Читать книгу "Саквояж со светлым будущим"

Зачем в Киев полетел Илья Весник, хотя никогда с авторами в командировки не летал? Он говорил, что хочет познакомиться с Кольцовым, но предлог был странный, надуманный. Понятно ведь, что Весник и Кольцов величины несравнимые, Весник хоть и менеджер экстра-класса, но Тимофей Ильич такими менеджерами завтракает и знакомиться с ним он стал бы, только если б Весник был вице-премьером, а он вице-премьером не был!

Откуда на даче взялся Веселовский, который в Москве ни словом не обмолвился о том, что собирается в Киев? Или он внезапно собрался? И кто его на самом деле пригласил, если Маша точно помнит, что в первый раз он говорил, что Поклонный, а во второй раз кто?.. Мирослава?..

Забыл? Или наврал?

И какое все это имеет отношение к нему, Родионову, черт побери все на свете?!

Он постоял перед окном и покрутил искусственный цветок, выдернутый из вазы. И кому это, скажите на милость, в голову пришло в разгар весны в теплой, травной и солнечной Украине ставить в вазы искусственные цветы?!

Внизу на лужайке кто-то стоял, сверху было не разобрать, кто именно, кажется, Веселовский.

– Уродство какое-то, – вдруг громко сказал знаменитый ведущий, – хорошо, что ты мне сказал! Нашел кому показывать! И главное – зачем!? Хорошо, что я… уже избавился от этого!

Второй ответил что-то вовсе неразборчивое, и Веселовский скрылся в кустах, отделяющих бассейн от лужайки. Сонную тишину нарушал теперь только стрекот газонокосилки – здесь ведь наверняка и садовник есть, как не быть?

Родионов вышел в коридор и посмотрел налево, а потом направо. Никого не было в коридоре, и никаких голосов не доносилось.

А жаль. Жаль.

Сейчас в соответствии с детективным жанром как раз неплохо бы подслушать какое-нибудь объяснение, решительно все расставляющее по местам, полноценное, чтобы уж ни в чем не оставалось никаких сомнений и чтобы имя преступника было названо, а то что за объяснение без имени!..

Интересно, комната, где… убили Головко, опечатана или нет?

Родионов еще постоял, покачиваясь с пятки на носок, еще посмотрел налево и направо и двинулся в противоположную от лестницы сторону.

Скрипнула половица, и Родионов замер.

В этой комнате вчера мылся кто-то, кого Маша, на свое счастье или на беду, так и не смогла разглядеть, а в раковине лежал окровавленный нож. Какой-то… совсем неправильный убийца. Нетрадиционной ориентации, сказал себе великий писатель-детективщик. Выходит, он зарезал Головко и пошел себе спокойненько мыться под душем?! Он мылся, а Головко лежал через одну комнату от него, остывающий, мертвый, и в любую минуту кто угодно мог зайти и обнаружить… тело? И, следовательно, убийцу тоже?! А нож? Где он взял нож и зачем мыл его в раковине?! Почему не бросил возле тела, ведь нынче все, кто хоть один раз в жизни смотрел по телевизору хоть один сериал, отлично знают, что орудие убийства с собой уносить глупо и как-то вовсе бессмысленно, его нужно бросать на месте преступления, разумеется, без всяких следов отпечатков?!

Он мылся, а Машка была в двух шагах от него, идиотка!..

Тут вдруг равнодушный и холодный Дмитрий Андреевич Родионов весь залился холодным потом, так что шее под воротником рубашки моментально стало мокро.

Что было бы, если бы он… увидел? Если бы убийца увидел ее в зеркале?! Увидел и понял, что она тоже… видела и поняла?!

И что, если он… ее видел?

– Господи, – вслух сказал Родионов. – Господи.

Мы знаем, что видела Машка, но с чего мы взяли, что он не виделее?! Только потому, что она не разглядела его в зеркале?! Или потому, что он в ту же самую секунду не зарезал и ее тем самым ножом, который лежал в раковине?!

Пот на спине превратился в лед, замерз и сковал шею, не повернуть, не шевельнуться.

