Читать книгу "Едкое солнце"

Глава 7

Я пыталась стереть тот вечер из памяти, он не вписывался в общую картину моего лета, которую я себе обрисовала. Следующим утром я проснулась очень рано, чтобы успеть наверстать и урвать от моего лета как можно больше. Поставила вариться кофе, взяла из блюда гроздь винограда и вышла на террасу, где июнь встретил меня овевающим шелестом оливковой рощи. Надо мной сверкала небесно-синяя чаша неба. Я не занималась самоедством, не вспоминала Нино и не размышляла, была ли в чём-то моя вина. Я всецело доверялась подсознанию. Подсознание командовало моим телом, и в то утро оно потянуло меня совершить моцион.

Мне нравились мелочи дня, эти крошечные хрусталики, из которых клеилось тихое счастье. Ступать босиком по земле или когда ветер раздувал мои длинные тёмно-русые волосы, и при всём при этом нравилось упиваться мыслями о себе как о явлении природы, с которым нужно мириться, которое столь же объяснимо, как гроза или туман. Конечно, я рассуждала подобным образом и всецело перекидывала ответственность за свои помыслы и деяния на природу, которую, известно, невозможно в чём-то обвинить. Но ведь и юность нельзя в чём-то обвинять, юность – самая уязвимая часть природы. Природа – только она имеет какую-то значимость. Она есть суть жизни, а бог, снобизм, политика – подложные смыслы, придуманные человеком. Я знаю, что бога нет. Зачем вы меня учите? Оставьте! Оставьте меня! Забудьте меня! Ветка падает в реку, её несёт, крутит, бьёт о камни порогов. Есть ли у неё предназначение?

Я заметила издалека мопед Пьетро, стоящий где и раньше, под кипарисом. В памяти всплыли глаза, смотревшие на меня из окна как на предмет в выставочном зале. Меня до сих пор удручало их спокойствие – как экспонат я не вызвала в них ни единой эмоции! Но не хотелось бы вновь во всём этом копаться. Свидетель моих беспокойств, моя салфетка, многое бы вам порассказала, если бы могла.

Бежать и отыскать Пьетро – вот затея куда заманчивей. Я решила, что сделаю крюк вокруг виллы и загляну на всякий случай в гараж – напрасно. А затем, миновав бассейн, сарай и оливы, я вернулась на террасу, откуда мне и предстала фигура Пьетро, обрезающего поодаль побеги винограда. На нём была та же рубаха с закатанными рукавами, те же серые рабочие брюки, а всем его существом владело уже знакомое мне спокойствие. Я наблюдала и раскусывала виноградины, их сок приятно брызгал в рот. В какой-то момент я видела одинокую вольную чайку, с сильным телом, с большим и гордым размахом крыльев.

Я попыталась представить наш с Пьетро диалог. Это было несложно, жизнь Пьетро почему-то виделась мне ещё более плоской, чем моя. Он ходил в одной и той же одежде, ел одну и ту же пищу, видел одни и те же лица. Он жил в какой-нибудь лачуге, круглый год тёмной, спал на стоге сена вместо матраса и вечера проводил, наблюдая пасущихся коров. Его таинственное мрачное жилище увешано крюками для всякой ветоши и металлическими прутьями с разными петлями на конце. Он моется во дворе в лохани, всюду снуют куры, бараны и утки. Он не знает, кто президент Италии, – я, кстати, тоже, – не доучился до последних классов и первые тоже не посещал. Он родился в землянке, его яслями была кормушка для скота, у него шестеро братьев и сестёр и ещё столько же умерло при рождении. На вид ему двадцать пять или около того, но, может, он гораздо младше. У него широкая спина с привлекательным изгибом в профиль, хотя привлекательный – не вполне точное слово, потому как привлекало в нём многое, чисто внешне, и чтобы не быть банальной, я хотела бы подобрать иное, найти более индивидуальное определение изгибу его спины…

Послышался какой-то шум позади меня. Запахло горелым. Я забыла про кофе на плите! Ну да ладно, Валентина вымоет.

