Читать книгу "Саквояж со светлым будущим"

Она вскочила и забежала за кресло.

– Так, в чем дело? Нам завтра лететь, а ты такие… фортели выкидываешь!

– Я не полечу, Дмитрий Андреевич. Я не могу.

Тут он заметил, что у нее какое-то странное лицо, как маска. И еще сбоку какая-то полоса, то ли желтая, то ли красная, не зря она села спиной к свету, как в детективе!

Родионов взял ее рукой за подбородок, повернул к свету и все увидел, хотя в следующую секунду она вырвалась. У нее стали злые и несчастные глаза.

– Ты что? Подралась? – спросил Родионов первое, что пришло ему в голову, потому что он сам по-дрался. Вот совпадение какое! – И с кем?

– Я ни с кем не дралась, Дмитрий Андреевич. Но у меня… проблемы, и ехать я никуда не могу.

– Маша, что случилось?! Тебя что, вчера в КПЗ забрали? Били? Издевались?

– Никто надо мной не издевался и не бил, Дмитрий Андреевич. Мне нужно… уладить свои дела. Я вас отвезу сегодня на НТВ и завтра на самолет, но сама лететь не могу.

Родионов подумал и ляпнул:

– Я тебя уволю.

– Нет, – быстро сказала Маша Вепренцева. – Не надо меня увольнять!

– Тогда объясни мне толком, в чем дело, и все! Я не могу тут… антимонии разводить, у меня дел по горло! Марков меня вчера, как лягушку, препарировал, потому что я книжку не сдал, и еще ты мне тут нервы треплешь! Говори быстро, ну! И царапина откуда?! С самосвала упала? Тормозила головой?

Маша засопела, отвернулась, и Родионов решил, что она сейчас заплачет. Что он станет делать, если она заплачет?! Она не должна плакать, потому что он совершенно не знает, что ему делать с ней, плачущей! Он тогда тоже раскиснет, а он не должен и не может раскисать, потому что у него роман, сроки, командировка и всякое такое! И вообще он равнодушный!.. И еще подруга Люда вчера вечером вывела его из состояния душевного равновесия! А теперь и Маша, от которой он не ждал никакого подвоха, пытается уничтожить остатки его покоя! А покой, между прочим, необходим для работы!

– Дмитрий Андреевич, простите, что я вас так подвожу, но… я должна остаться в Москве.

– Зачем?! И как ты можешь остаться, если у нас… у тебя в Киеве работа?! Ты же не на прогулку едешь!

– Дмитрий Андреевич…

– Говори быстро, в чем дело!

Она заплакала и закрыла руками лицо. Наверное, с той стороны, где была длинная воспаленная царапина, ей стало больно, потому что она отдернула ладонь.

– Это мои… семейные проблемы. Это… не имеет отношения к вам.

Родионов замычал сквозь стиснутые зубы.

– Тебя чего, мама в угол наказала? Или розгами секла? Почему морда вся расцарапана?

Она молчала и плакала.

– Хорошо, – отрезал Родионов. – Отлично. Можешь идти, ты свободна.

Маша перестала плакать и посмотрела на него внимательно:

– В каком смысле свободна?

– Абсолютно во всех, – уверил ее великий писатель, – на НТВ я съезжу сам. Веснику только позвони, скажи, что ты не летишь. Встретимся после командировки. Постарайся за это время прийти в себя.

– Хорошо, – тихо сказала Маша Вепренцева.

Родионов вернулся за стол, дернул «мышь» и уставился в монитор.

– Да, – как будто вспомнил он, приготовляясь ударно печатать, – свой билет тебе придется переоформить, но я думаю, что это быстро. Или Табакову попроси, она же билетами занимается!

– Как… переоформить, Дмитрий Андреевич?

– На другое имя. Раз ты не летишь, я подругу с собой возьму. Подожди, я ей позвоню, спрошу паспортные данные. Или нет, ты ей сама позвони. Где моя записная книжка?..

Это был чистой воды блеф, но он отлично сработал. Неизвестно, поверила ли Маша, но она тут же сказала:

– Нет.

Чего-то в этом роде писатель Воздвиженский и ожидал. Он все про нее знал.