Если видел, он не остановится. Воображение, профессиональное, писательское и черт знает какое, услужливо нарисовало картинку – так из затуманенной глубины зеркала начинают проступать знакомые очертания.

Вот медленно приоткрывается дверь, шум воды становится слышнее, тянет прохладным воздухом, и подернутое банной дымкой стекло проясняется, и человек, насторожившийся и приготовившийся ко всему, видит любопытный глаз, и краешек щеки, и темные взлохмаченные волосы – Машины. Он ждет, изо всех сил старясь не дышать, и, помедлив, она тихонько прикрывает дверь, а он переводит дух, моет под водой от крови нож, затем наскоро заворачивает краны и думает только о том, что должен заставить ее молчать.

Это очень просто. Для этого ее нужно всего лишь убить.

Он уже убил и знает теперь, как это делается. Он убил не один раз – а двадцать семь, именно столько ножевых ранений насчитали следователи, приехавшие ночью. Он кромсал ножом тело снова и снова, и кровь лилась и била фонтанами, и он чувствовал ее запах и вкус на губах, и не мог остановиться, и все убивал, убивал и убивал…

Маша? Маша?!

Я должен ее найти. Немедленно. Прямо сейчас.

Я найду ее, возьму за руку и не отпущу от себя ни на шаг. Что я буду делать, если…

Вот с этим самым «если» и вышло что-то совсем уж скверное. Его подвело профессиональное, писательское и черт знает какое воображение. Не нужно было этого самого «если».

Вдруг он увидел, как она лежит, распластанная на полу, неловко и неестественно подогнув под себя окровавленную, вывороченную руку, и ее алебастровое лицо, как будто обведенное мелом, выступает из черноты, и он точно знает, что она умерла, потому что у живых нет и не может быть таких лиц. И еще он знает, что нельзя смотреть ниже, на то месиво, в которое превратилось ее тело, и все-таки он смотрит, потому что не может не смотреть.

Родионов бегом бросился по коридору, скатился с лестницы, чуть не сшиб по дороге какую-то тетку – то ли Лиду Поклонную, то ли Мирославу, он не разглядел и не остановился, и влетел в гостиную.

Маши Вепренцевой там не было. Он был так уверен, что она там, что сразу не поверил своим глазам. Но ее не было. Франтоватая горничная в переднике с кружевцами убирала со стола и с буфета утренние яства, и «чоловик» похрапывал в кресле. В безвольно опущенной руке у него был стакан.

Родионов оглядывался, как волк, загнанный в красные флажки.

– Где моя помощница?

Горничная посмотрела на него и улыбнулась вопросительной улыбкой.

– Здесь была моя помощница, Марья Петровна! Где она?

– Я никого нэ бачыла, пан.

За спиной у него распахнулась дверь, и он нетерпеливо оглянулся. Ему казалось, что он теряет время, теряет безвозвратно, окончательно, что именно он будет виноват в том, что ее белое алебастровое лицо в луже крови окажется таким неживым!..

– Что-то случилось?

– Где моя помощница?!

– Понятия не имею, – фыркнула Лида Поклонная. – Мне до нее дела нет. И вообще, вы уверены, что она помощница, а не стукачка журналистcкая?

Родионов отмахнулся от нее. Вдруг он вспомнил про телефон. Можно же позвонить! Вот просто взять и позвонить и приказать ей бежать к нему и не отходить ни на шаг! А вообще лучше всего будет приковать ее к себе наручниками до той самой минуты, пока они не сядут в самолет, чтобы лететь в Москву.

Наручники можно будет занять у представителей правоохранительных органов.

Он отвернулся от Лиды и выхватил из кармана телефон. Актриса еще несколько секунд смотрела на него, потом скорчила неопределенную улыбку и отвернулась. «Поду-у-умаешь! – вот что означала эта улыбка. – Не очень-то и хотелось!»

Вообще успокоилась она на редкость быстро и выглядела безмятежной и прекрасной, и Родионов, если бы он был способен соображать в эту минуту, непременно удивился бы этому обстоятельству. Но соображать ему было некогда.

Телефон гудел надсадно, как ночной комар, примеривающийся, куда бы воткнуть свое жальце, но трубку не брали.

