.

Мисс Фурия, подумала Маша Вепренцева. Нет, пожалуй, мисс Гарпия. Кажется, даже слышался клекот наподобие орлиного.

– Я хочу знать, что это такое! – выпалила Лида, тяжело дыша. – Что это такое, я вас спрашиваю?!

И она потрясла перед всеми газетой, которую держала в руке. Вид у нее был дикий.

Следом за ней ввалился Матвей Рессель, как обычно, безупречный во всех отношениях и джентльменистый донельзя. На нем была парусиновая пиджачная пара и штиблеты на необыкновенной резиновой белой подошве.

Для полноты картины не хватало только тросточки и шляпы-канотье. Даже бутоньерка в петлице присутствовала.

– Лида, Лида, – унимал актрису Рессель и мелкими шажками продвигался к ней, как будто собирался схватить ее за бока и утащить обратно, – Лидочка, не волнуйся ты так!..

– Нет, я хочу знать, кто нас сдал! – визжала Лида. – Кто из них сдал нас прессе!!!

– Лидочка, – начал Веселовский, – что ты кричишь, моя девочка?! Прессе и так все давно известно. Что ты, лапочка?! Такое событие, как же они пропустят?

– Твою мать! – Лида Поклонная смяла газету в огромный неровный ком и швырнула в Веселовского. Он поймал его, как мячик, и кинул на пол. – А ты бы помалкивал в тряпочку, слизняк, подстилка продюсерская! Про тебя даже если напишут, что ты говно, ты счастлив будешь! Мы все знаем, как ты рекламу уважаешь, Игорек!! Вот и сиди в говне, если тебе надо, а мне не надо, я не хочу!

– Лида! – Веселовский сохранял благодушие, но глаза стали злыми, и черты лица обозначились четче. – Лидочка, девочка моя, куда тебя понесло, ласточка?!

– Какая я тебе ласточка?! Это ты для всех ласточка, Игорек, а я актриса! Ак-три-са! А вам всем, гомикам проклятым, на всех наплевать, вам бы только хвосты друг перед другом распускать!

– Да ну что ты за актриса, – ласково сказал Веселовский, – пара эпизодов со словами и роль подруги героини со спины? Вот муж у тебя вроде актер, а ты какая ж актриса, моя кисочка?..

Температура повышалась скачкообразно. У Сильвестра в физике есть такой раздел, про вещество, где температура повышается сначала линейно, а потом скачкообразно. Маша это очень хорошо запомнила.

– Лида, – приказал Рессель, – сядь.

– Да что случилось-то? – осторожно поинтересовался Весник. – Про убийство в газете написали? Так этого следовало ожидать! Такой пиар-повод журналюги не пропустят!

Маша Вепренцева за спинами у всех пробралась к стулу Веселовского, подобрала газетный ком, ушла на диван и стала его разворачивать.

– А ты кто такой? – спросила Лида Поклонная у Весника и залпом выпила стакан морсу, который ей подсунула Мирослава. Вообще хозяйка вела себя странно. Лиду не защищала, не причитала, не выкликала «Нэ-эстор!», только наблюдала. – Тоже подстилка журналистская?! Проваливай отсюда! Все, все проваливайте отсюда, суки, вашу мать!!

– Лида!

– Лидочка, уймись, моя девочка, на нас милиционер смотрит!

– А мне плевать, кто там на нас смотрит! Я хочу знать, кто нас сдал, вашу мать! Кто посмел, мать, мать, мать!..

Родионов отыскал глазами Машу, показал на Лиду и пожал плечами. Странно, что у виска не покрутил.

Статья называлась «Звездный развод», и поначалу Маша пропустила ее, потому что искала информацию об убийстве «шановного чоловика» и всеукраинского батьки, а ничего такого в газете не было! Она бы и не увидела ничего, если бы на глаза не попалась фамилия Поклонный. Тут только она сообразила.

