Читать книгу "Саквояж со светлым будущим"

– То есть ты хочешь сказать, что Нестор и есть этот самый Старопупков, который написал обе статейки?.

Маша торжествующе улыбнулась.

– Именно это я и хочу сказать. Он и есть журналистская крыса или шлюха, как там Лидочка выражалась. Засланный казачок. Да, а еще он мне сказал, что работает здесь совсем недавно! Я-то была уверена, что он такой… постоянно действующий мальчик на побегушках, а он как раз свежеиспеченный, понимаете?

Родионов кивнул.

Все это нисколько не приближало их к развязке драмы, однако на одну тайну стало меньше.

Вчера утром Родионову не было никакого дела до чьих-то тайн. Черт возьми, ему никогда не было дела до чужих тайн, ему вполне хватало своих, детективных!

– Нам надо пойти и поговорить с ним, – сказала Маша решительно.

– Зачем?!

– Затем, что Лида мне надоела. – И она прищурилась, как будто прицелилась. – Я не хочу больше слышать, что я шлюха, прислуга и прихвостень грязных писак. Я хочу, чтобы она при мне поколотила этого самого Нестора. Или вставила ему каблук в… одно уязвимое место.

Родионов развеселился:

– Ты кровожадная, да?

– Еще какая. И потом, меня сегодня очень напугал этот их продюсер. Как его там?

Она отлично помнила, что продюсера зовут Матвей Рессель, но, как и Родионов, который то и дело «забывал» имена своих бывших жен, называть его по имени не хотела.

– Как он тебя напугал?!

Она сердито махнула рукой и так же, как он недавно, в несколько приемов поднялась с дивана и одернула сзади пиджак, словно военнослужащий перед строем.

Родионов усмехнулся.

– Я была одна, он пришел и как-то так… угрожающе на меня надвинулся и стал что-то говорить о судебном преследовании и что у него большие связи, и о том, что, если эту статью написала я, он меня по судам затаскает. И еще про то, что Лида очень нервная и у них с Андреем прекрасная семья. А я только вчера слышала, как он с ней разговаривал! Если бы со мной так разговаривал мой муж, я бы его в тот же день взашей вытолкала…

Тут Родионов совершенно неожиданно для себя подумал, что у нее как пить дать должен был быть какой-то там муж, ведь у нее дети. И, по идее, должен быть довольно долго, потому что Сильвестру Иевлеву двенадцать, а Лере пять или шесть, значит, Маша была замужем долго, несколько лет.

Почему-то эта мысль ошеломила его, как если бы он узнал, что до того, как поступить на место его секретарши, она работала папой римским.

– А как с тобой разговаривал твой муж?

– Кто? – удивилась Маша и перестала одергивать пиджак. – Кто со мной разговаривал?

– Твой муж, кто, кто!.. Ты сказала, что если бы он с тобой разговаривал, как Поклонный, ты бы его взашей вытолкала!

– Ну да.

– А как муж с тобой разговаривал? Не так?

Она посмотрела на него.

Ей не хотелось рассказывать.

Все это было ее личным делом, огороженной территорией, над которой висела табличка «Посторонним В.», и никто не заходил туда уже давно. Собственно, никогда не заходил.

Конечно, она влюблена в своего шефа, но вдруг оказалось, что влюблена как-то немножко кособоко, неправильно, потому что ей решительно не хотелось пускать его в свою «личную жизнь», туда, где «Посторонним В.», потому что она понятия не имела, как он поведет себя там!

– Ну, – поторопил Родионов, не любивший затяжных пауз. – Что происходит? Почему ты молчишь?

Она знала за ним такое. Задав вопрос, каким бы этот вопрос ни был, он безмятежно ожидал ответа и продолжал приставать, даже если она явно не хотела отвечать или не знала, что ответить. Никаких тонкостей он знать не желал. Он задавал вопрос и не мытьем так катаньем добивался ответа.

– Я… не молчу, Дмитрий Андреевич. Я думаю.

– О муже? – Родионов не замечал никакого ее смятения. Или делал вид, что не замечает.

Маша Вепренцева помолчала, а потом печально посмотрела на него. Достала из кармана мобильник – все-таки он был в кармане! – протерла панель и аккуратно уложила обратно в карман.