За спиной у него зашуршали газеты, скрипнул стул, он оглянулся, но ничего не увидел. Он думал только о том, что Маша не берет трубку, и надсадный комариный писк все продолжается, все никак не разрешается ни во что, и не было и не могло быть ничего хуже, чем то, что она не брала трубку!

– Может, кофе заказать? – спросила Лида Поклонная позади него. – Господи, какая тоска! И заняться нечем. Славочка сказала, что нас еще будут допрашивать! Интересно, а то, что мы граждане России, уже не имеет никакого значения, да? Какое право они имеют нас допрашивать? Мы что, подозреваемые?

Родионов набрал еще один номер и уставился в окно. Лидино бормотание его раздражало.

– Если мы подозреваемые, значит, нам нужен адвокат. Я так и сказала всем, – тут она деликатно зевнула, и Родионов оглянулся на нее с изумлением, – я не буду отвечать на вопросы без своего адвоката!

Она сидела, положив ногу на ногу, туфелька болталась на носке, поблескивала пряжкой. Наманикюренными пальцами Лида перебирала газетные страницы, и на лице у нее была написана скучнейшая скука.

Приятный женский голос защекотал родионовское ухо, и про Лиду он моментально позабыл.

– Ваш телефон находится в режиме ожидания, – плавно говорили в трубке, – пожалуйста, дождитесь подключения.

Весник вечно экспериментировал со всякими новомодными электронными наворотами, а Родионов согласно правилам игры, им же самим и установленным, даже файл не всегда мог отыскать в своем компьютере!

– Ваш телефон находится в режиме ожидания. Пожалуйста, дождитесь подключения.

Нужно позвонить Маркову, чтобы тот нажал на какие-нибудь кнопки – или как принято говорить, рычаги, что ли? – и они сегодня же смогли бы вернуться в Москву. Маше нельзя здесь оставаться. Нельзя, и все тут.

Впрочем, неизвестно, будет ли в Москве безопасней. Если убийца видел ее, значит, найдет и в Москве. Зачем только их понесло в этот самый Киев?! Сидели бы все дома, писали бы свои книжки, варили бы свой кофе и снимались в шоу у Андрея Малахова, и все было бы как всегда, спокойно и приятно.

– Ваш телефон находится…

– Давай, – процедил Родионов, – давай уже подключайся, хватит болтать!

Словно услышав его призыв, плавный голос поперхнулся какой-то буквой, в трубке щелкнуло, и Родионов сказал:

– Але!

– … на меня пока никто не выходил, – быстро проговорил ему в ухо Весник. – Мы по-прежнему в этой Конче-Заспе, и нас отсюда не выпускают. Я думаю, что он еще не догадался, хотя, мне кажется, что-то такое он подозревает, не дурак же, на самом-то деле!

Родионов не слышал, что именно говорил собеседник Весника, но Илья возразил энергично, хотя и приглушенно:

– Как мне его изолировать!? Прирезать, что ли, как Головко? – Опять короткая пауза, и снова: – Я знаю, что этого допускать нельзя, знаю, знаю. Я постараюсь… без членовредительства. Да, и с ним все время Маша, ты же знаешь. Хорошо, тогда до созвона.

Тут опять что-то щелкнуло, и голос Весника, совсем другой, привычный, с всегдашней иронической интонацией сказал громко:

– На проводе!

– Илья?

– Родионов, твою мать, а ты кому звонишь? Не мне, что ли?

– Тебе, – ответил Родионов. Мысли собирались с трудом, как птицы, привязанные за разные ниточки, они рвались прочь, и он не знал, как их остановить, как заставить себя подумать трезво.

– Я… Машу потерял, – сказал он с трудом. – Ты ее не видел?

– Да куда она денется с подводной лодки, эта твоя Маша? – весело удивился Весник. – Никуда не денется! Слушай, Родионов, может, нам виски дернуть, а? Все равно сегодня никуда не двинемся! Так, может, дернем?

– Дернем, – согласился Родионов. – Только мне сначала надо Машу найти.

