Читать книгу "Саквояж со светлым будущим"

Кого-то он ей напоминал, но Маше из-за сосны было не разглядеть. Он жизнерадостно цокал ботинками, вскидывал голову, как будто гарцевал по дорожке, и все уже почти обошлось, но тут вдруг в кармане Машиного пиджака грянул марш мобильный телефон.

О боже!..

В дачной лесной тишине марш грянул так, словно под сосной внезапно ударил симфонический оркестр.

Молодой человек вскинул голову и глянул в Машину сторону. Сосна могла служить укрытием, пока незнакомец не знал, что она там. Как только он услышал марш, сосна укрытием быть перестала.

Маша яростно выхватила из кармана мобильный, так что вывернулась подкладка, улыбнулась судорожной улыбкой в сторону молодого человека, который вытаращил на нее глаза, открыла крышечку и сказала:

– Але!

Щекам и шее было так жарко, что от этого жара трудно стало дышать.

– Маш, ты куда пропала?

Это Родионов обеспокоился ее долгим отсутствием.

Она выбралась из-за сосны, поправила туфлю, как будто только для этого – для того, чтобы поправить ее, – она за сосной и пряталась, и пошла по траве к дорожке. Молодой человек рассматривал ее с живейшим интересом.

– Маша!! Маш, ты меня не слышишь?!

– А?

– Бэ!

– Я вас слышу, Дмитрий Андреевич.

– Ты где?

– Я… гуляю.

– Чего ты делаешь? – поразился Родионов.

Маша уже почти дошла до молодого человека и остановилась. Он и не думал уходить.

– Дмитрий Андреевич, я сейчас приду.

– Да уж, пожалуйста, – пробормотал Родионов. – Мне нужны мои книжки. У нас есть с собой? Але, Маш!

– Да, да, есть, я принесу. Сейчас.

И нажала «отбой». И сказала со всем легкомыслием, на которое только была способна в данную минуту:

– Здравствуйте.

– Доброго дня, пани. Дуже радый вас бачыти. Заблукали?

– Что?

Молодой человек тряхнул своей гривой, как показалось Маше, насмешливо.

– Заблудились?

– Я? Ах, да, да, такой огромный участок, даже непонятно, где дом.

– Уже недалеко, – сказал молодой человек, и Маша окончательно уверилась в том, что он над ней смеется.

Господи, что он про нее думает?! Что, с его точки зрения, она могла делать, спрятавшись за сосной?!

Молодой человек неторопливо вынул руку из плотного кармана джинсов, подал ее Маше и представился:

– Стась Головко. Можете говорить мне Стас.

Маша думала только о том, как бы ей побыстрее от него отделаться.

– Сын будущего президента, – счел нужным пояснить Стас, – если, конечно, ваши отвалят батьке достаточно грошей!

– А-а, – протянула Маша неопределенно.

– Так вы что же? Прогуливаетесь?

– А вы? – вдруг спросила Маша Вепренцева, которая хорошо слышала, как плакала в кустах Лида, жена суперзвезды Андрея Поклонного. – Вы тоже прогуливаетесь?

Молодой человек пожал плечами:

– Я только что приехал. Батька приказал быть на званом вечере. Сегодня мы все изображаем счастливое семейство. Почти что святое. Святое семейство!

Тут он захохотал так оглушительно, что из ближайших кустов выпорхнула какая-то птаха, затрещала крыльями.

– Это замечательно, – сказала Маша, не придумав, что бы такое сказать более умное.

– А вы тут гостья? Или батькина… сотрудница?

– Чья сотрудница?

– Моего батьки! Головко Борис Дмитриевич мой батька. Президент будущей незалежной Украины. Вы… не с ним?

Это прозвучало как-то уж совсем двусмысленно, и от этой двусмысленности, недосказанности, недавних рыданий Лиды Поклонной, а отчасти, может, и от жары, Маша покраснела, и волосы на виске у нее стали влажными.

– Мы приехали по приглашению госпожи Цуганг-Степченко и ее супруга, – отчеканила она. – Я работаю с Аркадием Воздвиженским. Он…

– Та-та-та! – странным образом воскликнул молодой человек. – Это тот, который детективы пишет?

– Да.

