Читать книгу "Саквояж со светлым будущим"

Не дыша Маша скосила глаза.

Ей бы уйти, пока путь был свободен, ей бы быстренько выскочить в коридор и сделать вид, что ее нет и не было никогда в этой пустой комнате с похоронными пластмассовыми цветами в вазе, но Маша Вепренцева была любопытна. А может, и не была, может, это просто долгая работа с человеком, который только тем и занимался, что придумывал таинственные и загадочные сюжеты, спутала у нее в голове какие-то мысли и искривила не в ту сторону какие-то извилины.

Так или иначе, но у двери в ванную она остановилась и скосила глаза.

Что это такое с раковиной? Почему она такая… странная? Неотмытая, что ли? Как будто в нее перевернули банку с гуашью и забыли пустить воду.

Стараясь не дышать, Маша просунула нос в дверь – шум воды теперь был совершенно отчетливым, – вытянула шею и посмотрела.

Раковина была залита кровью, и в ней лежал нож.

Кровь была очень красной, неестественно красной, как будто и впрямь гуашь, только почему-то было совершенно понятно, что это кровь. Маше показалось, что она чувствует ее запах, запах отточенного окровавленного лезвия, вынутого из смертельной раны.

Запах преступления. Запах погибели.

«Это кровь, а не краска, – сказали какие-то голоса у нее в голове. – А я-то думала, что дети рисовали и вылили в раковину цветную воду.

И почему-то много. Много этого красного цвета».

Она пулей вылетела из комнаты, трясясь и чувствуя, как внутри нее, на уровне груди словно вибрирует бормашина, и еще заставила себя осторожно прикрыть дверь так, чтобы та не хлопнула, и помчалась по коридору, и потом оказалось, что помчалась в другую сторону.

Несколько секунд она тупо смотрела в стену, потом повернулась и побежала обратно, мимо всех дверей, мимо еще каких-то то ли шкур, то ли рогов, чуть не упала на лестнице, потому что ноги у нее дрожали, и повлажневшие от ужаса пальцы скользили по полированным перилам, и каблуки так загрохотали, когда она поскользнулась, что казалось, опять случился горный обвал.

Ну да. Мы же в Альпах. Лавины и обвалы.

В коридоре на первом этаже тоже никого не было, она ринулась в сторону «бальной залы» и попала в объятия того самого джентльмена в пиджачной паре, которого сегодня видела уже несколько раз и так и не знала, как его зовут.

Попавши в объятия, она пронзительно завизжала.

Джентльмен отступил и покачнулся, но рук не разжал. Маша, всхлипывая, набрала в легкие воздуху, чтобы завизжать еще пронзительнее, но тут двустворчатая дверь отворилась и в проеме показалась женщина сказочной красоты, и она что-то сказала, Маша поняла это, потому что губы у нее шевелились, но слов она не могла разобрать. Потом там, внутри ее головы, будто что-то расступилось, и вдруг она стала слышать.

– Что такое?!

– Отпустите меня!

– Да я вас не держу!!

– Матвей, она ненормальная!

– Отпустите вы меня!

– Лида, закрой дверь!

– Что?!

– Дверь закрой, кому говорю!

Женщина шагнула в коридор и прикрыла за своей спиной высокие двустворчатые двери.

Маша вдруг ее узнала. Это Лида Поклонная. Жена красавца Андрея Поклонного и сама тоже красавица.

– Это чья-то секретарша, – выговорила красавица брезгливо. – Она весь день мутит воду и ведет себя безобразно. Славочка говорила. Отпусти ее, Матвей, что ты ее держишь!

– Она упадет.

– Она не упадет.

– Я не упаду.

Маша сделала шаг назад и вытерла о брюки влажную ладонь.

Джентльмен исподлобья смотрел на нее. Лида Поклонная тоже смотрела со странным выражением.

– Извините меня, пожалуйста.

– Бог простит. – Это Лида сказала.

– Что-то случилось? – Это джентльмен спросил. – Вам плохо?

– Мне плохо, – быстро сказала Маша. – Очень плохо.

– Говорю же, она ненормальная.

– Я нормальная.

Лида пожала плечами, совершенно равнодушно. Почему-то она не уходила, медлила возле высоких дверей, словно ждала чего-то.