– Чтобы она тебе компьютер в розетку включила? – поинтересовался Весник и захохотал. – Сам не сообразишь? А там, знаешь, такая пластмассовая штучка есть, а на ней два штырька. Вот эти два штырька суешь, тудыть тебя так и эдак, в дырочки. Ты умеешь всякие штучки в дырочки совать, гений ты наш?

– А ты где, Илья?

– Да я у себя в комнате. На диване лежу. Думаю, может, мне искупаться сходить, а потом нажраться до бесчувствия, как этот самый Казимир Малевич, а?

– Цуганг-Степченко, – поправил Родионов машинально. – Если увидишь Машу, попроси ее меня найти.

Лида у него за спиной длинно и скептически вздохнула.

Родионов сунул трубку в карман и вышел на лужайку.

Где она может быть? Куда она подевалась?! В бассейне? В своей комнате? В парке?!

Давным-давно он забыл чувство страха. Что-то из детства вспоминалось ему, когда он думал или писал про страх. Что-то угрожающее, залитое электрическим светом, острое, как вилка.

Вилка запомнилась ему, и это было страшно.

Отец был пьян – не слишком сильно, ровно настолько, чтобы прийти в бешенство от не понравившегося ему слова, или взгляда, или вздоха. Когда он бывал сильно пьян, то валился и спал где придется, и приходилось переезжать из комнаты в комнату, потому что он часто засыпал на Диминой кушеточке, и тогда Родионов ночевал с матерью, и это было просто замечательно. Ничего лучше невозможно было придумать, чем в стельку пьяный отец, потому что тогда у них бывал свободный вечер. Самое главное умудриться не разбудить его, и они пили на кухне чай и старались не греметь посудой и разговаривать не слишком громко, чтобы он не проснулся.

Когда он бывал пьян не слишком, скандал начинался, едва он переступал порог. Он привязывался к матери по любому поводу, да и без повода тоже, швырялся одеждой и тарелками, стучал ногами, выкрикивал оскорбительные, непоправимые, как всегда казалось Родионову, слова и утром как ни в чем не бывало приходил завтракать, был благодушен и отчасти даже смущен.

Родионов боялся и ненавидел его.

Если бы он был постарше, наверное, он бы смог в чем-то себя убедить – в сущности, отец был неплохим человеком. Он был слаб и жалок, карьера у него никак не складывалась, а мать всегда была умнее и сильнее, и его это задевало и мучило. Но Родионов был мал и не видел ничего, кроме пьяного омерзительного лица, бессмысленных глаз, отвратительного перегарного рта, из которого вываливались, как вонючие жабы, страшные непоправимые слова.

Он прятался от него под столом. Стол был низенький, шаткий, купленный для его детских занятий, когда он начал ходить в детский сад. Влезть под него было трудно, но Родионов влезал и сидел там, прижимая медведя, которого он тоже прятал, потому что переживал за него. Он был тогда маленький и не понимал, что спасать нужно не медведя, а мать, на которую было направлено пьяное отцовское бешенство.

Он понял это в один день. Тот самый, который запомнился ему вилкой и желтым электрическим светом.

Отец орал и буйствовал, Родионов сидел под столом, тиская потными ладошками медведя, и уговаривал себя вылезти, чтобы спасти мать. Ему было очень страшно, так, что он боялся описаться, и от этого возможного унижения у него темнело в глазах, и он заставлял себя вылезти, и все никак не мог заставить, а потом все-таки вылез и пошел.

От страха он ничего не видел и слышал только приближающийся отцовский крик, а мать совсем не было слышно, и он даже подумал: вдруг отец убил ее?.. Что тогда он будет делать?

Он спрятал медведя, сунул в кровать и завалил одеялом, чтобы отец не убил и медведя тоже, и потом, подгоняя себя, выскочил на кухню. Отец орал и швырялся, и маленький Родионов обрадовался тому, что мать жива. Она мыла посуду, повернувшись к нему спиной, и это была не спина, а наказание господне – напряженная, узкая, как будто раненая. Увидев перепуганного, но храброго от трусости сына, отец схватил вилку и швырнул ее об пол, она подпрыгнула и впилась Родионову в ногу – не слишком сильно, но так, что на всю оставшуюся жизнь страх остался у него в сознании именно этой вилкой, впившейся в ногу.