Прохладной, сухой и очень властной рукой он взял Машину ладонь. Маша скосила на нее глаза. Рука, как и все остальное, у молодого человека была совершенна – длинные пальцы, блестящие ногти, гладкая кожа. Маша отвернулась.

– Познакомьте меня с ним, – вдруг попросил молодой человек с придыханием. – Я даже не знал, что он здесь будет! Думал, опять скукота смертная! Он ведь придумал модель идеального преступления, да? Он же гений!

Маша даже растерялась немного.

То есть всем давно и хорошо известно, что Воздвиженский гений, большой русский писатель и почти бородатый прозаик, но все же редко молодые люди, вроде этого самого Стаса Головко, с таким энтузиазмом восклицают, что мечтают с ним познакомиться!

– А он бывший мент, да? – не унимался Стас. – Или, может, юрист?

Вернее он произнес «юрыст».

– Да нет, – ответила Маша и осторожно вытащила у него из руки свою ладонь.

– Но служил, конечно, да?

– И не служил.

– Как?! – поразился Стас Головко. – Он придумал идеальную схему убийства и даже не мент?!

Час от часу не легче.

Родионов то и дело придумывал всякие разные схемы, запутывал следы и терял трупы, и Маша находила их в недрах его компьютера, и он не знал, кто именно превратил того или иного персонажа в труп, и приходил от этого в негодование или, наоборот, в бурное веселье. Но, насколько было известно Маше, он никогда не задавался целью придумать какие-то «идеальные» убийства, о которых Стас говорил сейчас с таким пылом!

– Я читал все, и по много раз! Я даже нарисовал ту схему, которую он предлагает, и повесил ее над письменным столом! Я пытался найти прокол в ней и не нашел! – Тут он захохотал и откинул со щеки волосы, и Маша стороной, с опаской, посмотрела на него. – Я не нашел ни единого изъяна! Если действовать по схеме, которую он предлагает, никто и никогда не догадается, кто совершил преступление. Вы понимаете, да?

Маша пожала плечами. Соглашаться или не соглашаться не имело никакого смысла. Стас Головко ничего не слышал. Глаза у него горели, и волосы летели по ветру, как у Мцыри со старинной иллюстрации, которая была в книге у Сильвестра.

Сильвестр рассматривал романтического героя и осведомлялся, почему тот такой лохматый, как Маугли!

– И никто ничего не сможет доказать, даже если догадается! Я пытался понять, в чем фокус, где он надувает, и не смог, вы представляете?! Как вас зовут?

– Мария Петровна Вепренцева.

– Я же понимаю, что это фокус, ловкость рук, потому что не бывает идеальных убийств! Ну, вроде кролика из шляпы, и не могу, не могу понять, в чем дело! Он гениальный злодей, ваш Воздвиженский!

Маша была слегка напугана его напором и верой в то, что писатель Аркадий Воздвиженский каким-то особым образом придумывает схемы идеальных убийств! Он хороший детективщик, и ему интересно запутывать читателя и запутываться самому, но не до такой степени, чтобы юнцы вроде Стаса Головко отображали его затеи на плакатах, развешивали по стенам и затем придирчиво изучали их на предмет логических дыр и провалов!

Одно во всем этом было просто замечательно. Разглагольствуя об убийствах, Стас позабыл о том, что Маша пряталась от него за деревом.

– Вы не представляете, как я рад, что он здесь, – продолжал Стас. – Я и не мечтал об этом, думал – опять будет скукотень и глупость, мамаша с папашей станут реверансы делать и ливоруч и праворуч сладости рассыпать, тошниловка одна, а о Воздвиженском я даже не знал!

Маша растерянно покивала. Что означают эти «ливоруч и праворуч»?! И вообще?..

Издалека послышался вопль ее сына, а в кармане опять грянул марш.

– Мама! Ма-ам!!

Маша бегло улыбнулась молодому человеку:

– Алло!

– Маш, ты где?!

– Я сейчас буду, Дмитрий Андреевич!

– Да где ты сейчас будешь?!

– У вас.

– Куда ты девалась-то?! В Москву на велосипеде уехала?!

– Дмитрий Андреевич, – с тихим нажимом повторила Маша. – Я сейчас буду.

– Идеальное убийство в принципе придумал, конечно, не Воздвиженский, – громко говорил рядом Стас, – но он придумал современное идеальное убийство! А до него все считали, что идеально убить может только киллер!