– Как вас зовут? – участливо спросил джентльмен.

– М-м… Маша, – промычала она сквозь зубы. – Вепренцева Мария Петровна… м-м… я секретарь Дмитрия Родионова. Аркадия Воздвиженского.

– Их обоих?

– Кого… обоих? – не поняла Маша.

– Этих – и Родионова, и Воздвиженского?

– Это… один и тот же человек.

– Меня зовут Матвей Рессель, – представился джентльмен. – Я продюсер.

Маша кивнула. Ей наплевать, кто он, продюсер Рессель или композитор Керосинов. Ей нужно срочно добраться до Родионова-Воздвиженского. В доме произошло что-то ужасное.

– Но вы… здоровы? – помедлив, спросил продюсер.

– Да, да, но мне нужно бежать. Меня ждет шеф.

Матвей посторонился, а Лида и не подумала, и Маше пришлось протискиваться мимо нее и открывать дверь таким образом, чтобы не стукнуть красавицу по заду, а та лишь усмехалась все с той же брезгливостью.

В зале было пустовато, только официанты накрывали невесть откуда взявшийся стол – или он всегда тут был, просто Маша не обращала внимания? Воздвиженский был на террасе. Рядом с ним похохатывал Весник, и еще были Стас Головко, сын будущего украинского президента, и юная барышня.

– Маш, ты принесла книжки?

– Мне нужно с вами поговорить, Дмитрий Андреевич.

– Книжку дай, мне подписать ее нужно.

– Для меня, – с гордостью объявил Стас. «Меня» он сказал как «мене». – Да, познакомьтесь! Это Олеся, моя дивчина. А это…

– Мария Вепренцева. Я секретарь Аркадия Воздвиженского.

– То есть мой, – вставил Родионов. – Маш, дай книжечку подписать, а?

По его тону было понятно: он уже всерьез сердит, что Маша доставляет ему неудобства, а он ненавидел неудобства, даже самые мелкие! Кроме того, его раздражали мероприятия, на которых как будто ничего не происходит – то есть никто не берет у него интервью, не снимает на камеру, не задает вопросов, а все идет словно само по себе и независимо от него. За несколько лет он привык находиться в центре внимания, а здесь он был явно не в центре, а где-то сбоку. Полдня все слонялись просто так – это называлось «общаться», тянули коктейли, тянули вялые разговоры, тянули тупое ожидание.

Как люди в зоопарке, прилипшие к решетке вокруг грязного бассейна с грязной зеленой водой. Куда они смотрят? Чего ждут? Ждут моржа, писал кто-то великий. Они стоят вокруг решетки и ждут моржа.

И Родионов полдня «ждет моржа» – Тимофея Кольцова, с которым его заставляют знакомиться. И неизвестно, что там остальные гости, а также хозяева, может, Казимир Цуганг-Степченко с утра успел сгонять на охоту и добыть там парочку вальдшнепов или куропаток к ужину или же заклал тучного тельца, только он, Дмитрий Родионов, с утра работал. И вчера работал. И накануне отъезда работал и почти не спал, потому что подрался с любовницей и она даже обещала его убить.

Зарезать или что там?..

При мысли об убийстве в голове сразу включился некий маховик, который стал раскручиваться, набирая обороты.

Стас Головко показывал Маше и Веснику какие-то фотографии, по очереди извлекая их из бумажника. Весник смотрел с веселым интересом, а Маша с интересом страдальческим, будто ей больно, а рассматривание фотографий отдаляет прием успокоительного.

– …а вот это мы с отцом и с вашим премьером, он в прошлом году приезжал! Ну, это я дома, не знаю, как она сюда попала! – На «домашней» фотографии Стас Головко с ногами сидел на кожаном белоснежном диване. Рубаха у него была чуть распахнута, открывая загорелую эллинскую грудь, а на низком стеклянном столике стояла извивающаяся, словно при последнем издыхании, ваза с лилиями, а в хрустальной пепельнице в виде дамской туфельки дымилась длинная сигарета и, кажется, даже ананас лежал.

Маша проводила фотографию глазами. Интересно, как именно должен себя чувствовать в этой жизни мужчина, который полузнакомым людям на приеме показывает свои фотографии в алькове?! Каким он должен быть?! Что у него на уме?!