Но, возможно, Пьетро был единственным ребёнком и до сих пор жил с родителями. Отец водил его в бордель ещё тринадцатилетним, а мать учила литературе и истории, и теперь в двадцать пять Пьетро был пресыщен всеми полученными знаниями, и лишь работа руками в таком уединённом месте, как вилла синьора Флавио, позволяла ему оставаться наедине с собственными желаниями и помогала обретать своё внутреннее естество, не запачканное внешним миром…

Скрипнула створка печи. Валентина что-то пекла…

Или Пьетро не имел своего жилища, и скитался он на своём мопеде по всей Тоскане, и обрезал побеги, чистил бассейны на виллах, привозил продукты, а ночевал где придётся – в таверне или в поле, может, в чьей-то постели, и тогда получал чаевые. У него был чёткий график работы с картой в заднем кармане брюк. На ней обозначались дома, что он обслуживал, были расписаны дни, было отмечено, у кого имелся виноградник, а у кого ещё какие плантации, у кого был бассейн, а у кого – жена, которой требовался любовник. Или у него совсем не было графика, он разъезжал лишь по тем местам, куда хотел сам, зная, что его всё равно ждут. Ждут деревья, ждут побеги, ждут хозяева и, как выразилась Валентина, разные мелочи.

Резюмируя вышеизложенное, наш с ним разговор наверняка свёлся бы к банальному молчанию. Я вообще не считаю, что разговаривать с Пьетро – самое интересное, что можно придумать… Но тут вернулась ко мне реальность – благодаря звяканью кружки о блюдце. Я обернулась. Валентина вынесла мне кофе и одарила внимательным взглядом. Утро пока что не имело над ней власти. Ранний свет очень деликатно, без всякой грубости, касался её великолепного усталого лица. Я сделала вид, что уже позабыла вчерашнее, улыбнулась, взяла в руки кружку.

– И как часто сюда захаживает Пьетро? – спросила я тоном, каким, должно быть, начинают любую скучную светскую беседу.

Помолчав, Валентина отвела взгляд на виноградники за моей спиной, сцепила пальцы рук.

– Он с головой дружит, сам видит, что и как часто требует внимания.

Клянусь, моё последовавшее ёрничанье вышло само собой.

– Вот как! И что же требует внимания здесь больше всего?

Она медленно вернула ко мне взгляд, подёрнутый дымкой, в нём застыло сомнение, почти недоверие. Спустя долгую паузу, преисполненная своим фирменным самообладанием, она произнесла:

– Я бы посоветовала вам заняться чем-то полезным для ума. Почитайте, наконец, Библию, я оставила для вас закладки. А этот юноша – не вашего образа жизни.

С моих губ слетел смешок.

– А, так с ним спите вы?

– Прошу! – резко сказала она.

Я не удержалась:

– Нет, я почему спрашиваю – не хочу, чтобы потом возникло недоразумение, когда с ним буду спать я.

Я даже не поняла, когда Валентина успела оказаться рядом, но в следующую же секунду она влепила мне пощёчину. Её, вне сомнений, этому где-то учили. Мне сделалось больно, как ещё никогда в моей жизни, пылала вся левая сторона лица. Синьора молча удалилась на кухню. Я отвернулась, испытывая мучительное жжение, понимая, что вчерашний захват запястья мог выйти куда сильнее.

Оказалось, Пьетро стриг побеги уже совсем неподалёку. Конечно, он слышал каждое слово, должен был. Что он обо всём этом думал? А похоже, что плевать он хотел на наши женские склоки. Во всём облике Пьетро сквозила выдержка, его, казалось, волновала только его работа. Но, может, в нём преобладала воспитанность, не позволявшая лезть на рожон в отношениях с хозяйкой? Тоже мне, кавалер! Был бы у него характер, он поднялся бы сюда и защитил меня, даже под угрозой увольнения. Нет, вся его безмятежность меня просто с ума сводила! У него хватало наглости глазеть на меня, спящую в неглиже, а теперь ему безразлично – абсолютно неважно, что я испытывала боль.

Что за животное!

Нино тотчас воспылал бы заботой ко мне, нежно расцеловывал, задаривал бы экзотическими букетами… Нино, Нино… Где ты? Любишь ли ты ещё меня – беспутную глупышку, свою взрослую падшую юную даму, своего предателя?