После этого родители развелись, и Родионов долго не мог поверить, что на свете бывает такое счастье – тишина и покой, постоянный, всегдашний, без ожидания, как гильотины, прихода отца, без гадания, завалится он сразу спать или еще будет их мучить!..

Он переболел этим страхом только годам к пятнадцати, но до сих пор еще, в свои тридцать восемь, когда подступали проблемы, его все тянуло под стол!

Теперь страх той самой вилкой впивался ему в мозги и ворочал там, колол так, что волосы на затылке вставали дыбом.

Он постоял на лужайке, а потом пошел вокруг дома, все убыстряя и убыстряя шаг, но Маши не было видно нигде, и тогда он вернулся в дом, и стал заглядывать во все комнаты подряд, и не поверил своим глазам, когда увидел ее в какой-то пятой или шестой по счету гостиной. Она сидела, подперев щеку кулаком, и читала газету.

– Маша, твою мать!..

Она подняла голову, и изумление, написанное у нее на лице, немного отрезвило его.

– Дмитрий Андреевич?..

– Почему ты не берешь трубку?! Я тебя ищу уже… уже… – Он посмотрел на часы, но ничего хорошего не высмотрел. Получалось, что он ищет ее уже минут десять – не слишком долгий срок.

– Какую трубку?

– Телефонную!

Она растерянно похлопала себя по карманам.

– Я, наверное, мобильник в номере забыла, Дмитрий Андреевич. В смысле, в комнате. А что случилось?

Родионов вошел и сильно захлопнул за собой дверь. Тишина, вошедшая вместе с ним, мгновенно заняла все свободное место. Они оказались словно отрезанными от всего мира – так стало тихо.

– Ничего не случилось. То есть пока ничего не случилось! Тебе нужно срочно отсюда уезжать, вот что!

Она смотрела на него во все глаза.

– Как… уезжать? Куда уезжать? Мы никуда пока не можем ехать, нас же предупредили!

Родионов вытащил у нее из рук газету – она проводила ее глазами – и сел на диван рядом.

– Если ты на самом деле видела убийцу, – выпалил он, – тебе опасно оставаться здесь. Ты понимаешь?

– Нет, – честно сказала она. – Не понимаю. И потом, я его не видела!

– Если ты его не видела, это еще не значит, что он не видел тебя! Он же мог тебя видеть, когда ты заглянула в эту проклятую ванную! Это ты хоть понимаешь!?

– Я… не думала об этом.

– А ты подумай. Подумай, подумай!..

Теперь он как будто сердился на Машу за то, что она заставляет его переживать за нее, хотя она и не делала этого вовсе!

– Он не мог меня видеть, потому что ванная очень большая. Зеркало было совсем запотевшим, и я…

– Да говорю я тебе, что раз ты не видела его, это совершенно не значит, что он не видел тебя! А ты тут сидишь с какими-то, твою мать, газетами и глазами хлопаешь!

– Я не хлопаю глазами!

– А что ты делаешь?!

– Я пытаюсь ответить на вопрос, почему Лида Поклонная впала в истерику, и почему Нестор говорил все время по-украински и вдруг стал говорить по-русски, и чем ее так запугал Стас Головко, который толковал о каких-то сроках!

– Да какое нам дело до Нестора и Стаса Головко! Ты что, совсем ничего не понимаешь?! Пока ты здесь, тебе угрожает опасность, соображаешь?!

Она посмотрела на него и снова уставилась в свою газету.

– Хочу вас обрадовать, Дмитрий Андреевич, – пробормотала она. – Пока мы здесь, нам всем угрожает опасность.

– Да не всем, а тебе, потому что никто из нас не мог видеть убийцу, а ты могла! И о том, что ты его не видела, он не знает! Все всерьез, Маша! Все совершенно всерьез!

– Я знаю, – сказала она. – Я сразу знала. Это вы не знали, потому что… пишете детективы и вам все представляется сюжетом. А это не сюжет. Это как раз… всерьез.

И они замолчали, сидя бок о бок, как нахохлившиеся воробьи.