– А это, – продолжал Стас, – мы на фестивале в Ялте. Тут праворуч Фомэнко, во-он, видите? Он тоже тогда на открытии был. Бачите?

Маша с Весником некоторое время «бачили», а Родионов, тот и вовсе не стал «бачить».

Он сосредоточенно думал. Маховик, закрутившийся из-за мелькнувшего в голове слова «убийство», разгонялся и разгонялся.

Значит, так. Она убивает его. За что? Не из ревности и не из-за денег, а потому что он все время «переигрывает» ее, одерживает победу за победой. Она убивает его, потому что он успешный человек, а она никто и никогда никем не будет. Как она его убьет? Яд? Неинтересно, слишком по-женски, да и непонятно, где его взять, так чтобы было правдоподобно. Пистолет? Пистолет хорошо, но тогда она должна уметь стрелять и иметь в этом определенный опыт. Нож? Заманчиво, но очень много крови, и потом опыт тоже необходим, даже больше, чем с пистолетом.

– Дмитрий Андреевич!

…а если задушить во сне подушкой? Не годится, здоровый мужик проснется и не даст себя душить. А если его сначала подпоить и еще какую-нибудь ерунду присочинить, вроде клофелина или…

– Дмитрий Андреевич!!

…всем надоел этот клофелин уже сто лет как. Она столкнет его с лестницы. Точно. Пусть она даже не планирует убийство, просто из мести, а он сломает себе шею.

– Дмитрий Андреич, ты чего, в кому впал, гений наш? Отзовись, ау!!!

Голос Весника словно выдернул его на поверхность. Он был рыбой, плавал себе в теплой воде, шевелил плавниками и думал свои рыбьи думы, а Весник – подлец! – зацепил его острым крючком за губу и дернул вверх, и нет теперь пути назад, в безопасный и теплый пруд, пахнущий ряской, и теперь путь только вперед, в ад, на сковороду, сродни той, на которой черти в аду поджаривают грешников!

Вот сколько всего придумалось за одну минуту. Вот что значит последние несколько лет только и делать что сочинять истории!

Секретарша Маша за руку волокла его в сторону двустворчатой двери и даже не остановилась, когда на террасе появился ее сын – волосы мокрые, торчат в разные стороны, и босиком, – только на ходу скомандовала ему:

– Стой здесь, никуда не уходи и жди меня!

– Маша, ты что, с ума сошла?!

Она отволокла Родионова за дверь, закрыла ее за собой, прижалась к ней спиной – черт бы побрал все на свете сериалы, где встревоженные героини прижимаются спиной к дверям!

– Дмитрий Андреевич, здесь кого-то убили.

Он посмотрел жалостливо. Они же решили никого не убивать! С лестницы столкнули, так будет правильнее! А то, что это убийство, еще придется доказать, доказать придется!..

Она бросилась прочь от двери, подволокла его к лестнице и горячо зашептала в ухо:

– Я искала свою комнату, чтобы взять книги. Я забыла, которая из них моя. Зашла в какую-то, а там в раковине… окровавленный нож. И еще мылся кто-то.

– В раковине мылся?

– Нет, в душе, но я не видела кто! Я не смогла рассмотреть! Дверь была только приоткрыта!

– Бред какой-то, – подумав, сказал Родионов. В голове у него прояснилось, и все встало на свои места.

Никто никого не сталкивал с лестницы! Это он сам только что придумал!

– Дмитрий Андреевич, – шепотом крикнула она, – это совершенно точно! Я пошла искать книги, а там кто-то в душе, а в раковине нож! И на нем кровь, и в раковине кровь!

– Да бред же это! – беспомощно сказал Родионов.

– Нет.

Она явно не шутила, и он слишком хорошо ее знал, чтобы до бесконечности и на все лады повторять, что это «бред». Она не может бредить. Она слишком здравомыслящая трезвомыслящая, и вообще «мыслящая» особа.

– Пойдем посмотрим.

– Нет. Нельзя. А если он все еще там?

– Где?

– В душе! Он мылся в душе, а нож лежал в раковине, и вообще там было… очень много крови.

– В комнате или именно в раковине?

Она печально посмотрела на него.

– В раковине.

– Пойдем посмотрим.