Я осушила чашку кофе одним глотком и хрястнула ей по столу. Как только не разбила. Тут же юркнула прямиком к бассейну, где скинула с себя всё – майку, шорты, трусы. Постаралась, чтобы мой нырок услышали все. Солнце уже нагрелось и понемногу ползло вверх по пустынной синеве. Наступало моё время, когда палящие лучи, когда зной и горячие струйки ветра, и всё пустое. Дитя тьмы Валентина, как настоящий вампир, запряталась в тенях дома. Старая ведьма!

Но мне всё равно было горько от того, что случилось.

Пролетали часы, один за другим, сотни минут – моего купания, моих страданий, моих смятенных чувств. С каждым мигом их градус опускался, я эмоционально остывала, затем какая-то деталь воскресала в памяти и возвращала былой накал. Но постепенно всё стихло. Я лежала на животе и живой стороне лица, прижавшись голым телом к горячим плитам рядом с водой. И солнце было прямо надо мной. Грело меня, успокаивало, о чём-то шептало. Долго я не могла расслышать мысли, залетавшие в голову, – они испарялись, ещё толком не сформировавшись.

Я задремала и проснулась, только когда захотела пить, или, может, меня разбудили шаги, тихие, почти крадущиеся. Я решила не двигаться. Мной овладело странное любопытство. Кто-то медленно подошёл ко мне, чья-то тень упала мне на спину. Кто мог быть настолько смелым, чтобы предстать перед моими голыми ягодицами, сверкавшими страстным человеческим началом, да не просто человеческим – началом самой юности? В тот момент я испытала загадочное возбуждение. Первое в своём роде. Оно не отпускало и становилось увереннее, я попыталась продлить его и даже перестала некоторое время дышать. Напрасно! Трепет остался, когда я вновь задышала, и был он преисполнен чем-то неизвестным, головокружительным, словно попадаешь в поле ярких цветов, чьи краски и ароматы лишают покоя, открывают тебе секреты, ты видишь новое и только самое прекрасное из мира вокруг.

Я поняла задним числом: ты молод, когда мысли о теле рождают в тебе счастье, и ты стар, когда тело, приди оно на ум, взывает к спасению от боли и угрюмости.

Какое чувство вызывало моё тело в мыслях смотревшего? Я желала, чтобы это стоял Пьетро. Пускай узнает, как была я на самом деле прекрасна, пускай забудет, чему был свидетелем в то утро. Вот настоящая я, в своей стихии, вот каким было моё истинное тело – лёгким, живым, исполненным покоя, неги; упругим, как созревающий плод, полный цвета и сока; с шелковистой кожей, стройными ногами, вёрткими бёдрами, отливавшими матовой белизной.

Пускай ему не дают покоя мои волосы, жалеет пускай, что не касается и не гладит их. Пускай будет совестно ему, что не вступился за меня. Пускай не мнит о себе чёрт знает что. Хотелось как следует его проучить. А как же его спина, вы спросите? Я и сама уже вспомнила, что не подобрала спине его точного определения!

Но что, если это всё-таки была крёстная?..

Обычно вот так она и стояла над душой, желая выяснить, что у меня на уме, – хотя там всегда одно и то же. Но, может, она хотела позвать на обед. Я открыла глаза, повернула голову, прищурилась и увидела молчаливого, загадочного Нино, его силуэт находился в немного зловещем контрсвете. Я села и прижала колени к груди. Он продолжал молчать, глядя на меня сверху вниз. А мне хотелось, чтобы он наконец сказал что-нибудь. Что-то скудное и противное во мне поднималось, видимо, неловкость за то, как я поступила с Нино. Ах, если б он отвесил мне оплеуху – по здоровой стороне, разумеется! Мы хотя бы продвинулись в наших хиревших отношениях. Хоть в расчёте оказались бы. Не вижу, честно говоря, у нас более здорового пути.

Ну, давай, скажи уже, что вы оба – ты и твоя мать – презираете меня.

Нино сжал кулаки.

– Орнелла, дорогая Орнелла…

Я закрыла глаза. Сейчас он меня ударит…

– Я, кажется, понял, в чём моя ошибка. Было недостаточно звёзд, так? Дело только в звёздах? Их нужно больше, нужно выше к ним, ты ведь этого хочешь? Скажи что-нибудь. Орнелла! Я знаю место, где они обитают. Я всё буду делать по-другому, как ты хочешь. Согласна?

Немыслимый поток бреда! И я должна была с ним соглашаться, хоть из жалости. А тон, монотонность этой речи… Нино словно путал звёзды с устрицами.