– Не было у меня никакого мужа, Дмитрий Андреевич.

– Как?! – совершенно искренне поразился великий писатель-детективщик. – А кто же у тебя… был?

Маша усмехнулась странной усмешкой.

– А дети? – продолжал недоумевать детективщик. – Дети откуда?! Ах да!.. Прошу прощения. Можно же и того… без мужа…

Он продолжал бормотать так некоторое время, и Маша наконец развеселилась – видимо, писатель и знаток человеческих душ никак не мог допустить, что дети могут появиться каким-то окольным путем, а не только в законном браке!

Она вздохнула, выдохнула и решилась, хотя несколько раз повторила себе с привычным чувством некой оскорбленной гордости, что ему нет и не может быть дела до ее семейных проблем.

В конце концов, она ни в чем не виновата! И не за что ей перед ним оправдываться, да и место для разговора выбрано не самое подходящее!..

– Дмитрий Андреевич, Сильвестр и Лера – дети моей сестры.

Кажется, он ничего не понял.

– Что это ты придумала?!

– Я не придумала, Дмитрий Андреевич.

– Как?!

Тут она разозлилась.

– Да так! Ничего особенного в этом нет! И не делайте таких страшных глаз, пожалуйста. Сплошь и рядом люди бросают своих детей! Вы что? Не знаете?

– Нет, я знаю, – сказал он растерянно. – Знаю, конечно. Но как-то я никогда не думал, что…

– А зачем вам об этом думать?! – спросила она запальчиво. – Это совершенно не ваше дело.

– Да как не мое-то?! Как раз мое!

Кажется, Маша едва удержалась от того, чтобы спросить, когда это стало его делом, и он почувствовал, что она удержалась.

– Маш, может, ты мне что-нибудь объяснишь?

Она опять достала телефон и опять протерла панель.

– Да что рассказывать, Дмитрий Андреевич? Нечего рассказывать. Моя сестра родила Сильвестра, когда ей было шестнадцать лет. Только-только исполнилось. И она оставила его в роддоме, не захотела брать. Ну, а мы с мамой взяли. Папа к тому времени уже умер, а у мамы на работе было сокращение, и денег им совсем не платили, а с сестрой и того хуже. Она нигде не работала и учиться не желала. Ей все… развлечений хотелось, а денег на них не было. Да и еды в магазинах не было. Помните начало девяностых?

Дмитрий Родионов промычал что-то невразумительное, что должно было означать, что он помнит.

В начале девяностых у него только-только начинался бизнес, очень успешно начинался, между прочим. Он торговал компьютерами, деньги получал черным налом и купил себе лимузин, кажется краденый. Он ужинал исключительно в дорогих ресторанах, которых тогда в Москве было раз-два и обчелся, и покупал барахло только в «Ирландском доме», который впоследствии благополучно разорился. Деньги он перестал считать после того, как понял, что они вообще не кончаются, и еще из того времени ему запомнилось, что тогдашняя его жена на левой руке носила золотые часы «Картье» – его подарок, а на правой несколько гремящих пластмассовых браслетов. Тогда пластмассовые браслеты в Москве были в моде.

– Ну вот. А мне было семнадцать, только-только стукнуло, у нас всего год разницы. И мы с мамой решили Сильвестра забрать. И забрали. Сильвестром мы его назвали, а Элла зачем-то записала его на фамилию того типа, от которого она родила, ну, а раз Иевлев, мы решили, что пусть уж будет Сильвестр, как в «России молодой». А Элла на Север уехала, на заработки вроде бы, и мы о ней года… три, наверное, вообще ничего не знали.

– И… что?

– Ничего. – Она пожала плечами. – Я работала, а мама растила Сильвестра. Я хорошо зарабатывала, правда, вкалывать приходилось много. Мы в Троицком жили, в электричках холодно, окна выбиты, и ходили они кое-как, без расписания. Я однажды даже в обезьяннике ночевала, представляете?

– Почему?

– Да нипочему. На электричку опоздала, вокзал на ночь закрывали, ну, я и пошла в дежурную часть, попросилась посидеть. Они пустили. Даже чаю мне дали. Хорошие ребята попались.

– Хорошие, – согласился Родионов. – Очень хорошие ребята.