– Вызовите охрану, Дмитрий Андреевич.

Он взялся за перила и покрутил головой:

– Какую, к дьяволу, охрану, Маша?! У меня нет охраны, и у Весника нет! Что ты мне прикажешь делать? Искать пани Степченко, излагать ей про твой нож в раковине, чтобы она кликнула своих макак?! Да с минуты на минуту приедет этот самый Кольцов…

– Он уже приехал!

– …и еще тот, второй, как его?

– Головко. Кандидат в президенты.

– Вот именно. Пошли, ты мне покажешь.

Гуськом, он впереди, она следом, они поднялись по лестнице, и Маша опять чуть не упала, загрохотала каблуками.

– Тихо ты!..

– Скользко очень.

– На катке, что ли? – спросил он сердито.

Сверху затопали, и ловко, как на пружинах, пробежал официант, в белых перчатках, бабочке и с бутоньеркой. У Мирославы Цуганг-Степченко все официанты были с бутоньерками. Завидев Машу с Родионовым, он посторонился и неким особым, официантским образом склонил голову, словно готовый к услугам. Под мышкой у него был круглый серебряный поднос. Переждав их, он вскинул голову и ринулся вниз, только каблуки затрещали.

Маша подозрительно посмотрела ему вслед.

– Что он там делал?

– Где?

– На втором этаже.

Родионов пожал плечами:

– Может, подавал юным леди сельтерскую воду и прохладительные лимонады.

– А там есть юные леди?

– Где?

– На втором этаже.

Родионов раздраженно пожал плечами:

– Маш, это обыкновенный официант. Их тут два десятка, если не больше. Они все чем-то заняты и что-то кому-то подают, на всех этажах и еще на улице!

В коридоре было тихо и пусто, и шум снизу отдалился и стал почти неслышен, как тогда. Неизвестно, что именно ожидал увидеть знаменитый детективный писатель Родионов – свежий труп, что ли? – но вид пустого и тихого коридора сразу вогнал его в скепсис и иронию. Он поднял брови, поставил их уголками и с высоты ста девяноста пяти сантиметров посмотрел на Машу вопросительно.

– Предпоследняя дверь, – сказала она. – По правую руку.

– По правую руку? – переспросил Родионов. – Замечательно.

Широко шагая, он дошел до этой самой предпоследней двери, поднял брови еще выше и постучал. Маша подошла и остановилась у него за плечом, стараясь не дышать. За дверью была тишина, никто не отзывался на стук, и Родионов еще раз постучал.

Маша затаила дыхание.

Он оглянулся на нее, сделал решительное лицо, взялся за ручку и распахнул дверь.

В квадратной просторной комнате по-прежнему было много солнца, и им обоим пришлось зажмуриться на секунду, а потом Маша открыла глаза.

Ну да. Вот комод с зеркалом в виде груши. Вот искусственные кладбищенско-пасхальные цветы, и полированная гостиничная дверь в ванную слегка приоткрыта, кажется, именно так, как Маша ее оставила.

Родионов кивком указал на дверь, и она кивнула. Он постучал и в нее тоже, а потом заглянул.

Маша сжала кулаки. За дверью было темно, ничего не видно. И раковину не видно.

– Здесь?

– Да.

– Точно?

– Конечно.

– Свет зажги.

А кто его знает, где он зажигается, этот самый свет. Маша посмотрела на правую стену, потом на левую – никаких выключателей.

– Маша, свет!

– Сейчас, сейчас…

– Что ты копаешься?

– Я не могу найти выключатель.

– Посмотри в шкафу.

– Где?!

– Шутка.

Выключатель нашелся, и вовсе не там, где Маша его искала. Почему-то он был в комнате, а не в крохотной прихожей, куда выходила дверь ванной.

– Ну что там?

– Ничего, – в полный голос ответил Родионов, и голос его странно отдался в кафельных стенах. – Ничего и никого.

Маша тоже заглянула в ванную.

Раковина была абсолютно пуста, никаких следов.

Маша протиснулась мимо Родионова и уставилась в раковину, и даже зачем-то открыла и закрыла кран.

– Ничего нет, – сказала она упавшим голосом.

– Я вижу, – подтвердил Родионов.