– Что нет? – спросил Родионов участливо. – Ты не знаешь, где моя книжка?

– Дмитрий Андреевич, я не хочу вам рассказывать, потому что это… просто семейное дело.

– Семейное дело с криминалом? – сухо поинтересовался Родионов и кивнул на ее щеку. – В процессе этого дела тебя били?

Она тоскливо посмотрела в окно, за которым было радостно, солнечно, весело, как бывает только в мае, когда все впереди.

«Да уж, – подумал Дмитрий Андреевич, – вот беда. Еще, боже избави, придется мне ее делами заниматься, а я не умею. И не хочу!»

– Хорошо, – произнес он, раздражаясь. – Если ты не хочешь говорить, тогда просто скажи, что нужно сделать, чтобы ты поехала со мной. Я все сделаю, и ты поедешь. Только не думай, пожалуйста, что я… такой благородный. Просто мне без тебя неудобно. Очень.

Маша опять села в григорьевское кресло, и лицо у нее приняло сразу несколько выражений, как будто на это самое лицо вдруг опрокинули кувшин с разными чувствами. Кажется, был такой кувшин в греческой мифологии. Или не кувшин, а ящик. И не с чувствами, а с болезнями и несчастьями.

– Мне нужно быстро увезти из Москвы детей.

Родионов насторожился.

– Тебе опять… звонили?

– Нет!

– Не звонили?

– Дмитрий Андреевич, это никак не связано с тем звонком, клянусь вам! Это… совсем другое дело, но мне правда нужно!

– Да что такое случилось-то?! – заорал Родионов. – Почему второй день подряд мы должны заниматься твоими детьми?!

– Вчера звонили и угрожали моим детям, если вы поедете в Киев! И все! То, что мне их нужно увезти, с Киевом никак не связано!

– Дьявол!

Оба замолчали и молчали довольно долго, изредка посматривая друга на друга.

– А дочери твоей сколько лет? – вдруг спросил Родионов.

– Пя… то есть шесть. Лерке шесть, конечно же.

– Молодая еще, – оценил великий писатель.

Маша Вепренцева кивнула.

– А муж? Может, ты его привлечешь к участию в эпопее?

– Нет! И его… вообще нет и… не было никогда.

Родионов поднял брови:

– Непорочное зачатие?

Маша пропустила богохульную и неуместную шуточку мимо ушей.

– Хорошо. А что, если мы твоего Сильвестра возьмем с собой в Киев, а молодую девушку ты куда-нибудь временно пристроишь? Ну, хоть жене Маркова!

– Кому?! – оторопело спросила Маша Вепренцева.

– Юле Марковой, – терпеливо объяснил великий. – Ты же с ней знакома!

– Знакома, но не настолько, чтобы она брала моих детей на временное содержание!

– Зато я знаком достаточно! Она изумительная женщина, и у нее своих двое. Старшая большая совсем, а младшая еще маленькая, вроде твоей. У них на даче охрана, в машине охрана, на озере охрана, и вообще жизнь организована хорошо, не то что у нас.

Это был увесистый камень в Машин огород, который просвистел впустую, Маша его даже не заметила.

– Ну что? Я звоню Юле?

От целого кувшина чувств осталось одно смятение, и Маша немедленно в него нырнула.

Отдать Лерку Юле Марковой, жене владельца самого крупного и знаменитого в России издательства?! А самой в это время лететь в деловую командировку с другим ребенком?! Продолжать «игру втроем», начатую вчера в пиар-службе?! Вовлечь начальника в свою семейную жизнь уже окончательно и бесповоротно?! Заставить его разбираться с ее проблемами?!

– Не-ет, – протянула она, – нет, Дмитрий Андреевич, это же совсем неудобно!

– Я не знаю, насколько это неудобно, потому что я вообще не знаю никаких подробностей, – сказал он язвительно. – Ты же мне ничего не объяснила!

– Я не могу…

– Вот именно. Я предлагаю тебе вариант решения вопроса. Если он тебе не подходит, оставайся в Москве и меняй свой билет. Я тебе уже говорил.

Они посмотрели друг на друга.