– Сильвестру мы ничего не говорили, потому что не знали, что с Эллой, где она, появится ли… Она появилась, но уже с Лерой. Оставила ее нам и уехала.

– Как?! – поразился Родионов. – Опять?!

– Опять, – согласилась Маша. – И слава богу, что оставила, – добавила она торопливо, – не приведи господи, если бы в детдом отдала.

– Но позвольте! – вдруг возмутился Родионов. – А если она тебе еще десяток привезет? Ты всех возьмешь?!

Маша исподлобья посмотрела на него.

– Поня-атно, – протянул Родионов. – Поня-атно.

– После Лерки мы переехали из Троицкого в Москву. У нас была большая квартира, которую папе когда-то дали. Мы ее поменяли на две, у мамы однокомнатная, а у нас… двушка.

– Зачем вы переехали?

– Потому что она стала нас шантажировать.

– Кто?!

– Элла. Моя сестра.

– Как?! Чем?!

Маша пожала плечами.

– Тем, что заберет детей. Мы не можем ей их отдать.

Родионов смотрел на нее во все глаза.

– Но она все равно нас нашла. И время от времени приезжает, и я даю ей деньги. Всегда. И не надо, – она повысила голос и теперь почти кричала, – и не надо говорить мне, что все это неправильно и глупо! Я даже слышать не могу, что она отберет у меня Сильвестра и Леру!

– А она… имеет на это право?

– Я не знаю ничего о правах, – сказала Маша с неожиданным отчаянием. – Ну зачем вы ко мне пристали, Дмитрий Андреевич?!

– Я пристал, потому что хочу знать!

– Зачем?! Ну зачем вам знать!

Тут он сказал первое, что пришло ему в голову и что укладывалось в давным-давно выбранную им линию поведения:

– Потому что ты на меня работаешь, а я не хочу никаких проблем.

– У вас не будет никаких проблем.

– Я хочу быть в этом уверен.

– Поклясться честью?

– Маша, – сказал он угрожающим тоном, – я хочу знать!

– По документам, конечно, она не имеет на них никаких прав. Я их усыновила. Обоих. Хотя это было трудно, и денег много стоило, но нам одна женщина помогла из социальной защиты. Кажется, она понимала, что им лучше с нами, чем в детдоме.

– Умная, видно, – одобрил Родионов.

– Так что с документами все в порядке, но Элла… – Маша Вепренцева всхлипнула и сердито вытерла глаза. – У нее… такие…

– Какие?

– У нее вечно какие-то мужики, которых я боюсь! Мы боимся, – поправилась она и опять вытерла ладонью глаза. – Однажды я не дала денег, и они утащили Лерку. Прямо из коляски утащили, когда мама с ней гуляла, представляете? У мамы с сердцем плохо стало, она потом в больнице долго лежала. Подлетели какие-то двое, выхватили Лерку и убежали, а мама осталась с пустой коляской. Господи, я не хочу об этом вспоминать! Не хочу, не могу я, Дмитрий Андреевич!

Они помолчали, глядя в разные стороны. Напоследок Маша еще раз всхлипнула и длинно вздохнула.

– Так это… она звонила нам домой, когда ты так перепугалась?! – внезапно осенило великого автора детективных романов. – Перед самым отъездом?

Маша посмотрела на него несчастными глазами.

– Я не знаю. Правда, не знаю, Дмитрий Андреевич. Тот голос был… мужской, и он говорил, чтобы вы не ездили в Киев, а уж потом… про детей… но я не знаю, простите меня!

– А это мог быть… кто-нибудь из ее… как это называется?

– Что?

– Хахалей, вот что, – сердито договорил Родионов. – Мог быть?

Совершенно несчастная Маша пожала плечами.

– Наверное, мог, Дмитрий Андреевич, но вряд ли. Никто не знает, что я работаю на вас. То есть с вами. Ну, кроме детей и мамы, разумеется.

– И нашего издательства, – подсказал Родионов. – И журналистов, конечно. Ну, и еще персонала двух десятков ресторанов, где мы бываем вместе, сотрудников «Останкина», посетителей книжных магазинов, где мы автографы даем. И так, пяток регионов, вроде Киева, где мы на гастролях. Да? Или нет?

– Да, – согласилась Маша. – И еще… я вам не сказала…

– Что?

Она расправила плечи и отчеканила решительно:

– Накануне отъезда она приходила. Элла приходила, опять с мужиком.