Она заглянула под раковину – он посторонился, – потом осмотрела стены, фарфоровую мыльницу с цветком на дне и мусорную корзину с блестящей крышкой. Ничего.

– А что ты хочешь найти? – спросил Родионов. – Нож с отпечатками пальцев и следами крови?

– Но он же здесь был!

– Возможно.

– Ах, как вы не понимаете, Дмитрий Андреевич! Я же видела его своими глазами!

– Я тебе верю, – ласково сказал Родионов.

– Ну, конечно, верите! – с досадой ответила Маша. – Еще бы вы мне не верили! Я же не сумасшедшая!

Ей даже в голову не пришло, что он может подозревать ее… во вранье или в галлюцинациях. Ничем таким она отродясь не страдала, и ее шеф был об этом осведомлен.

– Вы не понимаете. Если здесь был нож пятнадцать минут назад, а теперь его нет, значит, есть человек, которому нужно замести следы! Если бы он этим ножом банку с краской открывал и заляпал себе руки, зачем бы ему было так тщательно все… ликвидировать?

Родионов немного подумал.

– А ты точно видела нож?

– Дмитрий Андреевич!..

Родионов сквозь зубы засвистал какой-то марш – ну, точно сегодня день маршей! Маршей и лавин, которые сходят с Альп! Засвистал и проделал еще раз то, что минуту назад проделала Маша, – осмотрел стены, фарфоровую мыльницу с цветком на дне и мусорную корзину с блестящей крышкой, потом обыскал всю комнату.

Пусто. Никаких следов ножа и крови.

Маша следила за ним.

Он снова поднял брови:

– Что ты хочешь от меня услышать?

– Надо предупредить охрану. Хотя бы этого самого Кольцова. Вы же понимаете!..

– Я понимаю, что никто тебя с твоими предупреждениями слушать не станет! Это я знаю, что ты нормальная, а кроме меня, никто не знает! Нож в раковине, на втором этаже, на даче, где кругом сплошная охрана! Я в сортир пошел, так у сортира человек сидит, с проводом в ухе! Охраняет он сортир, понимаешь?!

– Я понимаю, что здесь что-то произошло, Дмитрий Андреевич! – твердо сказала Маша. – Нож был, на нем была кровь, и он пропал, и следов никаких нет. А прошло, между прочим, всего минут… пятнадцать-двадцать с момента, как я видела нож, и до момента, когда мы сюда вошли.

– Но ведь нет ничего!

– И все равно надо охрану предупредить!

– Ну, предупреждай, предупреждай, – разрешил он раздраженно. – Только ко мне не кидайся, если тебе Мирослава психовозку вызовет.

Он пошел к двери, и Маша двинулась за ним, беспомощно озираясь, словно в поисках вещественных доказательств невесть чего, и в коридоре он еще раз спросил:

– Ты… точно видела нож?

– Да.

Родионов помолчал, подошел к окну в коридоре и зачем-то открыл его и выглянул наружу. Маша топталась сзади.

– Веснику сказать, что ли… – промямлила она.

– Что твой Весник сможет сделать, вот объясни мне! – Родионов достал сигареты и закурил.

«Разозлился, – поняла Маша. – Разозлился потому, что я решила, будто он не справился, и как бы выражаю надежду, что справится Весник». Легкое злорадство приятно пощекотало ее воображение. Значит, не наплевать тебе на то, что я о тебе думаю, значит, хочется тебе, чтобы я видела в тебе рыцаря на белом коне!

Хочется или не хочется?! Или это просто мужская сущность такая – я лев, царь зверей, и про то, что слон тоже царь зверей, ты мне лучше не напоминай.

Что я стану делать, когда очередная девушка его жизни женит Родионова на себе и, уходя из его дома, я буду оставлять его у камина с малюткой на руках, отрезанного от меня целиком и полностью, как бывает отрезан человек на фотографии?! Вроде бы он, и картинка знакомая, но его нет, это просто видимость, одна только видимость, и больше ничего!

Родионов докурил сигарету и бросил окурок в окно.

Они спустились на первый этаж и дошли уже почти до высоких двустворчатых дверей, когда великий писатель обернулся и спросил скучным голосом, где ему теперь искать свои книжки на подпись.

А и правда! Где книжки искать?!

Она растерялась, и Родионов заметил это.