Сообразив, она стала быстро читать вслух:

– «Вчера окончательно определился будущий развод супер– и мегазвезды отечественного экрана Андрея Поклонного и его жены Лидии. Решительное объяснение произошло на даче известной украинской поэтессы Цуганг-Степченко, которая является подругой теперь уже практически бывшей звездной жены. О том, что в семействе неладно, московская тусовка поговаривала уже давно, но никто и не предполагал, что дело зашло так далеко. Андрей Поклонный и Лидия Шумкова поженились пять лет назад, встретившись на съемках киноромана «Золотой дождь», с успехом идущего и по сей день на ведущих телевизионных каналах». Тра-та-та, – тут Маша Вепренцева непочтительно выпустила несколько строчек, относящихся в основном к гению Андрея Поклонного и всенародной к нему любви. – Ага, вот. «Их свадьба праздновалась во всероссийском масштабе, и эта почти голливудская пара всегда положительно относилась к прессе и никогда не делала тайну из своей личной жизни, за что ее особенно любят поклонники и поклонницы. Несколько месяцев назад Лидия вдруг перестала давать интервью и практически не появлялась на людях вместе с Андреем. Тем не менее ничто не предвещало грозы, и вот вчера…»

Маша отложила газету и обвела глазами собравшихся. У них был вид колхозников, слушающих возле радиоточки дневник восемнадцатого съезда КПСС.

– И вот вчера, – повторила она с удивлением. – Вчера! Да. Кто-то тут был из… них.

– Это ты все шныряла и вынюхивала! – неубедительно вскрикнула Лида, ясно было, что вскрикивает она просто так, по инерции. – Я еще вчера тебя хотела вышвырнуть!.. Слава, убери ее отсюда, убери – или я за себя не отвечаю!

– Не отвечаете, лучше пойдите умойтесь, – вдруг резко сказал Родионов, – освежитесь! Или не визжите!

Лида Поклонная посмотрела на великого писателя с совершенно трезвым удивлением, немного подумала и кричать больше не стала.

Зато глаза у нее, будто по команде режиссера, налились слезами. Слезы были чистые и крупные, бриллиантовые, как на заказ. По щекам они тоже покатились очень по-киношному, вот у Маши они никогда так не катились, размазывались и висли на подбородке. Приходилось вытирать их ладонями или рукавом, если платка не находилось в кармане.

– Славочка, – залопотала Лида, истекая бриллиантовыми слезами, – ну, скажи мне, что это не ты! Что ты не знала!.. Что ты ни при чем!..

– Шо ты, шо ты, дивчинка моя, – затараторила перепуганная Мирослава, – как же ж я, разве ж я могу!.. Та если б я знала, я того предателя своими бы руками задушила, бо он посмел на тебя напраслину возводить!

Маша посоображала немного.

– Лида, – спросила она, – а это что? Неправда? Вы не разводитесь?

– Матвей, скажи, чтоб она заткнулась!

– Уважаемая Маша, – задушевно начал Рессель, – вы же видите, что Лидочка расстроена! Если уж вам так любопытно, могу я ответить.

Он вздохнул протяжно, и выпрямил спину, и выложил руки на стол, словно на пресс-конференции. На пальце блеснуло кольцо с диковинным овальным черным камнем.

Весник посмотрел на него, закрылся ладонью и захохотал беззвучно. Он давно примеривался, как бы ему захохотать, и вот наконец выбрал момент.

– Что касается развода, разумеется, это ложь. Чистой воды ложь и выдумки журналистов. Больше всего в этой статье нас огорчило то, что…

Тут он вдруг остановился и посмотрел беспомощно. Не успел придумать, что именно их огорчило в этой статье больше всего. По крайней мере, вид у него был именно такой.

– Но если это ложь, – сказала Маша осторожно, – то из-за чего такая… паника? Напечатайте опровержение, да и дело с концом!

Тут Мирославин «чоловик» Казимеж вдруг громко икнул, и все посмотрели на него. «Чоловик» вздернул голову на куриной шейке, посмотрел гоголем и сказал: «Пардон!», после чего сник и уставился в стакан. Мирослава вздохнула.