– Ах, вот что! Я помню, – любезно согласился Родионов. – Ты была в истерике и Леру отвезла к Юле Марковой. И все говорила, что ничего не можешь мне объяснить. Пока я все правильно помню?

– Совершенно правильно, Дмитрий Андреевич.

– Я уверен, что правильно, Марья Петровна.

Похоже, только тишина чувствовала себя вольготно в этой комнате, заставленной тяжелой кабинетной мебелью. Людям в ней было неудобно и стеснительно, как будто чужие мужчина и женщина неожиданно оказались вместе… в бане.

– Я не хотела втягивать вас в свои проблемы, правда. Вы мне… верите?

– Верю.

И они опять замолчали.

– Вы меня теперь уволите?

– Уволю, – согласился Дмитрий Андреевич. – Для этого только нужно вернуться в Москву.

Она не хотела спрашивать, но все-таки спросила. Нельзя же, черт возьми, всегда быть сдержанной и умной женщиной!

– А в Москве вы меня уволите?

Он никогда не говорил ничего подобного и вообще старался глупостей не говорить, но тут все-таки сказал:

– Посмотрим на твое поведение.

Зачем-то Родионов опять сел на диван и потер шею, как после долгой работы. И снова закурил.

– Значит, так, – произнес писатель Воздвиженский, покурив некоторое время. – Неизвестно, кто звонил нам с угрозами. Это мог быть кто-то из приятелей твоей сестры, а мог и не быть, потому что непонятно, зачем ему или этой твоей… как бишь ее?.. Салли?

– Элла.

– …зачем твоей Элле нужно, чтобы мы не ездили в Киев.

– Чтобы вы не ездили в Киев.

– Хорошо, я. И непонятно, на самом деле, откуда твои сородичи могли узнать о поездке.

– Они не сородичи!

– Ну хорошо, хорошо. Значит, накануне нашего отъезда сестра к тебе приходила и требовала денег. Кстати, ты дала?

Маша Вепренцева кивнула.

– Ладно, – сказал Родионов решительно. – С этим самым шантажом мы разберемся в Москве, на свежую голову. А сейчас нам нужно понять, кто прикончил Головко, пока он не прикончил тебя, любознательная ты моя. Если Нестор журналист и собиратель сенсаций, значит, информацию про развод в прессу сдал именно он. Нужно понять, почему это приводит в такой ужас Лиду Поклонную и не замешан ли тут старший Головко, которого зарезали.

– А младший вчера поссорился со своей сильфидой, – подхватила Маша. – Причем серьезно поссорился, она сегодня даже к завтраку не вышла, ее никто не видел.

– Может, ее тоже зарезали? – пошутил Родионов и, взглянув на Машино лицо, понял, что пошутил неудачно.

– И Весник, – подхватила Маша. – Я так и не поняла, зачем он полетел с нами.

Тут Родионов вдруг вспомнил. Он же слышал разговор, когда телефон подключил его к линии, по которой разговаривал Весник, и ничего хорошего не было в услышанном, и ему не хотелось рассказывать о нем Маше, потому что Весник был друг, а не враг, единственный, кроме них двоих, проверенный человек в этом странном доме. И, рассказывая – Родионов все-таки решился, – он все время чувствовал себя предателем, как будто предает друга, и это было гадко, скверно, но ничего нельзя было поделать.

– Странно, – выслушав его, сказала Маша. – Очень странно. Выходит, у него здесь какая-то определенная цель, о которой мы ничего не знаем, правильно? И кто это на него должен был… выйти? Он же сказал – на меня еще никто не выходил, да?

– Ну да.

– Может, спросить у него? Просто спросить, а?

Родионов подумал немного и потушил сигарету.

– Так мы и сделаем. Пошли.

– Дмитрий Андреевич, почему вы кидаете бычки в вазу?

– Да потому что здесь нет пепельницы!

Родионов знал, что Маша терпеть не может, когда он сует окурки в цветочные горшки и кофейные чашки, и дома старался никогда этого не делать, потому что она немедленно кидалась убирать, и ему становилось стыдно. Вот и сейчас она подхватила со стола вазу, на плоском дне которой болтались два его окурка, и понеслась вокруг стола, выискивая мусорную корзину. Корзина нашлась далеко под столом, и Маша полезла под стол, пыхтела там некоторое время, а потом затихла.