Аркадий Воздвиженский был чертовски наблюдателен, когда имел дело с посторонними людьми. Он замечал все – сигареты, галстуки, манеру говорить по телефону, курить или облизывать губы. Он знал, кто и как садится в машину, кто как ест, кто сколько пьет, и все это шло в дело, безостановочно, постоянно, недаром он писал свои истории так давно и столь успешно. Он все умел замечать, но только в том случае, когда дело не касалось его лично. Вот здесь он становился слепым, как крот.

А не посчитать ли нам, господа состоятельные кроты?

Ну что ж! Посчитаем!

Раз – он понятия не имел, что Маша в него влюблена.

Два – он думал, что она просто такой хороший работник и вообще толковая девушка, как называл всех тридцатилетних дам великий классик английской литературы Джон Голсуорси.

Три – он везде таскал ее за собой и был уверен, что Маша так восторженно на это соглашается просто потому, что ей нравятся работа и мир, который открывается перед ее глазами благодаря ему.

Четыре – он ходил с ней на балы и банкеты, и ему в голову не приходило, что окружающие могут относиться к ним как к «паре», и он неустанно осуществлял поиск новых девиц для личного пользования и знать не знал, что эти его поиски для нее мучительны, как самые изощренные пытки.

Пять – он считал ее ревность отчасти профессиональной, отчасти карьерной, ну, вроде того, что она боится, как бы не появился кто-то третий, кто вдруг оттеснит от нее шефа, и все. Все!

Вот сколько всего насчитали господа состоятельные кроты!

Маша Вепренцева не допустит, чтобы с ним летела «другая», и именно из своих карьерных соображений, так ему казалось.

Впрочем, люди всегда слышат не то, что им говорят, и видят не то, что им показывают, а то, что им удобнее или приятнее видеть или слышать!

Показывают, к примеру, бандитов. Да не тех, которые когда-то скакали по Шервудскому лесу, а вполне реальных, которые нынче скачут в «Лендкрузерах» между казино «Метелица» и казино «Голден Пэлэс». Показывают бандитов, а зрители видят чудесных молодых людей в чудесных автомобилях и в окружении чудесных красоток. Молодые люди любят детей и собак, родителей любят и жен, несправедливость мира приводит их в негодование, и благородная борьба парней за хорошую жизнь кажется как раз робингудовской, и в конце все плачут, потому что злые и продажные люди убивают их, светлых и благородных. И уже никто не слышит режиссера, который пытается объяснить собравшимся, что он имел в виду совсем не это, что он хотел продемонстрировать миру губительность насилия и беззакония, что вся внешняя красота жизни героев – это миф, блеф, утренний туман, а впереди только опустошение и гибель. Да и уверения эти кажутся по меньшей мере странными, и зрители как будто снисходительно похлопывают режиссера по плечу: ладно, ладно, мы все понимаем, не маленькие! Они же чудесные парни, особенно вот этот, который в следующем фильме уже играет Христа, и перевоплощение это загадочно, странно, немыслимо, но у кинематографа свои законы!

– Ну что? – спросил искуситель Родионов. – Звонить Юле или нет?

И Маша Вепренцева согласилась.

Конечно, звонить. Она не может остаться, и ей даже подумать страшно, что ее шеф полетит в командировку не с ней, а с подругой.

Она сдаст Лерку Юле – если та согласится, – купит билет Сильвестру, и как-нибудь все обойдется.

Только как?! Как?!

Беда пришла с той стороны, про которую Маша совсем забыла, и по сравнению с тем гадким телефонным звонком оказалась настоящей катастрофой, и тревога, которую невозможно было унять, накрыла ее с головой.

Она все думала: «Что мне теперь делать?» Маша думала так в метро, когда ехала на работу. Думала, когда варила кофе, думала, когда разговаривала с Родионовым.

«Что мне теперь делать?»

Да, да, сейчас она их спасет, обезопасит, а потом? Что они все станут делать потом, когда неизбежно придется возвращаться?!

Она останавливала себя, потому что точно знала, что все равно ничего не придумает, и начинала думать сначала, и это было мучительно и трудно.

В конце дня с извинениями, книксенами, приседаниями и лепетанием благодарственных слов она отвезла Леру на дачу Марковых, где ее приняла немного недоумевающая Юля, впрочем, вполне доброжелательная. Лерку тут же увели в дом, и она, как образцовый детсадовский ребенок, сразу пошла туда и даже оглянулась и помахала ладошкой, все еще пухлой, все еще младенческой, и Маша чуть не зарыдала, словно прощалась с ней навсегда.