– Господи помилуй, – пробормотал в трубке Родионов, – кто это там?..

– Я вам потом все объясню, Дмитрий Андреевич.

– Мама!!

– Я сейчас приду, – в трубку сказала Маша, захлопнула крышечку телефона, чтобы Воздвиженский не приставал, и улыбнулась Стасу приторной улыбкой.

Дом уже показался в зелени деревьев, и откуда-то потянуло запахом жареного мяса, и от этого запаха, и от воздуха, который словно тек между соснами со стороны Днепра, от солнечного света, который щекотал затылок, Маше вдруг пришла в голову удивительная мысль.

Жизнь прекрасна, вот какая это была мысль!

– Простите меня, – сказала она Стасу, – мне нужно найти своего сына.

– У вас есть сын?! – вдруг удивился молодой человек, как будто она заявила, что у нее есть слон.

– У меня есть сын, и он здесь, – решительно сказала Маша. – Извините меня.

Она свернула с дорожки, оставив молодого человека в искреннем недоумении, поднырнула под низкие ветки и оказалась на лужайке напротив бассейна.

Ее сын Сильвестр, сгорбив голую худосочную спину, сидел на бортике, свесив голые худосочные ноги, и болтал ими. Спина была белая, немного в синеву, с цепочкой выступающих острых позвонков.

– Сильвестр!

Он оглянулся, как ей показалось, с неудовольствием.

– Мама! Ну где ты?! Ты принесла мне плавки?!

Батюшки, про плавки-то она и забыла!

– Я сейчас принесу, сыночек, я… отвлеклась.

– Вот ты всегда отвлекаешься и забываешь про родного сына!

– Да я уже принесла две пары. Пусть в этих купается! – Это вступила в разговор Катерина Кольцова. – Подумаешь, фунт изюму!..

– Они с меня упадут!

– Они не упадут. Они на веревочке. Подтянешь веревочку, и готово дело!

Сильвестр Иевлев вопросительно посмотрел на мать, а она на него. Катерина вышла из-за клумбы, где нюхала розы, подошла к ним и села в шезлонг. Михаил Кольцов уже вовсю плескался в бассейне, брызгался и фыркал, как морж.

– Ма-ам, ну можно мне в бассейн?!

– Да, – решительно сказала Маша, – давай я подержу полотенце, а ты переоденешься.

Сильвестр моментально вскочил, готовый переодеваться, побежал, как жеребенок, к горке махровых простыней, выхватил одну, принес и посмотрел вопросительно.

Маша перепоясала его чресла и отвернулась – из деликатности. Сильвестр переодевал трусы. От спешки его качало из стороны в сторону, так что он чуть не падал.

Веревочку он старательно затянул, завязал двойным узлом и еще подергал, проверяя, не свалятся ли плавки.

После чего разбежался и сиганул в воду. Раздался шумный плеск, потом визг, и из бассейна на две стороны выметнулся веер брызг.

– Ура-а-а!!!

– Садитесь, – предложила Катерина Кольцова. – Позагораем.

– Я не могу, – тут же отказалась Маша Вепренцева, – меня ждет шеф. Вы посмотрите за ними?..

Катерина подняла на лоб дорогущие солнцезащитные очки. Оправа полыхнула бриллиантами, а может, рубинами или изумрудами. Впрочем, быть может, бриллиантами, рубинами и изумрудами вместе. Кто их знает, этих жен олигархов.

– Посмотрю. Хотя они уже достаточно большие парни!..

Из бассейна неслись вопли и визги.

– Кать, чего тут у вас?

Голос был низкий и неспешный, как будто тяжелый, очень знакомый, много раз слышанный, и Маша оглянулась.

В метре от нее, зацепив указательным пальцем перекинутый через плечо пиджак, стоял промышленник, политик, олигарх, губернатор, владелец заводов, газет, пароходов, банков, страховых компаний, судоверфей, автомобильных гигантов и свечных заводиков, лесопилок, фабрик, телеканалов и еще бог весть чего, Тимофей Ильич Кольцов.

– Здравствуйте, – пробормотала Маша, и он коротко глянул в ее сторону.