Я молчала.

– Ты согласна? – спросил он дважды, не давая угаснуть своим ничтожным душевным переживаниям.

Я уставилась на наш домик.

– Послушай, у тебя лицо красное, опухшее.

– Я заснула. Должно быть, сгорела, – равнодушно сказала я.

– Как бы не хватил солнечный удар. Хочешь, я принесу чего-нибудь выпить? Фруктовый сок или…

Я качала головой. Где-то у дома послышался птичий гомон, похожий на ссору двух влюблённых.

– Знаешь, кто такой амбидекстр? – спросила я.

– Конечно. Леонардо да Винчи, например. Это человек, хорошо владеющий обеими руками. А что?

Я пожала плечами, как будто это заковыристое слово я только что подслушала у птиц, и сказала:

– Боюсь, злая мачеха меня теперь не отпустит.

Нино нервно рассмеялся.

– Ты ведь несерьёзно?

Я дала понять, что вполне серьёзно. Он тут же успокоился и произнёс:

– Я обсужу это с ней.

Теперь я улыбнулась.

– Ты очень смел. Ты когда-нибудь бывал у Валентины в комнате?

Нино покачал головой.

– А что?

– Нет, ничего.

Он поглядел на балкон с бугенвиллеей, на плотно зашторенные французские двери, ничего не понял и снова воззрился на меня, его брови застыли в смятении.

– Так что… насчёт нас? – спросил он.

Я подумала. Когда я лежала и не видела его, мне было необычайно хорошо. Была ли в том его заслуга? Или на его месте мог быть кто угодно? А если так, то какая вообще разница? Я просто закрою глаза и буду наслаждаться, как и планировала с самого начала.

Я просто улыбнулась в ответ.

Глава 8

Нино, как и обещал, всё уладил с крёстной без моего присутствия. Я же стала с апатией относиться к происходящему. Раз я была упавшей в реку веткой, то решила беззаботно дать себя нести.

Вечером я вышла из спальни, на губах у меня играл малиновый вкус бальзама, он вызывал приятное беспокойство и надежды. Я погляделась в зеркало, висевшее в коридоре. Платье не сильно примялось с прошлого раза, я убрала с плеч волосы. И в этот момент спустилась Валентина. Я невольно наморщила лоб. Она была одета в домашнее, лицо без косметики, волосы без причёски. Значит, мы никуда не едем.

– Вы же обещали, – почти без сил сказала я. – Мне казалось, вы всё уладили…

Она подошла ко мне совсем близко.

– Девочка моя, я хочу помириться. Хочу, чтобы мы обе стали доверять друг другу. Прими от меня, пожалуйста, это.

Она протянула крестик на тоненькой цепочке из серебра, он упал мне в ладонь. Я смутно представляла, что происходит.

– Ты носила такой, когда была маленькой. Надень его, чтобы я могла быть за тебя спокойна.

– Вы выпили? – спросила я, дав волю языку.

Валентина ответила кроткой улыбкой.

– Сегодня я остаюсь дома и не буду вам мешать.

– Вы это всерьёз или сейчас вы рассмеётесь и окажетесь самой подлой крёстной матерью всех времён?

Её рука коснулась моей припухшей щеки.

– Нино уже ждёт. Ты хороша.

Я сконфуженно двинулась к выходу. Уж я была хороша! Особенно хороша была левая моя щека, кстати, которая со значительной частью меня не верила в синьорину искренность. Но вот я в дверях, уже кидала взгляд на прощанье, а коварного смеха так и не случилось.

– Наденьте крестик, дорогая, – напомнила мне Валентина.

Что же задумала ведьма?

Я вышла на улицу, выполняя синьорину просьбу. Крестик коснулся меня и, когда я застегнула цепочку, оказался чуть ниже яремной ямки. Нино ожидал у машины, он был холён, выбрит, от него дорого пахло, но не лилиями. Он ничего не говорил и был гораздо красивее, чем днём, его волосы отливали матовым светом фонарей. Он помог мне сесть и продолжал молчать и загадочно улыбаться всю дорогу. Меня это подкупило, настроение поднялось, я поощрила его старания, сказав, что звёзд сегодня действительно больше, что они выше и ярче, всё как он обещал. Мы заехали в бар, где выпили вина, где Нино обронил единственную за вечер глупость (о том, как крестик шёл моим глазам), где мы поняли, что оба не голодны, и откуда отправились прямиком на танцы.