Юля, удивившись еще больше, уверила ее, что с девочкой ничего не случится, и пригласила Машу на чашку чаю, и все это было так далеко от Машиной собственной жизни: устроенный и давно налаженный быт, ухоженный яблоневый сад, газоны, большая добродушная собака, которая, прислушиваясь к их разговору, задрала и смешно наставила одно ухо.

А на следующее утро они улетели в Киев – мрачный Родионов, похохатывающий Весник, подавленная Маша и ликующий Сильвестр Иевлев, которого взяли в «большое путешествие».

Если бы Маша Вепренцева знала, что ждет их в этом самом путешествии, она заперла бы своего сына на замок в квартире, где летом всегда было жарко, а зимой холодно.

Но она не знала и только десять раз повторила сыну, чтобы он «вел себя прилично»!

Комната оказалась огромной – зал, а не комната! – и в ней было как-то слишком «ампирно», как на ухо Маше заметил Родионов. Позолота на потолке, позолота на штофных обоях, на резных спинках стульев, на рамах внушительных картин. Ничего, кроме внушительности, картины не отображали, и художников, чьими фамилиями они были подписаны, Маша не знала.

Один попался смешной. Его звали Григорий Пробей-Голова.

Маша долго рассматривала его картину, прислушиваясь к голосам, которые то нарастали, то утихали у нее за спиной. Народу было много, и все сплошь – местные и столичные знаменитости. Картина висела на стене полукруглой веранды, примыкающей к залу.

Григорий же Пробей-Голова отобразил на своем полотне белостенную хату с подсолнухами и мальвами в палисаднике. На лавочке перед хатой стояли горшки и крынки, пузатые и вытянутые, покрытые чистыми марлицами и простоволосые, всякие. Картина Маше нравилась. Конечно, она была несколько… тяжеловата, но там было так много тягучего и теплого, как мед, солнца, так осязаемо была нагрета лавочка, так весело побелена хата, так живописны подсолнухи и мальвы, что в нее хотелось нырнуть. Сидеть на теплой лавочке, свесив босые пыльные ноги, жмуриться, слушать гудение пчел над ухом, лениво отмахиваться от мух, лузгать семечки, выковыривая их из улыбающейся подсолнуховой морды. И больше ничего, ну ничего не надо!..

– Да в том-то и дело, что я не знаю, – послышался вдруг громкий шепот. Маша посмотрела в сторону резной двери, возле которой висела сказочная картина. Шепот доносился оттуда. – Понятия не имею. Когда ее представляли, я не расслышала, но, по-моему, это прислуга. Да не знаю я!.. Вот как теперь быть?! За общий стол ее сажать или нет?.. Лидочка, как бы узнать, а? И главное, у него не спросишь, он же писатель, вдруг обидится!

Маша Вепренцева, сообразив, что речь идет о ней и именно про нее не знают – «прислуга» она или нет, покраснела до ушей, до корней волос. Картина с ухмыляющимся подсолнухом была забыта. Кровь вдруг с шумом ударила в барабанные перепонки, как морской прибой. Она и не знала, что кровь может так шуметь!

Нужно найти Сильвестра и уйти в свою комнату. Она не станет ничего объяснять, она быстро уйдет, и все.

Маша пощупала руками щеки. Шепот за дверью все продолжался, и ей хотелось дослушать из каких-то мазохистских, уничижительных соображений, но дослушать ей не дали.

– Как вам картина? – спросили за спиной, и Маша быстро обернулась. Позади нее стояла Катерина Дмитриевна Кольцова, жена олигарха и губернатора, и, говорят, даже будущего кандидата в российские президенты, которого Маша еще не видела. Про олигарха, как и кандидата в украинские президенты Головко, гостям было сказано, что «они заняты и будут только к ужину».

– По мне, так слишком много краски. А вам как?

– Мне нравится, – сказала Маша быстро. – Извините меня, Катерина Дмитриевна. Я должна найти своего сына.