Вблизи этот человек наводил первобытный гипнотический ужас, как удав Каа на бандерлогов. Огромный, широченный, почти наголо бритый, с равнодушной шаманской физиономией, он попирал лакированными башмаками газон, и казалось, что в ту самую секунду, как он появился на этом газоне, весь мир дрогнул и перекувырнулся, и теперь крутится в другую сторону, и центр вращения именно он – Тимофей Кольцов.

– Тим, – сказала его жена, – познакомьтесь, это Маша, она работает с Аркадием Воздвиженским. В бассейне с Михой ее сын Сильвестр. А это мой муж Тимофей.

– Очень приятно, – идиотским голосом пропищала Маша Вепренцева.

– И мне, – буркнул олигарх. – Кать, почему они так вопят?

И он кивнул в сторону бассейна, где резвились малолетние морские котики, бухали хвостами, взметали брызги, издавали воинственные кличи.

– Потому что они купаются, – сообщила его жена, подходя к нему. – Им нравится купаться, и они вопят. А что такое?

Олигарх пожал плечами. На Машу он не обращал никакого внимания, словно ее и не было вовсе. Зато охрана, два добрых молодца, выстроившиеся было во фрунт, передислоцировались. Видимо, таким образом, чтобы Маша не смогла внезапно напасть на хозяина. Один из них смотрел прямо ей в затылок, и от этого взгляда Маше даже шею свело.

Тимофей Ильич переступил с ноги на ногу, перехватил свой пиджак и зачем-то надел его на голову своей жене. Она сдернула пиджак и посмотрела на него с негодованием.

– Жарко, – сказал он, – сил нет.

После чего взял ее за плечо, так что она покачнулась, и стал снимать ботинки.

– Купаться будешь? – спросила жена подозрительно.

– А что? Нельзя?

– У меня плавок больше нет.

– А сколько их у тебя было?

– Только для детей.

– Ну, тогда я так. Без плавок.

С ужасом Маша наблюдала, как он раздевается, будто наблюдала за сумасшедшим, парализованная все тем же гипнотическим ужасом. Вот блеснули на солнце лакированные носы штиблет, вот он сунул в них по-солдатски скатанные носки, вот с сосредоточенным пыхтением стал расстегивать ремень.

Боже, куда смотрят его жена и его охрана?! Он же ненормальный! Он ведь вправду собрался раздеваться, люди добрые! На газоне, при всем честном народе!

Маша оглянулась и начала отступать в сторону кустов, хотя и поклялась себе в том, что больше никогда не станет через них ломиться, а олигарх уже галстук сорвал и рубаху расстегнул, и раззявленные штаны болтались кое-как, готовые в любую минуту упасть на траву!

– Очки, – сказала его жена, и он сдернул с носа очки и аккуратно поместил их ей на нос. И вообще Маше все время казалось, что это представление затеяно только для жены, что он придумал это раздевание вовсе не потому, что ему жарко, а потому, что ему нравится держаться за нее, дергать ее за руку, заставлять держать его вещи и… «производить на нее впечатление».

Маша пригорюнилась.

Сумасшедший или только что спятивший олигарх стряхнул с себя брюки, но вместо ожидаемых семейных трусов под ними оказались вполне пристойные черные плавки, которые он деловито подтянул, как Машин сын Сильвестр, потрепал жену по затылку, разбежался и сиганул в бассейн.

Бассейн вышел из берегов.

Охрана придвинулась поближе. На лицах у них были написаны зависть и сожаление, что им нельзя туда же.

Тимофей Кольцов вынырнул посреди бассейна, покрутил головой, стряхивая с глаз воду, и заорал:

– Парни, кончай просто так мокнуть! Давайте наперегонки теперь!

– Папа! – закричал олигархов сын с горки. – Это ты?!

– Это я!

– А это я, пап!!

– Неужели? – переспросил олигарх, Маша уже заметила, что у них была семейная привычка насмешливо переспрашивать, отчего вопрос сразу становился глупым. Потом Кольцов перевернулся на спину и поплыл, как ластами загребая ручищами воду.

Катерина Кольцова вздохнула, собрала разбросанную одежду, красиво развесила ее на ближайшем шезлонге и немного полюбовалась на свою работу.

– Вот такой у меня муж, – сказала она Маше с необычайной гордостью. – Все ему нипочем.

Из Машиного пиджачного кармана грянул марш, и, даже не глядя на телефон, она точно знала, кто именно ее вызывает.