– Ладно, – сказал он великодушно, – потом разберемся.

И они вошли в зал, где продолжалось «ожидание моржа».

Продюсер Матвей Рессель слушал «дивчину» Стаса Головко, которая что-то очень активно ему доказывала, и вид у него при этом был недовольный, словно ему не нравилось то, что она говорила. Супруги Поклонные, похожие на собственное изображение в глянцевом журнале, ворковали над столиком с напитками. Мирослава вдалеке руководила Нестором, а он слушал ее и кивал, как китайский болванчик. Мирославин «чоловик» в твиде слонялся в одночестве и то и дело прикладывался к стакану, в котором по виду было виски или коньяк. Его казацкие усы уныло свисали по обе стороны безвольного рта, и Маша вдруг решила, что жизнь у него не сахар.

По лужайке, которая простиралась за распахнутыми дверьми, носились дети, Сильвестр Иевлев и Михаил Кольцов, а родителей последнего не было видно. Маша посмотрела на часы – надо же, прошел почти что час, как они поднялись на второй этаж. А ей показалось, что они были наверху минут десять.

К прочим аквариумным обитателям – Маша заметила это не сразу – добавились еще две довольно крупные рыбы. Статная дама с косой, уложенной вокруг головы, как у Оксаны на иллюстрации к «Ночи перед Рождеством», и еще какой-то тип, которого закрывал Весник, Маша никак не могла его рассмотреть.

– Позвольте, – спросил у нее Родионов, – кто это там с Ильей?

– Я не вижу, Дмитрий Андреевич, мне Весник весь обзор закрывает.

– Да ничего он тебе не закрывает! Где-то я этого типа видел, причем совсем недавно…

– Вряд ли, потому что это все местные гости.

– Да ладно! Говорю тебе, что я его видел!

Тут Весник повернулся, замахал рукой, и стало видно, что он хохочет, и перспектива обзора открылась, и Маша узнала «типа».

– Это телевизионщик, Веселовский его фамилия, – зашептала она, состроив ответную радостную улыбку, – мы его видели у Ильи в кабинете, перед самым отъездом. Помните?

– Он-то как сюда попал? – недовольно спросил Родионов, но они уже подходили, и он снял неудовольствие с лица, будто вуаль откинул, и рукопожатия, и улыбки – все сделалось исключительно искренним и радостным.

– Вы представляете, – с ходу начал Весник, – какие сволочи эти знаменитости! Ведь ни слова не сказал, что тоже сюда собирается! Ни слова не проронил, паразит, когда в издательство приезжал! Я ему про Киев толкую, а он помалкивает себе!

– Да меня только сегодня пригласили, – радостно оправдывался Веселовский, – у нас тут съемки второй день, и сегодня только пригласили! Андрюха Поклонный позвонил и говорит – приезжай, говорит, у нас тут вечеринка намечается!

Маше показалось странным это объяснение, потому что Андрюха, как его назвал Веселовский, вовсе не был здесь хозяином и вряд ли мог приглашать или не приглашать гостей на свое усмотрение. Да и «вечеринка» была сомнительной – никакая не вечеринка, а совершенно официальное мероприятие, с участием российского олигарха и украинского политика самого высшего эшелона, а остальные гости, как макаки в зоопарке, должны были только развлекать этих двоих, и точка. Даже подбор гостей был соответствующий – одни знаменитости и красотки. Остальные не в счет.

Но тут великолепный телеведущий нагнулся и поцеловал Маше руку, она зарделась и обо всех странностях позабыла.

Родионов вздернул брови. Он только и делал, что их вздергивал.

– А что вы снимаете?

– Да концерт, хренота сплошная! Евровидение же скоро, а его будет Киев принимать, ну у нас тут съемки для Первого канала. Еле вырвался. Не хотели меня отпускать, полдня репетировали. Начали в восемь, а приехал я только в полпятого!

– Здорово, – искренне сказала Маша, видимо из-за того, что он поцеловал ей руку. – Здорово, что вырвались. Я никогда не понимала, как это можно вести концерты, когда перед тобой тысячная толпа!

– Или десятитысячная, – поправил Веселовский. – Я вас приглашу, вы все увидите своими глазами. За кулисами постоите.

– Спасибо.