– А что его искать? Ваш сын на лужайке за домом гоняет мяч вместе с нашим сыном, – безмятежно ответствовала Катерина. – Они там морс пьют. Я сама видела, как его понесли. Хотела побежать и тоже выпить, такая жара! А здесь почему-то одно спиртное.

И она кивнула в «зал», где, как в большом аквариуме, неторопливо плавали гости. От рыб они отличались тем, что еще разговаривали, шептались, смеялись, пожимали плечами и закатывали глаза.

«Нужно быстро изобрести какой-то предлог, чтобы уйти, – сказала себе Маша. – Сейчас же, ну!»

– Хотя подсолнухи хороши, – как ни в чем не бывало продолжала жена олигарха, – особенно вон тот, здоровый. Аркадий Воздвиженский ваш муж?

– Нет, – резко ответила Маша. – Он мой начальник.

– Да ну? – удивилась жена олигарха. – А похож на мужа.

Спрашивать было нельзя, но Маша – черт тебя подери, Маша! – все-таки спросила:

– Почему на мужа?

Катерина Кольцова очертила в воздухе неопределенный круг бокалом, который держала в руке:

– Не знаю. Он все время смотрит в вашу сторону и делает бровями вот так. – Она показала, как Воздвиженский «делает бровями». – Мой тоже всегда так делает, когда на приемах не знает, чем заняться. Мы называем это «невещественные знаки». Это из Гончарова, помните?

Маша метнула на нее быстрый взгляд.

Жена олигарха была в льняных брючках и какой-то финтифлюшке, до того простой и незатейливой, что становилось абсолютно ясно, каких денег стоит ее скромный летний наряд. Маша Вепренцева в пиджачной паре чувствовала себя рядом с ней как текстильный комбинат по производству солдатского сукна рядом с витриной брюссельских кружев. Еще ей казалось, что она красная и распаренная, как сахарная свекла в горшке, а эта самая жена олигарха была прохладной и свежей, как летний бриз.

Или бриз – морской? А что тогда бывает летним? Ветерок, дуновение, порыв? Пассат, муссон, торнадо, ураган «Гретхен»!

– Ма-ам, – завопил где-то поблизости Сильвестр Иевлев, – мам, можно мы с Мишкой в настольный теннис поиграем?!

Маша не видела Сильвестра и не могла понять, откуда он вопит, поэтому закрутила головой во все стороны, пытаясь его обнаружить, и не обнаружила.

– Они за кустами, – сказала Катерина Кольцова, – там вроде бассейн.

Она пристроила на перила свой бокал, сбежала по широким и гладким ступеням в сад и моментально полезла в кусты.

Маша Вепренцева вдруг подумала – как хорошо, наверное, быть Катериной Кольцовой. Как хорошо быть настолько уверенной в себе, чтобы не обращать совсем уж никакого внимания на то, как ты выглядишь со стороны и что о тебе подумают окружающие!

Следом за Катериной Маша вышла на английский газон и зажмурилась – здесь было очень много солнца, гораздо больше, чем на прохладной полукруглой веранде, и оно сразу приятно и нежно защекотало шею, и спине стало жарко под бронетанковым пиджачным сукном.

– Ма-ам, ты где?!

– Я здесь.

– Мам, я тебя не вижу!

– Я тоже тебя не вижу.

– Да вот же я, вот!

– Лезьте к нам, – подала голос Катерина Кольцова, – прямо через кусты, они не слишком густые.

Маша покорилась и полезла. Кусты затрещали, как ей показалось, очень громко, листья полезли в глаза, и она проломилась на ту сторону живой изгороди как раз в тот момент, когда на веранду вышла хозяйка дачи Мирослава Цуганг-Степченко, которая никак не могла решить, прислуга Маша или нет, и сильно из-за этого переживала. С ней были две прекрасные дамы и один джентльмен, значительно менее прекрасный. Все трое с изумлением уставились в пролом в кустах, который устроила Маша Вепренцева.

– Господи, – с громким недоумением сказала одна из дам, – что там такое?

– Это я, – зачем-то откликнулась Маша и из-за кустов глупо помахала рукой, – извините меня, пожалуйста!

Дама пожала плечами и приподняла безупречной формы брови, впрочем, быстро их опустила – как пить дать косметолог запрещал мимические ужимки во избежание ранних морщин.