Может, оттого, что Маша сказала «всерьез» и какое-то странное, не виданное им раньше выражение промелькнуло в ее глазах, а может, оттого, что он так испугался за нее, когда понял, что она оказалась как будто за стеклянной стеной, и там, за этой стеной, опасно, а с этой стороны вполне спокойно, и он ничего не может сделать для того, чтобы попасть туда к ней, за стеклянную стену, или оттого, что тишина была третьей в этой комнате, заставленной громоздкой кабинетной мебелью, и Маша сидела, понурившаяся и печальная, он вдруг обнял ее за шею робким студенческим движением, так что локоть выпятился и уперся в диванную подушку.

Обнял и притянул к себе, к своему лицу, к щеке, которая словно загорелась, когда ее коснулась прохладная и обжигающая женская кожа.

«Я не хочу, – подумал он. – Я не хочу сложностей!..»

Все время она была как бы в стороне и не участвовала в том, что он называл своей «личной жизнью», и он всегда повторял себе – и ей! – что на работе они только работают, и никаких романтических грез у них нет и быть не может.

Теперь ему казалось страшно важным ее поцеловать.

Он взрослый человек, и никакого особенного смысла он не вкладывал в простой поцелуй, да и вообще это дело нехитрое, простое дело, и ничего оно не означает, и он даже думать не будет, просто поцелует ее, и все, и точка, и хватит, и это ничего, совсем ничего не означает…

Она вздохнула и обняла Родионова за шею, слегка подвинув его выпирающий локоть, и глаза у нее были закрыты, а он подсматривал сквозь ресницы!..

У нее оказалась тонкая и нежная кожа, которая странно сияла, или ему казалось, что она сияет? Она осторожно дышала, и с нежностью, поразившей его самого, большим пальцем он потрогал ее горло, вверх и вниз.

Уже пора было остановиться, потому что поцелуй затягивался, уводил их в нечто совсем другое, необъяснимое, невообразимое и – самое главное! – невозможное на этом диване, в комнате, полной кабинетной мебели, где, кроме них, была только тишина, и больше ничего.

И он сам сто раз говорил ей про «рамки»!

Эту арию про «рамки» Маша ненавидела.

Во Франкфурте, после какого-то нелегкого дня на книжной ярмарке, полного встреч, интервью, громогласных немцев-издателей и энергичных до искр из глаз литературных агентш, они вернулись в гостиницу довольно поздно, но Родионов вдруг еще придумал, что они должны выпить. Выпить в лобби-баре «Шератона», где они жили, он посчитал почему-то слишком банальным, и Маша, всегда и во всем с ним соглашавшаяся, потащилась нога за ногу искать «типичный немецкий» бар. Ничего такого не было поблизости – все закрыто, и бюргеры уютно почивали в своих кроватках, укрывшись клетчатыми теплыми одеялами, но они все-таки нашли бар, крохотный, с двумя игровыми автоматами и алюминиевой стойкой. Возле стойки стояли три неудобных стула, и какие-то люди играли на автоматах в футбол и громко переговаривались и хохотали. Хозяйка разговаривала по телефону и налила им виски, продолжая болтать.

В этом баре они зачем-то напились. Впрочем, напился один Родионов, а Маша – нет, потому что мысли о завтрашних издателях и агентшах словно держали ее за горло железной рукой и не давали расслабиться. А Родионов напился, стал рассказывать какие-то истории из жизни своих армейских друзей – никогда Маша не знала, что он служил в армии, и он подтвердил с гордостью – служил, да еще как!..

И вот тогда, совершенно пьяный, он в первый раз и сказал ей про эти самые «рамки».

Он еще что-то договаривал про армию, а потом вдруг замолчал, уставился на нее и заявил, что есть «рамки, которые он никогда не решится переступить». Она прекрасно понимала, что он пьян, и не стала ничего уточнять, ловить его на слове, добиваться объяснений.

Он потряс головой, допил неизвестно какой по счету стакан виски и сказал, что, пожалуй, пора идти. На улице Маша взяла его под руку, потому что шел он все-таки не слишком прямо, и Родионов, посмотрев на ее руку, опять заявил, что «рамки» были, есть и будут всегда!..