– Вы не понимаете, – морщась, продолжал Рессель, – напечатать опровержение очень легко, но что будет с репутацией?!

– Чьей? – не понял Весник. Он уже не хохотал и слушал очень внимательно. – При чем здесь репутация, дорогой продюсер?! Мы же не вчера родились! Чего только газеты не пишут! Подавайте в суд за оскорбление чести и достоинства, еще деньжат с них срубите! Что это за газета?

На вопрос о газете Рессель почему-то не ответил.

– Лидочка, – сказал он и простер руку в сторону удрученной звезды сериала «Мальчики по вызову», – не выносит, когда на свет вытаскивают ее грязное белье. У нас договоренность, что все, абсолютно все публикации согласовываются с нами, и когда этого не происходит…

– У нас тоже договоренности, – перебил его Весник, – у нас тоже все публикации согласовываются. Вот недавно про Донцову написали, что у нее квартира на Елисейских Полях, а трое ее детей живут на Ибице. И при этом пишет за нее бригада, которая, в свою очередь, живет в подвале ее дома на Истре на положении вьетнамских рабочих! Вот вам и все договоренности!

– Я и не знала, – пробормотала Маша Вепренцева. – Про Донцову-то… Огорчилась она?

– Да ладно! Она боец, каких поискать. Машунь, да таких статей по три в неделю выходит, это все и так знают! – Весник оседлал любимого конька и моментально приобрел вид начальника, восседающего в своем кабинете, – не хватало только ноги задрать на стол, в кресле откинуться и начать распекать всех по громкой связи. – Па-адумаешь, развод! Там ведь не написано, что Лидия Поклонная совращала малолетних мальчиков у себя на даче, аки Майкл Джексон. Не написано, Машунь?

– Нет, – сказала Маша. – Ничего такого не написано.

– Ну вот, ну вот. Так что, Лидочка, валяйте опровержение, и дело с концом!

– Да вы не понимаете ничего, козлы, блин, уроды, вашу мать! Донцова у них на Елисейских Полях живет! Да пусть она хоть где живет, а я хочу найти ту суку, которая журналюгам стукнула, что мы разводимся! Матвей, найди мне ее!

Лида сжала и разжала кулаки, и глаза у нее вдруг округлились.

– Господи, – сказала она и посмотрела остановившимся взглядом, – Господи, что будет, когда узнает он?! Что будет?! Он же еще ничего не видел! Боже, боже, Матвей! Что же делать, что мне делать?! Что теперь со мной будет?

Все это было так странно, так театрально, что Маша Вепренцева совсем перестала что-либо понимать.

«Но позвольте, – вдруг сказал кто-то у нее в голове, – нет-нет, позвольте!.. Вчера, еще до всех событий, я заблудилась на этом участке, как в лесу, и Лида Поклонная рыдала в кустах, из которых потом вылез Стас Головко! Вылез и пошел по дорожке, насвистывая, а я в это время пряталась за сосной и переживала, что все время из-за нее вылезает то бюст, то зад!»

– Лида, – спросила она осторожно, – а вчера… днем вы разговаривали с кем-то, я слышала. Вы говорили, что все не так, а ваш собеседник говорил, что у вас есть еще один день, а после этого он все возьмет на себя. О чем шла речь, Лида?

На протяжении этой короткой речи лицо у Лиды менялось, черты его словно застывали, и когда Маша во второй раз назвала ее по имени, она вдруг сорвалась с места, опрокинув стул, который сильно и гулко грохнул о паркет, как выстрелил.

– А-а!!! – завопила Лида. – А-а-а, с-сука!!! Это ты, ты, это все ты!!!..

И она вцепилась Маше в волосы.

Маша, которую отродясь никто за волосы не драл, так оторопела, что даже защищаться не могла. Лида драла ее за волосы, а она только хватала ее за запястья и пыталась если не притушить, то хотя бы отвести от себя ее гнев.

Притушил и отвел его Родионов, причем очень быстро.