Ее звали Лида Поклонная, и она была актрисой. Никто не знал, в каких фильмах и спектаклях она играла, зато все знали, что она жена знаменитого Андрея Поклонного, героя многочисленных телевизионных сериалов, концептуальных и массовых кинокартин, спектаклей, постановок, шоу и даже новейших эпопей. Про «звездную пару» писали газеты и журналы, их фотографии помещали на обложках, об их личной жизни судачило и за них переживало большинство населения державы, которое хлебом не корми, дай за кого-нибудь попереживать.

Остальных Маша не знала.

Катерина Кольцова с лужайки махала ей рукой, звала к себе, и Маша, оглянувшись на квадригу на ступеньках, пошла все быстрее, а потом побежала, словно за ней гнались.

– Мам, смотри, как тут здорово! А можно мы искупаемся?

– Нет.

– Да.

Это жена олигарха сказала.

Бассейн, со всех сторон загороженный буйно разросшимися розовыми кустами, скрытый и от дома, и со стороны лужайки, посверкивал так соблазнительно и заманчиво, так плескал водой на чистейший кафельный бережок, такой безупречной стопкой лежали на его краю махровые простыни, что Маша моментально загрустила. Поплавать бы, а потом на солнышке поваляться – красота!

– Мам, ну почему нет?!

– Мы не знаем, можно в нем купаться или нельзя.

– Я знаю, – опять встряла жена Кольцова, – можно. Почему нельзя-то?!

Сильвестр приплясывал рядом, лоб у него был влажный, а в глазах мольба. Ему очень хотелось немедленно искупаться. Второй мальчик – как пить дать сын олигарха – в некотором отдалении валялся на траве. Маша то и дело на него взглядывала, исподволь пытаясь его рассмотреть, хотелось понять, чем дети олигархов отличаются от обычных человеческих детей, но ей было неловко пялиться.

– Мишка, – позвала Катерина Кольцова, – зря ты валяешься. Земля холодная.

– Теплая, мам!

– Это тебе так кажется.

– Папа говорит, когда кажется, креститься нужно!

– Вот именно, – хладнокровно согласилась мать. – Давай крестись!

Мальчишка побрыкал ногами, покатался с боку на бок, сделал какую-то сложную стойку на руках и вскочил. И посмотрел на них победителем.

– Это специально для вас, – на ухо Маше быстро сказала Катерина, – демонстрация неслыханных возможностей.

Маше все это было знакомо.

– Слушай, – сказала она с натуральным восхищением, – как это у тебя получается?

Мальчишка дернул плечом:

– А так! Это нас на тренировке учат.

– А чем ты занимаешься?

– Кунг-фу, – с гордостью сказал мальчишка. – Меня вообще-то Миша зовут. Папа говорит, что спортом имеет смысл заниматься, только если хочешь быть первым, а так это ерунда и пустая трата времени. А вас как зовут?

– Меня зовут Мария Петровна.

Мальчишка посмотрел на нее с недоверием:

– Вы что? Старая?

Маша растерялась:

– Почему?

– Только старых зовут по имени-отчеству и еще учителей. Вот у меня по английскому Ангелина Степановна, а по труду Светлана Афанасьевна. А по русскому еще…

– Мишка, не морочь нам голову.

– Мама, ты что? Не понимаешь?

– Ты зови ее Машей. Ее все так зовут, – издалека посоветовал Сильвестр. Он на травке пытался изобразить сложное движение, с помощью которого сын олигарха поразил Машино воображение. У него не получалось, но он старался и от стараний покраснел даже.

В конце концов он грохнулся на траву, полежал и сообщил, глядя в небо:

– Я вообще-то в теннис играю. Весной первое место занял в своей возрастной группе. Мне медаль дали, вот такую. А ты играешь, Миш?

Мишка покрутил головой. Он был совсем не такой, как длинный, худой и романтический Сильвестр, – плотный, коренастый, широкоплечий и лобастый, как щенок-бульдожка.

«Очень похож на отца, – подумала Маша, – по крайней мере на его фотографии в газетах. На мать не похож совершенно».