Неизвестно, какой из этого следовало сделать вывод – может быть, такой, что не будь этих самых проклятых «рамок», все у них сложилось бы просто прекрасно, но Маша сделала единственный возможный для себя.

У нас никогда и ничего не будет, кроме «рамок», словно сказал он ей. И не надейся даже!..

Теперь он целовался с ней так, как будто она была последней женщиной на земле, уцелевшей после вселенской катастрофы, и именно к ней он стремился всей душой и телом и отдал бы остаток жизни только за то, чтобы продолжать целоваться с ней, прижимать ее, трогать и трудно дышать.

У него бешено колотилось сердце, и Маша слышала, как оно колотится, и удивилась тому, что слышно так хорошо.

Наверное, Родионов закончил какую-то специальную школу, где учили целоваться так, как он, – волшебно, изумительно! – и Маша почти не могла этого вынести. Он ничего не делал, только целовал ее, держал осторожно и легко, так что в любую секунду она могла отстраниться или оттолкнуть его, но она не отстранялась и не отталкивала.

Если бы это было возможно, она бы не остановилась никогда. Ну вот никогда, и все тут.

От него хорошо пахло, и губы его были приятными на вкус, и Маша не могла вспомнить, когда она целовалась последний раз, должно быть, никогда, и что при этом испытывала!..

И все-таки остановился он, а не она. Дмитрий Андреевич Родионов, знаменитый писатель-детективщик Аркадий Воздвиженский, вдруг оторвал ее от себя, как будто отсадил в угол, пристально и вопросительно глядя ей в глаза.

Маша Вепренцева молчала и косилась в сторону, как провинившаяся собака-колли, а ему хотелось, чтобы она тоже посмотрела на него – может быть, он тогда что-нибудь понял бы, или оценил бы, или… или…

– Маш, ты…

– Дмитрий Андреевич…

Тут они замолчали, стыдливо, как две красны девицы, заставшие доброго молодца за купанием голышом в пруду.

Черт возьми, лучше «рамки», чем это стыдливое молчание, недаром он не хотел сложностей и боялся их!

– Простите меня, Дмитрий Андреевич.

Вдруг он взбесился.

– Не смей извиняться!

Она помолчала.

– Хорошо. Не буду.

Он встал с дивана – не с первой попытки, потому что диван словно затянул и притопил его, и вместо того, чтобы встать красиво и элегантно, он некоторое время припадочно дергался, стаскивая себя с плюшевой обшивки, потом все-таки стащил, отошел и закурил.

Маша из угла дивана следила за ним.

– Ничего не произошло, – буркнул он, – не смотри на меня так!

Она еще помолчала немного.

– Ничего мне нельзя! – вдруг сказала Маша обычным голосом. – Извиняться нельзя, смотреть тоже нельзя! А что можно?

Это был спасательный круг, и он ухватился за него, как хватается утопающий.

Ничего не случилось, вот что означал этот ее обычный голос. Ничего не случилось, и мы можем быстренько забежать за эти самые «рамки». Это уже трудно, но пока еще возможно, и если ты выбираешь побег, я предоставляю тебе такую возможность.

Давай. Беги. Путь свободен. Конвой смотрит в другую сторону.

И он предпочел побег.

Сейчас некогда было раздумывать, почему побег и от чего такого ужасного его смогут защитить эти «рамки», но одно он знал совершенно точно. Там, за ними, намного безопаснее, чем с этой стороны.

– Можно поговорить, – буркнул он, и Маша поняла, что спасательный круг принят. – Давай поговорим, Маш, а потом… разберемся.

Разбираться было не в чем, но она согласилась – потом так потом. Она всегда и во всем с ним соглашалась.

– Я шел сказать тебе, что мы должны немедленно уехать. Если он тебя видел, то не оставит тебя в живых.

– Мы не можем уехать, – возразила она. – Нас не отпустят. Только Кольцовы уехали, да и то потому, что они… Кольцовы! И вы это отлично понимаете, Дмитрий Андреевич!

– Да, – согласился он, – понимаю. Просто я за тебя испугался.

– А я нашла одну интересную статью.

– Какую еще статью, Маша?