– Не спасибо, а поедем. Илюха, отпустишь Марью Петровну со мной на концерт?

– А я ни при чем, Игорек. Она у нас великому писателю подчиняется и на него же работает. Так что к нему все вопросы. Отпустишь, великий?

– Да мне-то что? Мне лишь бы работа шла, а так хоть в Гималаи!..

– Да ладно тебе, в Гималаи! Ты без нее дня прожить не можешь, из себя выходишь, а туда же, в Гималаи!..

– Я не могу прожить?! – поразился Родионов, и Маша вдруг подумала, что он сейчас скажет что-нибудь совершенно непоправимое, окончательное и она не сможет этого пережить, и после того, что он скажет, уже никогда, никогда не будет пути назад, и он окажется отрезанным от нее, как человек на фотографии отрезан от всего остального мира и существует в каком-то другом, очень красивом, очень похожем на настоящий, но все же не в настоящем…

– Дмитрий Андреевич, – быстро сказала она, – у нас завтра канал «1+1», программа называется «Сниданок», там надо быть, с учетом всего, без пятнадцати восемь.

– А всего – это чего? – влез Весник.

– Ну, они заранее всегда вопросы проговаривают и грим наносят обязательно, а это не пять минут.

– Ну хорошо, хорошо, – несколько удивленно сказал великий, – поедем, значит, рано.

– А я с вами не поеду, – заявил Весник, – провались оно все к черту! Я сегодня с Игорьком напьюсь.

– Это плохая идея, – неторопливо уверил его писатель Воздвиженский, – напиваться надо со своими и в хорошей компании, а где ты здесь видишь хорошую компанию? Одни какие-то прости господи…

– Молчать, господа офицеры! – перебил его Весник и захохотал. – И чем, собственно, тебе компания не подходит? Смотри, какие девушки! А юноши какие!

– Юноши – это особенно актуально, – подтвердил Родионов. – Кстати, вон ту тетку в прическе я первый раз вижу. Она была раньше или не была?

Весник пожал плечами.

– Я узнаю, – пообещала Маша. – Я ее видела с Мирославой, но не поняла, кто это.

Уже можно было не караулить, что именно скажет Родионов, и не бояться, что это будет что-то непоправимое, разговор ушел в другое русло.

Веселовский улыбнулся ей с пониманием, и подмигнул, и глаза поднял к небу, зеленые, какие только и могут быть в романе у героя-любовника, не глаза, а наказание, казнь египетская.

И Маша улыбнулась ему в ответ и отошла от них.

Краем уха она все время слышала вопли своего сына на лужайке и ответные вопли сына олигарха и волновалась, что Мирослава Цуганг-Степченко или ее верный Нестор каким-нибудь образом… навредят им, прогонят их или обругают, и помнила, что нужно бы спуститься на лужайку и приказать детям, чтобы не слишком орали и носились, тем более когда в поле зрения нет всесильной Катерины Кольцовой!

У кого бы спросить про даму «в прическе», как определил ее Родионов, и, собственно говоря, почему ее им не представили? Или всем положено и так знать, кто она такая?!

Спрошу у продюсера, решила Маша. Он сегодня был очень мил, особенно когда я неслась с лестницы. Даже не указал мне, где именно место прислуги, когда господа находятся на приеме в приличном доме!

Парочка знаменитых актеров все миловалась у стола, и на ходу Маша быстро прикинула, как ей обойти их, спереди или сзади. Вряд ли они обратят на нее внимание, но лишний раз вступать в переговоры с Лидой ей не хотелось. Она заложила вираж, отмахнулась от официанта, который разлетелся предложить ей напитки, и оказалась за спинами знаменитостей.

Спины их, как и лица, были очень красивы.

У них была, если верить газетам, какая-то потрясающая история любви. То ли он спас ее от злодея, то ли она вырвала его из лап бабы-яги, нечто очень романтическое. Они были прекрасны совершенно по-голливудски, и история их была совершенно голливудской, и поэтому Маша в нее не слишком верила.

Кроме того, она никогда не понимала мужчин, которые женятся на красотках, и очень огорчалась, потому что думала, что не понимает от зависти.