– Не могу его заставить, – посетовала Катерина Дмитриевна, – не играют Кольцовы в теннис. У них это семейное. На лыжах едва заставила кататься, а в теннис ни в какую не соглашаются!

– У меня мама тоже не играет, – сообщил Сильвестр и с сожалением подумал, отчего у него нет с собой медали. Она сейчас очень бы придала ему весу. Впрочем, медаль не самое главное. Самым главным в данный момент было как-то заставить мать согласиться на их купание.

– Так жарко, – сказал он в пространство, – градусов двести. Это, наверное, оттого, что мы на юге, да, мам?

– Да.

– А тут всегда так жарко?

– Зимой холодно.

– Как в Москве?

– Нет, наверное, немножко теплее, но все равно холодно!

И вот нисколечко он к намеченной цели не продвинулся!

– Ма-ам, – протрубил Миша Кольцов, не отягощенный соображениями высокой политики, – ну можно мы искупаемся, а?

– Купайтесь, конечно! Твои плавки в сумке, сумка в нашей с папой комнате на кровати, если горничная ее не разобрала.

– А если разобрала?! Я тогда не найду, мам!

– Это означает, – пояснила жена олигарха Маше Вепренцевой, – что я должна пойти и найти его плавки! Могу и вашему принести, у нас, по-моему, три пары.

– Они свалятся с его костлявой задницы, – сообщил Михаил Кольцов и подбородком указал в сторону Сильвестра Иевлева.

Тот хихикнул.

– Он в крайнем случае руками их придержит, – хладнокровно ответила его мать, и Маша запротестовала.

У них есть собственные плавки. Она специально взяла на всякий случай. Она сейчас пойдет и принесет их, если, конечно, Катерина Дмитриевна уверена, что детям разрешат купаться. «Мы и спрашивать не станем!» – фыркнула Катерина Дмитриевна. В таком случае Маша идет в их с Сильвестром комнату. За плавками.

Катерина махнула рукой и снова полезла в кусты, а мальчишки, коротко посовещавшись, умчались к пинг-понговому столу.

Голоса удалялись, и Маша вдруг почувствовала себя брошенной. Единственный постоянно действующий мужчина ее жизни, сын, в данный момент совершенно ею не интересовался, ему «по приколу» в настольный теннис поиграть с новым приятелем, и Катерина Кольцова не разделила ее обиды, что уж говорить про Воздвиженского, который занят своими умными разговорами!

Она прошла вдоль живой изгороди по идеально подстриженной, пружинящей под ногами траве, вырулила на плиточную дорожку и несколько секунд соображала, в какую сторону идти к дому.

Участок был огромный, весь заросший лесом. Сосны, высоченные, смолистые, южные, стояли, не шелохнувшись, как будто грелись на солнце. Мирослава Цуганг-Степченко, встречая гостей, непонятно стрекотала на смеси русского и украинского языка, которую Маша совершенно не понимала, особенно когда говорили быстро, и из ее стрекотания выходило, что участок спускается к Днепру и там даже есть пляжик и песочек, и «дорогие гости», если желают, могут купаться, хотя «Днипро» нынче еще холодный, но, если все-таки они желают, ее «чоловик» их проводит.

Маша думала поначалу, что «чоловик» – это тоже прислуга, вроде садовника, а оказалось – муж.

Она свернула по дорожке налево и некоторое время шла, пока не сообразила, что идет не туда, куда нужно, потому что дома все не было видно, а дорожка явно забирала в лес. Не хватало еще только заблудиться!

Как и большинство женщин, Маша Вепренцева страдала ярко выраженным топографическим идиотизмом и могла три часа блуждать между двух сосен и пребывать в убеждении, что дороги назад уж точно не найдет никогда.

Она повернула и пошла в обратную сторону и скоро дошла до развилки. Один плиточный рукав уходил направо, а другой – круто налево. Маша остановилась в задумчивости.

Солнце пекло, птицы пели, пахло лугом и близкой водой – видно, не наврала Мирослава Цуганг-Степченко, и «Днипро» был где-то близко. Шее стало жарко, Маша подняла голову и посмотрела в небо. Оно было очень высоким и очень синим, будто нарисованным лаковой краской.