– Вот тут. – И Маша разложила газету так, чтобы было видно, какую именно статью она нашла. – Это о национальном украинском искусстве и о национальной украинской литературе.

– Маш, ты о чем?!

– Дмитрий Андреевич, когда вы ушли, Нестор стал мне рассказывать, что Мирослава всем помогает, всех содержит и печатает сборники молодых поэтов, понимаете?

– Ничего не понимаю.

– Вот и я ничего не поняла, потому что он вдруг заговорил по-русски. То все была «кава з вэршками», а то вдруг говорит совершенно нормально, и акцент совсем… незначительный. Он мне рассказал, какая Мирослава замечательная и что украинская литература жива и здорова практически только благодаря ей. В смысле, Мирославе Макаровне.

– Ну и что?!

– А то, что я вспомнила, что я где-то недавно видела и про возрождение национальной литературы, и про молодых поэтов, и про альманах.

– Да и пес с ним, с альманахом!

– Да нет! Не пес! Я нашла статью, вот она. – Маша зашуршала газетой. – Это та же «Киевская Русь», в которой напечатано про развод Поклонных. Только про них на тринадцатой странице, а про альманах «Возрождение» на пятой. Вот, вот, посмотрите!

Родионов посмотрел.

Газета была как газета, и даже первый лист ее источал непередаваемый, насыщенный лимонно-желтый цвет. На фотографии, которая производила впечатление черно-белой, но раскрашенной красками, как флаг в фильме Сергея Эйзенштейна «Броненосец Потемкин», изображались две полуобнаженные красотки, обнимавшие одного полуобнаженного мужчину. Красотки хищно скалились в объектив, а мужчина держал их обеих за ноги. «Любовные игры втроем», – гласил заголовок, и несколько строчек о том, как необходимо разнообразие в сексуальной жизни.

Родионов, не будучи ханжой и лицемером, а также мракобесом и чернокнижником, на фотографию посмотрел все же с некоторым отвращением и опаской, словно это именно его призывали разнообразить таким образом свою сексуальную жизнь.

– Маш, ты… зачем мне это суешь?

– Да вот, посмотрите!

– Куда?!

– Вот статья про развод. А вот про альманах «Возрождение» и молодых поэтов! И про Мирославу написано, что она практически просветительница Екатерина Вторая!

– И что?

– А то, – с торжеством сказала Маша Вепренцева, – что обе статьи подписаны одним и тем же человеком, видите? «Л.И. Старопупков».

– Какой… Л.И.? – не понял Родионов.

– Л.И. Старопупков. Ну, это, должно быть, шутка такая, в общем, неважно.

Родионов посмотрел на подпись – и впрямь Л.И. Старопупков! – и воззрился на Машу.

– Да шут с ним, со Старопупковым! Просто и ту, и другую статью написал один и тот же человек! И написал он ее вчера, потому что это, – и Маша потрясла перед Родионовым фотографией с красотками и мустангом, – сегодняшняя газета!

Он вдруг заинтересовался. Она увидела, как глаза, словно подернутые морозом, вдруг стали живыми и заинтересованными. Он сунул недокуренную сигарету в вазу, располагавшуюся на столе, подошел и посмотрел.

– Сегодняшняя, – сказал он. – Ну да. Сегодняшняя газета.

– Значит, материал о разводе мог быть написан только вчера, правильно? Ну, или раньше когда-нибудь, но до этого никто ничего про развод не знал.

– Ну да, да.

– И обе статьи писал один и тот же человек! Вот этот самый Старопупков!

– И этот человек, – подхватил великий детективщик Аркадий Воздвиженский, – кто-то из гостей, потому что только кто-то из гостей мог, так же как и ты, подслушать разговоры Лиды и ее мужа.

– Я не подслушивала, Дмитрий Андреевич.

– Только я не понял, при чем тут Нестор? Кто угодно мог подслушать и написать статью!

– Нестор утром, когда кофе принес, вдруг начал мне рассказывать про Мирославу и еще про то, что российская литература заполонила украинский рынок, и про сборник «Возрождение», и про все остальное. Прямо по тексту, понимаете?

Родионов задумчиво почесал себя за ухом, отчего, как обычно, стал похож на большую собаку.