Он очень ловко скрутил разъяренную львицу, подвесил ее на палку вверх ногами и понес к костру.

Ох, нет, нет, не понес, а просто толкнул на диван, а там и продюсер подоспел.

Маша потрясла головой, прогоняя видение связанной львицы. Перед глазами прояснилось. Продюсер хлопотал, делал знаки, чтобы поднесли воду, и махал Лиде в лицо стянутой со стола газетой. Милиционер на газоне обернулся, подумал и медленно пошел в сторону французского окна, выходящего прямо на лужайку.

– Лида, Лидочка, что с тобой?

– Да ничего! – с бешенством сказал Родионов. – Истерика у нее!

Нестор вернул на место упавший стул и пошел было из комнаты, но остановился, кажется, только затем, чтобы послушать и посмотреть, что будет дальше.

– Лида, – произнесла Маша и потрогала свою шею за ухом, где сильно саднило, – зря вы так перепугались. Я ничего особенного не слышала, я только хотела узнать, с кем вы разговаривали и почему у вас только один день. На что… один день?

– Воды! – крикнул Рессель, все хлопотавший около звезды. – Воды!

И метнулся куда-то, видимо за водой, зацепился за ковер, многострадальный стул накренился и стал валиться набок, и так грохнулся, что даже подпрыгнул.

Мирославин Казимеж снова вздрогнул и расплескал содержимое стакана себе на колени. Расплескавши, он стал судорожно отряхиваться пятерней, как малолетний ребенок. Мирослава под столом подала ему салфетку. «Чоловик» некоторое время изучал салфетку мутным взором, а потом взял ее и долго не знал, что с ней делать. Мирослава вырвала салфетку и быстро обмахнула его брюки.

Маша наблюдала за ними очень внимательно.

– Нэстор, будь ласка, водычки!

Нестор нога за ногу поволокся за водой, и разговор как-то сам собой угас.

Милиционер приблизился и стал возле окна так, чтобы получше слышать. Уши у него, казалось, пробуравили фуражку с высокой тульей.

Лида всхлипывала на диване, ее истерика казалась до крайности надуманной, высосанной из пальца. Маша Вепренцева потрогала свою шею, которая горела там, где Лида в нее вцепилась. Веселовский как ни в чем не бывало читал газеты, методично перелистывал страницы, которые приятно шуршали и время от времени закрывали его лицо до самого носа.

Мирослава – вот чудо из чудес! – к Лиде не подходила, посматривала на нее издалека, и непонятно было, с сочувствием или, наоборот, высокомерно, как умеют смотреть женщины, когда понимают, что у подруги «страшные проблемы».

«У тебя проблемы, а у меня нету!» – вот что означал такой взгляд в переводе, хотя, по мнению Маши, у Мирославы в данный момент была целая уйма проблем.

Уймища просто.

«Я с ней поговорю, – вдруг быстро решила Маша. – Она напугана и взволнована. В самый раз сейчас с ней поговорить. Только бы выбраться отсюда и ее как-то выманить.

А то ведь не станет она со мной разговаривать. Это они тут все звезды, литературные, да еще киношные, да телевизионные, а я кто?

А я секретарша. Никто».

– Что мы дальше делать-то будем, гений наш? – вдруг спросил Весник и утер туго накрахмаленной салфеткой крепкие губы. – Программа сегодняшняя вся псу под хвост, Иванова там в припадке истерическом бьется, а мы тут сидим. Долго еще просидим-то, а, Марья Петровна?!

– Да утром всем объявили, что пока по второму разу показания не снимут, не выпустят никого! – сказала Маша. – Ты же знаешь!

– Да я-то знаю, но программу-то Марков утверждал, он мне за нее голову снимет, блин! Слушай, великий, может, ты поговоришь с кем там надо, книжечку подпишешь и того!.. Поедем в Киев. Тако гарно мисто тот Кыив!

Маша ничего не поняла.