– Простите, мне нужно бежать. – Она помялась, но попросить жену олигарха проследить за тем, чтобы ее сын Сильвестр переоделся в сухие трусы, постеснялась. Еще не хватает!

– Конечно, бегите.

– Пап, давай в мяч!

– Лень мне.

– Па-ап!! Ну давай в мяч, а? Ну давай, там будут твои ворота, а мы с Сильвестром станем тебе забивать голы!

– Кишка тонка мне забивать!

– Пап, ну давай, а?!

– Ну правда, ну давайте в мяч! – Это уже Сильвестр вступил. Он не понимал, с кем именно собирается играть в мяч. Наплевать ему было на это.

– Папа!

– Что здесь происходит?

Этот голос Маша Вепренцева нынче узнала бы из тысячи. Мирослава Цуганг-Степченко, хозяйка дома и поэтесса, не знавшая, можно ли сажать прислугу за один стол с господами, появилась на лужайке.

У нее было удивительное для летнего дня платье – малиновое, хвостатое, отделанное стеклярусом и черными перьями, очень красивое. Лицо, как будто тоже отделанное стеклярусом, выражало смесь воинственного недоумения и брезгливости. За ней следовал джентльмен в пиджачной паре, тот, что выходил на ступени, когда Маша ломилась через кусты, и еще один, в черном похоронном костюме с непроницаемым лицом.

– Что здесь за шум? – смерив Машу взглядом, еще раз вопросила Мирослава. – Что здесь происходит?! Вы мешаете гостям! Нестор, что у нас в бассейне делают посторонние люди?

– Разберусь, Мирослава Макаровна!

– Почему их так много!? Где охрана?

– Разберусь, Мирослава Макаровна!

– Всех вон, за территорию! Милочка, где ваше место?

– Мое? – поразилась Маша.

Но хозяйка дома не удостоила ее ответом. Катерину Кольцову за розовым кустом она не видеть не могла.

Подхватив подол платья, она ступила на газон, не отрывая глаз от валяющей дурака троицы в бассейне. Джентльмен остался на дорожке, а Нестор в похоронном костюме поволочился за ней.

– Милочка, где вам надлежит находиться?! Вы служите пану Воздвиженскому, ведь верно?

– Да.

– Пока он не востребует вас, вам надлежит находиться в вашей комнате, милочка! Нестор, вызови наконец охрану! И кто это там еще?! Всех немедленно вон! Как они сюда попали? Нестор, мы что, перестали проверять приглашения?!

– Разберусь, Мирослава Макаровна!

Каблуки у Мирославы увязали в газоне, и Маша вдруг остро пожалела траву, в которой, должно быть, эти каблуки оставляют глубокие раны.

– И заставьте их замолчать! У нас важные гости, а они орут!

Тут Мирослава Цуганг-Степченко, поэтесса, вырулила к бортику и увидела разлегшуюся в шезлонге Катерину Кольцову. Та качала ногой.

– Катерина Дмитриевна! – вскричала поэтесса и всплеснула руками. – Бог мой! Вам не дают отдохнуть! Мы мешаем отдыхать Катерине Дмитриевне!

Рукой она стала делать знаки Нестору, которые тот не понимал, и джентльмен на дорожке придвинулся поближе, чтобы наблюдать дальнейшее действо из партера, а не с галерки, и охрана Кольцова тоже придвинулась поближе. Как видно, Мирослава нарушила границы суверенного охраняемого пространства.

– Катерина Дмитриевна, мы сейчас все уладим! Это недоразумение! Дети, немедленно вылезайте из воды и марш отсюда! Нестор, делай же что-нибудь!

– Мам! – басом крикнул из бассейна Миша Кольцов. – Кинь мячик! Он во-он куда улетел!

Желтый пузатый мяч легко и весело катился по газону. Один из охранников побежал, настиг его, подобрал и кинул обратно.

Мирослава покачнулась на каблуках и ухватила Нестора за похоронный черный рукав.

– Так то ваша сыночка? – спросила она страшным голосом и улыбнулась страшной улыбкой. – В водичке?

Катерина помахала рукой купающимся и только после этого повернулась к поэтессе.

– В водичке сыночка, – сказала она, – и мужечка. Или как надо говорить по-вашему? Человечинка?