– Маша?

– А!

– Маша, ты там навеки поселилась?!

Она вылезла из-под стола без всякой вазы, но с кучкой каких-то цветных обрывков, стиснутых в кулачке.

– Господи, что ты там опять нашла?! Что ты шаришь по чужим помойкам уже второй день!

– Не знаю, – сказала она. – Кажется, это фотография.

Она снова нырнула под стол и вытащила на свет божий корзину – обыкновенную кабинетную корзину, сплетенную из тонкой проволочной сетки, абсолютно пустую. Несмотря на то, что она была пуста, Маша перевернула ее и потрясла, а потом посмотрела на то место, куда, по ее мнению, должны были высыпаться невидимые вещественные доказательства.

Родионов подошел и присел на корточки рядом с ней.

Разноцветные кусочки, не слишком мелкие, и впрямь были похожи на разорванную фотографию, глянцевые, блестящие.

– Кто-то рвал здесь фотографии? – вывернув шею, Маша посмотрела на него. – Бросал под стол?

Родионов пожал плечами.

Чем дальше в лес, подумалось ему, тем больше дров.

Нет, не так.

Чем дальше в лес, тем яснее пень, так будет по-современному.

Он вытряхнул у нее из ладони обрывки и разложил их на ковре, цветной стороной вверх. Маша дышала у него за плечом.

– Надо спросить у горничной, во сколько она убирается. Или у них не одна горничная?

– Наверняка целый штат, – задумчиво сказал Родионов. – Вот это вроде верх, да? Край ровный. Или низ?

– Нет, вот это верх, а это низ. Нога вроде бы, да?

– Что я делаю, что творю? – тоном старухи Пельтцер жалобно спросил сам у себя Родионов. – Вот этот подходит, или у меня галлюцинации?

– Нет, – живо отозвалась Маша, – никаких галлюцинаций, все правильно, Дмитрий Андреевич.

Картинка сложилась довольно быстро.

Это была фотография Стаса Головко. Та самая, где он сидел на диване, поджав под себя ноги, а перед ним на столе сияла белая лилия или что-то в этом духе. Впрочем, разобрать было трудно, потому что прямо на лилию пришлась рваная белая полоса.

Горничную они нашли в комнате Родионова.

Окна были распахнуты, в ванной лилась-шумела вода, горничная взбивала подушки и пела: «Черный бумер, черный бумер под окном катается, черный бумер, черный бумер девкам очень нравится!»

Завидев парочку, она засуетилась и стала отступать, странно повиливая задом и приседая – должно быть, эстетка Мирослава Цуганг-Степченко таким образом научила ее демонстрировать любезность.

– Во сколько вы убираетесь на первом этаже? – выпалил Родионов с ходу, и девушка выпучила на него глаза и разинула рот. Маша поняла, что нужно немедленно вмешаться, пока он не испортил всего дела.

– Простите нас, мы сейчас уйдем, – затараторила она, – и не будем вам мешать, честное слово!

– Та вы мне и не мешаете, – окончательно перепугалась горничная. – Я только вот постельку переменю и пойду, а туточки я ничего не трогала, только пыль смахнула и…

– Вы не беспокойтесь, – с удвоенной силой зачастила Маша Вепренцева, – мы просто так, на секундочку зашли. Мы спросить хотели. Вот Дмитрий Андреевич вчера в кабинете… ну, который на первом этаже, где такая мебель зеленая, кожаная, знаете?

Горничная покачала головой. Вид у нее был обалделый.

– Ну, на первом этаже, третья дверь по правую руку. Там еще сова такая на камине!

– Сова? – переспросил детективный автор, который в силу своего профессионализма всегда подмечал детали и очень этим гордился. – На камине?

– Та цэ нэ кабинэт, – пропела горничная. – Цэ курытельная!

– Да-да-да! – обрадовалась Маша. – В курительной, именно в курительной он вчера позабыл… визитную карточку с одним важным телефоном.

– Як же ж он в курытельной позабув телефон, когда там никакого телефона не було!

– Да не телефон, а маленькую такую бумажку с телефонным номером! Ма-аленькую! – И Маша Вепренцева показала пальцами, насколько мала была бумажка.