Оттого, что сама ну абсолютно не тянет на красотку! Ей казалось, что они все одинаковы – найдите пять отличий! Сама она, как правило, могла найти только два – цвет и длину волос. Все остальное было удручающе одинаковым, и она точно знала, что если завтра на другом приеме увидит жену Андрея Поклонного в другом наряде, то ни за что не вспомнит, кто это. А вот Катерину Кольцову узнает сразу же в многотысячной толпе.

И как это объяснить?..

– …он дал мне всего несколько дней срока, – услышала она и насторожила уши и притормозила возле парочки, – у меня времени совсем нет, а тут ты еще!..

– Если бы ты не был таким болваном, милый, – пропела Лида Поклонная и нежно провела мизинцем по губам супруга, – все бы обошлось.

Маша видела их в профиль, и даже в профиль было заметно, что нежный муж смотрит на женщину своей жизни с ненавистью, от которой у него даже зубы свело. Он и говорил с трудом.

Маша совсем остановилась, зашла за штору и уставилась в окно, чрезвычайно внимательно высматривая там что-то важное, как капитан судна, заметивший на горизонте черный пиратский флаг.

– Если бы ты не была такой сукой, – в тон ей ответил Андрей Поклонный, – все обошлось бы и без кровопролития. Но тебе же нужна кровь, кровь! Ты же, шлюха дешевая, без этого жить не можешь!

– Истерик.

– Сука.

– Вы подслушиваете? – вдруг громко спросил чей-то язвительный голос, и прямо перед ее носом возник продюсер Матвей Рессель со стаканом в руке. Он стоял на лужайке перед распахнутым французским окном и смотрел на нее не слишком приветливо.

Нет, не так.

Он стоял на лужайке перед распахнутым французским окном и смотрел злобно и подозрительно.

Супруги Поклонные оглянулись, и у красотки, как у тигрицы, зрачки стали поперек.

– Кто это? – спросил Андрей Поклонный брезгливо.

– Горничная какого-то писаки. Зачем он ее сюда притащил, уму непостижимо!..

– Я секретарь Аркадия Воздвиженского, – неизвестно зачем сказала совершенно пунцовая Маша Вепренцева. От невыносимого жара, которым горело все лицо, на глаза еще и слезы навернулись. Маша знала, что стоит ей только моргнуть, и они покатятся по щекам, поэтому она все время смотрела в разные стороны, только чтобы не моргать.

– А по-моему, вы журналистка и вынюхиваете сенсации, – твердо сказал Рессель. – Вот что, голубушка, никаких вам тут сенсаций не будет. Ясненько?

– Я не журналистка!

– А этот крендель с Первого канала, который к вам как к родной бросился? Он тоже не журналист и на Первом канале не работает, да?

Маша Вепренцева даже не сразу поняла, о ком речь.

– Да нет, вряд ли журналистка, – задумчиво произнес Андрей Поклонный, – не похожа.

– Она все вынюхивает, – выговорила Лида Поклонная с отвращением, – она все вынюхивает и везде шныряет. Дрянь!

Тут, видно, в игру включились какие-то силы, о которых Маша ничего не знала и еще даже не успела догадаться.

Андрей лениво поставил свой бокал на столик и сказал каким-то ненатуральным, измененным, театральным голосом:

– А мне она нравится. Очень милая девушка. Девушка, а девушка, как вас зовут? Федя?[4]4
  Искаженная цитата из фильма «Джентльмены удачи».


[Закрыть]

Матвей Рессель прямо с газона, переступив низкий подоконник, шагнул в комнату, задел штору, которая сухо затрещала, и с досадой выдернул ткань из-под ботинка.

– Значит, так, – начал он угрожающе, – никакая она не милая девушка, и мы с ней никаких дел иметь не можем. – Это, по всей видимости, относилось к Андрею. – Вы сейчас же исчезаете из нашего поля зрения и больше к нам не приближаетесь. Ясненько? – А это относилось к Маше.

Маша кивнула. Объясняться с ними было совершенно бесполезно. Они не стали бы ее слушать, а если бы и выслушали, все равно не поверили бы.

– Если я хоть в одном издании прочту про сегодняшнюю вечеринку, дорогая, я сам приеду и порежу тебя на продольные полоски, – на ухо ей интимно сказал Рессель. – Нет, лучше на поперечные. На поперечные полоски.