Маша Вепренцева наслаждалась разворачивающимися перед ней живыми картинами под названием «Страшная месть, или роковая ошибка». Даже про Воздвиженского позабыла.

– Так они освежиться… изволили… это хорошо, это правильно, Днипро еще не прогрелся, и детишкам в него… Нестор, что ты стоишь?! Вели подать сюда напитки! Сейчас же! Тимофей Ильич после купания захочет… освежиться… то есть он уже освежился…

Визжащая куча-мала посреди бассейна как-то закрутилась, повернулась и определилась – на мелководье, как дядька Черномор из синя моря, поднялся Тимофей Кольцов, с которого скатывалась вода. В каждой руке он держал по мальчишке. Один был худой и длинный, а второй покороче и поплотнее. Ни один из них до воды не доставал, они висели, хохотали, брыкались, но олигарх за бока держал их крепко, вырваться не давал.

Пройдя вброд примерно метров десять, он свалил мальчишек в воду, нырнул и вынырнул у самого бортика, под ногами у поэтессы Цуганг-Степченко.

Подтянувшись на руках, он выбрался на бортик, сел и свесил ноги.

– Тим, полотенце дать?

– Не давать. И так высохну.

В кармане у Маши Вепренцевой вновь грянул марш.

День такой сегодня. Сплошные марши.

– Тимофей… Ильич… – пролепетала поэтесса, – это вы!

Олигарх на нее даже не посмотрел.

– Вы! – повторила поэтесса и даже глаза на секунду прикрыла от изнеможения чувств.

– А не похож разве? – буркнул Тимофей Кольцов. – Мишка, заплывай справа, справа заплывай! Смотри, он тебя обходит! А ты… – тут он повернулся к жене, как будто, кроме них, на лужайке больше никого не было, – а как второго мальчика зовут?

– Сильвестр.

– Сильвестр, а ты не поддавайся ему, смотри, оборону держи!

– Я держу!

– Пап, мы молодцы?

– Салаги вы, а не молодцы!

– Похвали их, Тим. Смотри, как они стараются.

Телефон в Машином кармане продолжал наяривать марш. Джентльмен на дорожке беззвучно хохотал, Нестор озирался, словно выбирая направление, куда ему сбежать побыстрее. Охрана была безучастна, Катерина безмятежна, ее муж мокр с головы до ног и практически гол, а Мирослава Цуганг-Степченко была на грани обморока. Или истерики.

Есть ли грань между обмороком и истерикой и если есть, какова она?!

Ах, как жаль, что нельзя досмотреть представление до конца, вот беда какая!.. Поминутно оглядываясь на «театр военных действий», Маша выбралась на дорожку, проскочила мимо джентльмена и рысцой побежала к дому, откуда ее все продолжал вызывать начальник.

Собственно, начальника она увидела на веранде с витражами. Лицо у него было желтым, а рубаха малиновой, и Маша не сразу поняла, что это именно от витражей. В руке он держал телефон.

– Дьявол тебя побери, Маша!..

– Не ругайтесь, Дмитрий Андреевич, я вам сейчас все…

Из распахнутых вглубь дома двустворчатых дверей, на ходу закуривая, вышел Илья Весник.

– А говорят, Кольцов приехал. Правда или нет, никто не знает?

– Я знаю, – сказала Маша. – Приехал.

– Откуда? Ты его видела?

– Он купается в бассейне, – сообщила Маша. – Со своим сыном Мишей. А его жена сидит в шезлонге.

– Какая осведомленность! – поразился Весник. – А нам его даже не показали! Кстати, я не знаю, как планируется обед, может, Тимофей Ильич с этим украинским кандидатом Головко будут отдельно обедать, и даже скорее всего. А мне бы надо с ним познакомиться…

Маша решила, что лучше не говорить Веснику о том, что с олигархом она уже познакомилась. Зачем понапрасну человека расстраивать!

– Наплевать мне на Кольцова, – пробормотал фрондер Родионов, – мне надо пару книг подписать, а ты шатаешься неизвестно где!

– Я сейчас их принесу, Дмитрий Андреевич!

– Да уж пожалуйста!