Родионов и бумерная девушка проследили за ее пальцами, а потом снова уставились на нее.

– Вы не находили?

– Хде?

– Да в курительной!

– Та не, ничого я не находила, бо там и не було ничого!

– Точно не было?

– Та я николи чужого не возьму, бо Мирослава Макаровна сразу казала…

– А во сколько вы убираетесь?

– Хде?

Маша чуть не заплакала, а вместе с ней и Родионов, и вместе с ними и горничная, которая решила, что ее облыжно обвиняют в воровстве.

– В курительной! Где же еще? – Маша сильно выдохнула и решила, что брать надо только лаской. Исключительно лаской. Поэтому она сделала светское лицо, подобное лицу Лиды Поклонной, подошла и взяла горничную за руку.

Та уперлась и руку не давала, и получалось, что Маша тянет ее, а горничная сопротивляется изо всех сил.

– Послушайте, как вас зовут?

– Мене?

– Да, как вас зовут?

– Га… Галей мене зовут, ну и шо такое?

– Галечка, дорогая, в котором часу вы убираетесь на первом этаже?

– Та как приду, так и убираюся.

– А во сколько вы приходите?

– Та у… утречком прихожу, а шо такое?!

– А сегодня убирались?

Галя вырвала руку и спрятала ее под передник.

– Та я каждый божий день, а шо такое?..

– И сегодня?

– И сегодни. С самого спозаранку. А шо я не пылесосю, так это потому, шо вчора пылесосила!..

Маша перевела дыхание.

– Вы пришли утром, убрались на первом этаже, подали завтрак и пошли на второй, так?

– Ни, не так, бо сниданок готовыт Марыся.

– Завтрак готовит Марыся, – зачем-то перевел подсунувшийся Родионов. – Она готовит, а вы убираетесь, да?

– Та шо я и кажу!

– И вы в курительной утром ничего не находили, да? Бумажек каких-нибудь?

– Та не було тама нияких бумажек! – обретая уверенность, заговорила горничная. – Усе було чыстенько, а шо я не пылесосю…

– Галя, – прочувствованно сказала Маша. – Огромное вам спасибо. Дим, у тебя есть деньги?

Родионов полез в бумажник, извлек купюру и сунул в направлении Галиного фартука. Горничная не стала отказываться, и купюра быстро исчезла.

– Галечка, спасибо вам большое.

– Нема за що! – весело ответила горничная, и когда они выходили в коридор, Галя уже весело пела: «Лелик, солнце, я тебя люблю, но замуж не пойду!»

«Хорошая девушка», – решила Маша.

– Значит, никаких бумажек в комнате не было, – сказала она задумчиво. – Значит, фотографию порвали и бросили уже после того, как Галя там убралась. Хоть она сегодня и не пылесосила!

– Это потому, что она вчера пылесосила! – энергично возразил Родионов. – Ты же слышала! А фотографии никакой не было, если эта Галя в сознании находилась, конечно, когда убиралась.

– Да бросьте вы, Дмитрий Андреевич! Конечно, в сознании. Просто мы ее перепугали, а она, наверное, место боится потерять! А ну как мы там кольцо с бриллиантами забыли и теперь все на нее свалим! Что скажет Мирослава Макаровна?!

– Ох не знаю, – Родионов покрутил головой и засмеялся. – Даже подумать страшно, что она такое скажет!

– Вот именно. Нам надо найти Илью и поговорить с ним. Или сначала с Лидой Поклонной?

– Мне все равно, – вмиг помрачнев, сказал Родионов. – Хорошо бы еще с этим сыном Головко тоже поговорить. Может, он сам фотографию выбросил, потому что она ему не нравилась?

– Нет, Дмитрий Андреевич. Она ему нравилась.

– Откуда ты знаешь?

– Он вчера мне ее показывал.

– Зачем?!

– Хвастался. У него там целая пачка была, и все он с какими-то знаменитостями. И вот эта, – она кивнула на родионовский карман, в котором были обрывки. – По-моему, он вообще себе очень нравится!

– Или Лида порвала? – задумчиво продолжал Родионов. – Он же ее пугал чем-то?