Снять бы пиджак и туфли, – брюки на самом деле тоже можно снять! – нацепить джинсы с драными коленками, чтобы не было жалко и чтобы ветерок продувал, сверху финтифлюшку, вроде той, что была на жене олигарха, и бродить под соснами, и ни о чем не думать!

Нет, думать что-нибудь романтическое, вроде того, например, что Родионов так не хотел лететь без нее, что даже согласился взять Сильвестра с ними! Может, она ему нужна больше, чем он думает, и даже больше, чем думает она сама, и уж точно больше, чем думают Весник, Марков, Табакова и Лазарь Моисеевич Вагнер, вместе взятые?

Ужасно, что в голове у нее такая ерунда. Ужасно.

Маша выбрала дорожку и пошла по ней. Дома все еще не было видно, зато издалека она услышала поросячий победный визг своего сына, значит, продвигается в правильном направлении.

С правой стороны от дорожки вдруг что-то сильно треснуло, словно палкой ударили по стволу, и чей-то голос сказал громко:

– Нет, не так!

Голос был женский, и Маше показалось, что она его узнала.

– А как иначе?! Как все это понимать?! Если ты не хочешь иметь со мной дела, скажи! Скажи, скажи!.. И я тогда приму меры. – Это говорил мужчина.

– Вот именно, меры! – Маше, приостановившейся на дорожке, показалось, что женщина плачет. – Ты примешь меры! А обо мне ты подумал?! Ну что я буду делать?!

– Не знаю. Да мне это все равно!..

– Я не могу.

– А мне что прикажешь?.. Я жду еще день, и все, поняла? Только один день.

– Но я же…

– А мне наплевать! Я тебе сказал, и все! Это мое последнее слово!

Женский голос принадлежал Лиде Поклонной, а мужской Маша так и не узнала. Затаившись, она ждала. Что будет, если кто-то из них выйдет на дорожку и увидит ее?!

– И не смей больше говорить мне, что не можешь, – продолжал мужчина. – Я не стану слушать. Еще день, и я сделаю это сам. Поняла? Я тебя предупредил!..

Видимо, Лида Поклонная рыдала за кустами, Маша слышала ее судорожные всхлипывания. Неужели косметолог ей не объяснил, что рыдать еще более вредно, чем поднимать брови?!..

Подумав про косметолога, Маша почувствовала себя свиньей. У человека проблемы, пусть даже у такого… своеобразного, как Лида, а она, Маша, нисколько ей не сочувствует.

Снова легкое шевеление, шелест веток, и все смолкло. Маша бросилась вперед по дорожке, чтобы успеть отбежать как можно дальше. Не было никакого поворота, за который можно было бы забежать, и шалаша не было, и охотничьей сторожки. Сейчас человек, который за кустами угрожал красавице Лиде, выйдет на дорожку и увидит Машу, и поймет, что она подслушивала. Почему-то вспомнился ей телефонный звонок, и гадкий голос, который угрожал ее детям, и еще то страшное, что случилось с ней ночью перед самым отлетом в Киев.

Налетел ветер и зашумел высоко-высоко. На дорожке позади нее раздалось отчетливое цоканье, как будто шедший следом был подкован лошадиными подковами. Маша заметалась.

Прятаться по-прежнему оказалось решительно негде, и ей бы не прятаться вовсе, но она уже металась, и нужно было как-то завершить эти метания. Маша сиганула на траву, чуть не упала, увязнув каблуками в земле, побежала и юркнула за сосну. Нельзя сказать, что это было надежное убежище, но все лучше, чем никакое.

Цоканье приближалось. Маша поглубже задвинулась за сосну, но обнаружила, что спина и зад оказались вне укрытия. Тогда она дернулась вперед, но тут из-за сосны вылезла грудь. Пока она втягивала то грудь, то живот, то зад, на дорожке показался молодой человек, совершенно беззаботный.

Маша его не знала.

На нем были светлые джинсы, коротенькая маечка, открывающая совершенный загорелый живот с совершенным мужественным пупком, в котором блестело что-то, как бриллиантовая звезда, а на плечи был накинут уютный свитер. На его щеку падали длинные, высветленные на концах пряди, и он вскидывал головой, сметая их с лица, и делал это весьма элегантно, хотя его никто не видел. Кажется, он даже насвистывал.