Зачем он говорит все это? Знает же, что никого не выпустят, сказали – и не выпустят, потому что преступление громкое – уж такое громкое, что громче некуда! – да еще в присутствии «москалей», в подозрительном, надо сказать, присутствии. А ну как они его… того… этого? А?..

Вряд ли, конечно, но ведь по-разному бывает. И олигарх тут подозрительный до крайности, и охрана его. Мало ли, может, завел он «шановна чоловика» в комнатенку да и прирезал! Чтоб не мешал, а то, может, Тимофей Ильич ему раздумал деньги давать, а тот настаивал, раз обещал – давай!

Остановить олигарха, конечно, никто не смог бы, разве только президент России прилетел бы и велел остаться, но президент не прилетел и не велел.

Остальные остались и будут здесь ровно столько, сколько понадобится украинской ФСБ или как она там называлась «на мове», и это ясно как божий день, и Веснику должно быть ясно! Тем более ему! Про него в издательстве говорили, что он пришел на свою мирную работу прямо из какого-то секретного военного ведомства и будто бы находится он в чине полковника.

– Не хочу я здесь сидеть, – тихо, но отчетливо выговорил предполагаемый бывший сотрудник секретного ведомства и поднялся. – Тимофей Ильич больше не приедет, и мне здесь нечего делать. Надо как-то выбираться.

После чего он встал и, перешагнув низкий порожек французского окна, вышел на лужайку. Милиционер – или как они там называются на мове – проводил его подозрительным взглядом.

– Славочка, – простонала Лида, – проводите меня. Мне надо прийти в себя, и я не хочу, не хочу встречаться с Андреем! Он не простит, не простит…

– Я провожу, – вызвался Рессель, и они ушли втроем – Мирослава и звезда с продюсером.

Веселовский моментально отшвырнул свои газеты, откинулся на спинку кресла и вкусно, до хруста потянулся.

– Ух, как я их ненавижу! – выговорил он и передернул плечами. От ненависти, должно быть. – Ух, как ненавижу!

– Кого, Игорь?

– Истеричных старых теток и ихних антрепренеров! – Он так и сказал «ихних». – Надоели.

Родионов пожал плечами. Вид у него был недовольный, и Маша по привычке переживала из-за его недовольного вида. Все ей казалось, что это она виновата в том, что великий сердится.

Великий вдруг подошел и потрогал царапину у нее на шее. Маша отшатнулась, как пионерка, которую случайно взял за руку председатель комсомольской организации.

– Помазать надо, – морщась, сказал писатель, – хоть йодом. Может, у этой Лиды под ногтями трупный яд!

– Это легко, – пробормотал Веселовский, – они все падалью питаются. Вот черт. Ехал, думал – оторвусь, а тут… Убийство и развод, и вообще хрен знает что!..

– А… почему вы приехали? – осторожно спросила Маша. – Вы же… не собирались, правильно?

– Куда не собирался? – спросил Веселовский не слишком приветливо.

– Ну, в Киев. Мы накануне в издательстве встречались, и вы ничего нам про Киев не сказали!

Они тогда сидели у Весника, курили и пили зеленый чай. Веселовский шуршал газетой прямо как сейчас и строил ей глазки. Это было забавно и приятно – ей давным-давно никто не строил глазок!..

И… и…

Было что-то еще. Точно. То ли фраза, то ли взгляд, которые тогда ее насторожили, а она не придала этому значения. Что-то такое, чего не должно было быть!..

Да. Точно.

Ей некогда было вспоминать, и она решила, что потом непременно вспомнит, а сейчас Маше казалось очень важным выяснить, почему Веселовский все-таки приехал на дачу.

– Не знаю, почему я не сказал, – буркнул Веселовский, – хотя и так все знают, что у нас концерты в Киеве записываются. Отборочные туры на Евровидение в эфире каждую неделю!.. Да у меня и не спрашивал никто! А я сумку с концертными костюмами в Москве оставил, представляете?! Эти провинциалы хреновы мне черный костюм приволокли, а я их в принципе не ношу! В прин-ци-пе! Что я им?! Люди в черном, что ли?!