– Откуда у Лиды его фотография?! И зачем ее рвать и бросать в корзину в какой-то совершенно нежилой комнате?! По-моему, вчера в эту комнату никто даже не заглянул. И я бы в нее не заглянула, но там было тихо, и можно было подумать.

Родионов сверху посмотрел на нее. Глаза у нее горели, короткие пряди темных волос торчали в разные стороны, и он неожиданно подумал, что такой она ему очень нравится.

Просто страшно нравится. Как мальчишке.

И еще Родионову очень понравилось, как она сказала ему «ты». Она сказала: «Дима, у тебя есть деньги?» И ему это очень понравилось.

– Ты хочешь сказать, что фотографию порвали и выбросили именно там, чтобы никто не нашел обрывки?

– Ну конечно! И если мы догадаемся, что там такого… опасного, на этой фотографии, мы поймем…

– Все, – с торжественной иронией заключил Родионов. – Как в романе Аркадия Воздвиженского, да?

– Не все, – возразила Маша, которой не понравилась его ирония, – но хоть что-то! А так… сплошные загадки, Дмитрий Андреевич.

– Это точно, Марья Петровна.

Она вдруг посмотрела на часы:

– Господи, хоть бы Сильвестр позвонил! Как они там? Где?

– Они в Киево-Печерской лавре, – охотно объяснил Родионов. – И если бы ты своего мальчика заперла в сейф и сдала в швейцарский депозитный банк, он был бы там в гораздо большей опасности, чем с семьей Тимофея Кольцова. Соображаешь?

– Я соображаю, но он обещал звонить и не звонит!

– Они наверняка в пещерах, – сказал Родионов. – Вряд ли оттуда можно дозвониться! И как это твоя Кольцова придумала забрать его с собой! Умница просто.

– Она не моя, – буркнула Маша. – Она личная, частная, неприкосновенная собственность Тимофея Ильича Кольцова. Он вчера такие гастроли перед ней закатывал!..

В голосе ее звучала неподдельная женская зависть, и Родионов вдруг подумал, что у нее, наверное, никогда не было мужчины, который «закатывал» бы перед ней «гастроли».

Откуда?! У нее были племянники – то есть дети, конечно, дети! – с семнадцати ее лет, и на племянников она работала, моталась на электричке в это самое Троицкое и даже в обезьяннике ночевала, где были хорошие парни, напоившие ее чаем!

И вдруг так ему захотелось сделать что-то такое, очень молодое, удалое, черт знает какое, чтобы она перестала так завистливо вздыхать по Тимофею Ильичу, чтобы поняла, что на свете есть много разных мужчин, и пусть не все они олигархи и политики – вот писатели есть, к примеру, которые тоже чего-то стоят!

Это была ужасная чепуха, и он понимал, что чепуха, но все-таки думал именно так, и довольно долго.

С лестницы они, не говоря друг другу ни слова, повернули в гостиную и через французское окно вышли на лужайку, где было тепло, и солнце припекало, и весело пахло розами и еще чем-то приятным, похоже, свежевыпеченными булками, и Маша повела носом – ей хотелось есть, потому что за завтраком она совсем ничего не съела, «из приличия».

Когда в доме происходит убийство, считается, что никто ничего не может есть, потому что «кусок не лезет в горло». Если лезет, то это свидетельствует о душевной черствости либо о причастности к кошмарному преступлению.

– Как я люблю май, – пробормотал рядом Родионов и потянулся, закинув руки за голову, потом охнул и перестал тянуться. – Лето впереди, и все такое!.. В Турцию поедем отдыхать?

– Когда, Дмитрий Андреевич?

– В августе, наверное. Я как раз книжку сдам.

– Как?! – тяжело поразилась бедная Маша, за два дня совершенно отвыкшая от своих секретарских обязанностей. – Как в августе?! Марков с ума сойдет! Он ждет ее самое большее недели через две, а никак не в августе!

Родионов засмеялся – так горячо она вступила в дело!

– Нет, не эту! Следующую.

– За три месяца не успеете, Дмитрий Андреевич.

– Успею.

– Не успеете. Пообещаете и не сдадите, а мне Валентин Петрович голову снимет!

– Ничего, он снимет, я приставлю. Подумаешь, твоя голова! Все-таки не моя!

Иногда он шутил именно так, и Маша пропускала такие его шутки мимо ушей.