В это время со стороны бальной залы к ним приблизился еще один персонаж. Он не шел, а именно приближался – сияя улыбкой, безупречными зубами, безупречными волосами, безупречно отглаженным пиджаком. Маша скосила глаза. У Родионова пиджак был мятый. Льняной, летний, он становился мятым словно сам по себе, стоило только его надеть, но Родионову все это как-то подходило, и в мятом пиджаке он не выглядел… несвежим. Отглаженный персонаж, напротив, казался картонным, вырезанным из гламурного журнала.

Его звали Андрей Поклонный, и он был знаменитый актер.

Впрочем, когда он приблизился, оказалось, что улыбка относится не к Воздвиженскому и его компании, а к мобильнику, из которого, как видно, в ухо Андрею лилось что-то очень приятное.

– Ну, спасибо тебе, дорогой, – говорил он время от времени и с удовольствием взглядывал по сторонам, будто ожидая от окружающих, что они разделят его удовольствие. – Ну, спасибо тебе большое! Ну, а как же иначе…

Весник показал на него глазами, потом закатил их и беззвучно захохотал. Маша посмотрела на издателя с неудовольствием. Она отлично знала это закатывание глаз в свой адрес, которое означало, что она, Маша, непременно должна приходить в восторг от таких мужчин!..

А она вот не приходит. Она вообще ни от каких не приходит, кроме одного.

– Дмитрий Андреевич, я пойду и принесу книги.

– Да тебя только за смертью посылать!

– Я поднимусь в комнату и сразу вернусь, вот клянусь вам!

– Совсем от рук отбилась, – пожаловался Веснику великий, и они оба уставились на нее.

Маша быстро пошла к высокой двустворчатой двери, за которой начинался длинный коридор – дача была спланирована немного как общежитие. Две «залы», две просторные веранды с витражами и широкими ступенями в сад, а между ними длинный и довольно сумрачный коридор, в который выходило множество дверей, и еще была лестница на второй этаж. Из интерьерных причуд Маша запомнила только лосиные рога, которые висели так, что оказывались как бы на голове у каждого, кто случайно проходил мимо них. Мирослава Цуганг-Степченко щебетала, что ее «чоловик» добыл эти самые рога в прошлом году.

– А вот то рожки, – говорила она Воздвиженскому, проводя экскурсию по «Лувру», – то рожки моего чоловика, бо он справный охотник!

Сам Мирославин «чоловик» и «справный охотник» был высоченный, усатый и довольно унылый субъект в английском твиде с кожаными нашивками на локтях. Должно быть, именно так ему представлялся помещик – в твиде с нашивками, хотя ничего менее уместного, чем этот самый твидовый костюм жарким майским днем на официальном приеме, придумать было трудно.

В коридоре никого не было, и Маша быстро добежала до лестницы, перепрыгивая через ступеньки, поднялась на второй этаж, чуть не поскользнулась на скользких лакированных полах темного дерева и очутилась в коридоре второго этажа. С разгону она некоторое время соображала, какую именно спальню отвели им с Сильвестром, потому что все двери были одинаковыми. Кажется, предпоследняя дверь с правой стороны. Или последняя?..

И вот еще вопрос – эти двери запираются, как в гостинице, или в них вообще нет замков, как в обычном доме?!

Так которая же? Последняя или предпоследняя?

Самое скверное, что Маша в отведенную ей комнату ни разу не заходила. Госпожа – то есть нет, не госпожа, пани, конечно! – пани Мирослава, сопровождая ее и Воздвиженского наверх, просто указала, кто в какой комнате станет ночевать – начальник довольно далеко от секретарши, – и уверила, что горничная «разберет их багаж».

Маша взяла с собой даже не чемодан, а небольшой саквояжик. Складывая вещи, мечтала она, что когда-нибудь поедет в отпуск с Родионовым. Только не так, как в прошлом году в Турцию, когда он брал ее с собой только из соображений собственных удобств, а… по-настоящему. Он станет мужчиной, а она его женщиной, и в их саквояже будет лежать их общее светлое будущее – чудесные летние вещички, льняные, шорты, плавки и сарафаны, пахнущие морем и свежим ветром. И совершенно неважно, куда они при этом поедут, хоть на Ямал или в зону вечной мерзлоты, и тогда в саквояже будут свитера и шапки-ушанки! Все равно светлое будущее никуда не исчезнет из саквояжа, который Маша Вепренцева перед отъездом сложит с такой внимательной заботой.