За спиной послышались шаги, и появилась Мирослава. У нее был озабоченный вид – может, «чоловик» вместо «горилки з пэрцем» хватил керосину?..

– Доброго вам дня! Через час второй завтрак, так шо ласкаво просимо на каву з булкамы!

– Спасибо, Мирослава Макаровна!

– Встретите Олесю, передайте ей, что Стас ее ищет, бедный мальчик, потерявший отца! Ему нужна ее поддержка, а она куда-то запропала совсем! И про завтрак ей скажите, будьте ласкавы!

Сейчас она напоминала удрученную деревенскую тетку в своем нелепо-нарядном костюме, с платком, засунутым за обшлаг рукава, и ничего демонического не было в ней, и нельзя было даже подумать, что это именно она вчера никак не могла решить, стоит ли Машу сажать вместе со всеми за стол, «бо» она прислуга.

– Хорошо, Мирослава Макаровна!

– А город ведь так и не посмотрим, – проводив ее глазами, сказала Маша. – Сказочный город. Волшебный. Одна Андреевская церковь чего стоит. Или дом с химерами, который Городецкий построил!

– Кто такой Городецкий?

– Знаменитый киевский архитектор! – Кажется, она едва удержалась, чтобы не добавить «темнота» или что-то в этом роде. – Он построил в Киеве несколько домов, и этот самый знаменитый, с мордами, хоботами, горгульями и прочим. И еще я хотела в квартал за Театром Ивана Франко. Там как в Париже, и каштаны цветут, наверное!

– Я привезу тебя в Киев, – вдруг пообещал Родионов. – Будем три дня гулять и больше ничего не станем делать. Я даже роман писать не буду. Договорились?

Маша Вепренцева сбоку посмотрела на своего работодателя.

Что она могла ему ответить?

Да, договорились? Вези меня в Киев, гуляй со мной по улицам, пей со мной кофе в маленькой французской кофейне за углом улицы Михаила Грушевского?

Нет, не договорились? Потому что вам-то ничего не будет, а я, может быть, после всего этого просто-напросто умру, когда позвонит ваша очередная девушка и вы станете с ней разговаривать обыкновенным голосом, а потом возьмете машину и уедете на свидание? А мне нельзя умирать, у меня дети маленькие!

– Пойдемте погуляем, – вдруг предложила она. Просто так, потому что ей больше не хотелось думать, а хотелось погулять с ним по солнышку. – До стоянки и обратно. Это, между прочим, не так уж и близко.

Он покивал, соглашаясь, и они пошли в обход, чтобы не лезть через кусты, как Маша вчера, когда ее то и дело за этим занятием заставали разные люди.

Она шла и думала – что же здесь все-таки произошло? Что?

Не похоже на политическую драму или на то, что с кандидатом в президенты разделались конкуренты, хотя у Маши Вепренцевой не было никакого опыта по части разборок между политиками самого высокого ранга.

Она не видела Головко живым, а мертвым он был чудовищен – из него вытекло слишком много крови, и он был весь словно пустой, и это было очень страшно. Маша понятия не имела, что должна чувствовать его жена, а ведь она видела его! За ней прибежали, когда труп нашли, и она видела!

Родионов рядом пробормотал:

– Красота! – и закурил.

Сигаретный дым, какой-то очень московский, офисный, зимний, что ли, моментально заглушил запах травы, цветов и близкой воды, «Днипро»-то совсем рядом, в другой стороне, под обрывом.

Кажется, здесь это называется круча. Или круча – это что-то совсем другое?

Маша помахала перед носом рукой, разгоняя дым.

Весник непонятно разговаривал по телефону.

Лида Поклонная непонятно о чем разговаривала в кустах со Стасом Головко.

Олеся неизвестно из-за чего поссорилась с ним.

Неизвестно кто и неизвестно зачем порвал и выбросил фотографию того же Стаса на диване – в куртуазной обстановке и при халате! Что там было такого, из-за чего следовало рвать эту самую фотографию?!

Неизвестно кто пригласил на дачу Веселовского – каждый раз непонятное происходит с разными людьми, и имеет ли это значение? Или никакого не имеет?

А нож, странные разговоры, неестественный Лидин страх, что о статье в газете с голыми тетками на обложке узнает ее муж? Или величайший актер современности привык доверять именно таким газетам? С тетками?