Был еще один отдельный саквояж с книгами, который повсюду таскала за собой Маша, хоть и тяжело и неудобно, а как же иначе? У великого то и дело просили «книжечку подписать», и на этот случай всегда должен быть стратегический запас.

Только где его теперь искать, этот запас, в последней комнате или все же в предпоследней?!

А, будь что будет!

Маша оглянулась – никого не было в сумрачном коридоре, только где-то далеко-далеко за тридевять земель слышался гул голосов и звон бокалов – очень приятный, очень дачный шум. Еще секунду помедлив перед выбранной наугад дверью, она постучала. И прислушалась.

Ничего. Никакого ответа.

Маша нажала на ручку и толкнула дверь. Солнечный веселый свет после полумрака коридора сильно ударил ей в глаза, она зажмурилась, поморгала и только потом огляделась.

Комната как комната. Похожая на гостиничную. Широченная двуспальная кровать под покрывалом, лакированный комод с зеркалом в форме груши, гардероб – одна дверца чуть-чуть приоткрыта, цветы в керамической вазе.

Вот как понять, ее это комната или не ее?! Надо посмотреть в гардеробе вещи. Она брала на смену еще один бронетанковый брючный костюм с белой рубашкой и джинсы и майку Сильвестру. Если вещи ее, значит, и комната ее. Железная логика.

Она подошла к гардеробу и распахнула его. Пусто. На алюминиевой трубе болтались несколько пластмассовых «плечиков», а больше ничего не было.

Может, вещи в комоде?..

Какой-то ровный и едва слышный гул добавлялся к отдаленному «гостевому» шуму, и Маша никак не могла разобрать, что это за шум. Как будто вода лилась.

Маша подошла к комоду, мельком удивившись, что цветы в вазе искусственные, а не настоящие. Интересно, кому это в голову пришло теплым маем в самой серединке цветочной, медовой, разнотравной Украины водрузить на комод цветы из пластмассы?! Как на кладбище!..

Ваза стояла на серебряном подносе, в котором каталось солнце, а под ним была подстелена белая салфеточка с фестонами. Маша потрогала фестоны.

В выдвижных ящиках тоже ничего не оказалось.

Ой, матушки родные, моя это комната или не моя?!

В конце концов, это просто смешно.

Ветер шевелил легкую кисею на окне, а за кисеей было жарко, день как будто еще только расходился, хотя был уже пятый час, и пахло оттуда именно медом, и разнотравьем, и свежескошенной травой. Когда ее только успели скосить, вернее, когда она успела так вырасти, что ее уже надо косить?..

От сквозняка ли или еще по какой-то случайности, рамы вдруг негромко стукнули друг о друга, кисея надулась пузырем и опала, Маша вздрогнула. Полированная гостиничная дверь в прихожей – видимо, в ванную, – проскрипев, отворилась, и неясный прежде шум стал отчетливо слышен. Это шумела вода.

Кто-то здесь, поблизости, принимал ванну. Мылся.

Маша облилась потом. Вот так история. Мало того, что она влезла в чужую комнату. Мало того, что она шарит по ней, выдвигая ящики и открывая шкафы! Она проделывает все это, пока хозяин комнаты моется в ванной!

Что будет, если Мирослава Цуганг-Степченко об этом узнает?! Страшно подумать! Даже имя великого писателя, у которого Маша «служит», не спасет ее от сурового, но справедливого возмездия!

На цыпочках Маша кинулась к выходу, задела стул, который глухо стукнул о паркет, а ей показалось, что это с гор сошла лавина. Ну, словно они в Альпах, а там то и дело с гор сходят лавины – катастрофа и конец света. Сейчас из ванной, привлеченный шумом, выйдет голый человек и увидит в своей комнате Машу Вепренцеву!..

Под липким потом ее еще пробрал озноб, она замерла, прислушиваясь.

Ничего. Только ровный шум воды и едва слышный гул голосов внизу. Из бассейна долетали голоса детей, значит, Катерина Кольцова до сих пор не выгнала их на сушу.

Все-таки чья, чья это комната?! И где тогда ее, Машина?!

Вода все лилась, и в приоткрытую полированную дверь было видно зеркало, в котором отражалась кафельная стена, а под зеркалом была длинная мраморная полка, совершенно пустая, и раковина какого-то странного цвета.