Всё шло, как я желала, и поцелуй случился, когда мне он понадобился. Манёвры Нино становились убедительнее, его поцелуи – интимнее, наглее. Не казалось ли мне? Не занижала ли я планку? Пока я раздавала Нино оценки за действия, его тонкие руки вдруг обрели силу, он сильно прижал меня к себе, без особой нежности, крестик впился мне в шею. Помню, ещё тогда глубоко внутри я приняла это за нехороший знак. Нино продолжал руководить мной, не отступая, не давая мыслями уйти от него, стал яростно целовать меня. Похоже, он слепо принимал внешнюю грубость за внутреннюю уверенность. Ему категорически не шла любая резкость. Это моя вина. Я бы предпочла его прежнего. Но не брошу же я его в третий раз, тем более сейчас, когда он был не собой только ради меня.

Тогда же мы решили идти дальше. Мы прогулялись до отеля в нескольких кварталах, швейцар приветствовал Нино по фамилии, той, которой был отведён лучший номер на самом верху, «ближе к звёздам». На столе встречало шампанское в ведре со льдом, на кровати – шелка и цветы.

Нино позволил себе оставаться собой в вопросах буржуазности, несмотря на то что исполнял прежде всего мой каприз. Я восприняла это как проявление характера.

Здесь я вздыхаю, даю себе паузу, чтобы решить, как мне следует рассказать о том, что было далее. В каком-то романе я читала, как юная дева с трепетом и подробностями сообщала о своих первых мужских объятиях. Пассаж был смешон, но не вина всякой юной девы в том, что про любовь и плотское всегда читаешь с некоторой ухмылкой и долей снисхождения. Попробую и я.

Я встала у окна и открыла его настежь. Вот и пришёл он, момент таинства, момент расставания, тот каверзный фрагмент жизни, в котором уступаешь миру часть себя, своё прошлое. И неубедительной начала казаться уже моя отрешённость; едва я это поняла – заковал страх. В лицо смотрели звёзды и луна, я чувствовала их равнодушие. Для них мои душевные стенания были стары как мир. И броня моя из цинизма и убеждений, что жизнь есть бренная пустота, размякла и пала. Всё моё на глазах теряло смысл, затягивалось в пески неумолимые, дробилось о скалы – те оказались круче.

Говоря проще, я не хотела Нино. Говоря конкретнее, я, кажется, влюбилась. Не в Нино. Он прильнул к моей спине, пальцами стал гладить плечи, губами прикасаться к шее. Я закрыла глаза, постаралась прислушаться к телу, отпустить мысли. А мысли были об одном – чтобы тело, с которым всё это происходило, было не моим, чужим. «Фортуна ошиблась, пришла не в те двери!» – всё протестовало во мне в комичном духе бульварной прозы. Я не могла заставить себя отнестись к этому серьёзно. Я упомянула страх, но не уточнила его род – я предавала себя, истинную себя, вот что.

Мне подсказывали вспышки, стробоскопический свет в голове – ко мне возвращался призрак, силуэт, в его руках мерцали бликами солнца садовые ножницы. И в медлительности его жестов было что-то напряжённое, тревожное, но это была волнующая тревога. И хотелось задержать его и – неожиданно – любить его, молчать с ним, по-животному обвить его всего.

Пускай это был он, его руки сейчас меня касались, хотели скинуть с меня платье. Но чем больше я хотела, чтобы это был он, тем отчётливее я узнавала скуку в движениях Нино. В тот момент я казалась себе жалкой, ощущала над собой некую издёвку судьбы. Я захотела, чтобы Нино прекратил меня искать, оставил в покое. Да, немедленно оставил меня в покое! Это был не любовный роман, всё происходило со мной, его касания, дыхание, моё притворство. Я вздёрнула плечи, скинув его руки, его поцелуи. Всё это так жестоко!

– Прости… Кажется, я слишком много выпила…

– Конечно, конечно…

– Прости, Нино…

Он уложил меня спать, свалив шелка и лепестки на пол.

– Отдыхай, – успел прошептать он и покинуть номер, прежде чем неловкость сковала бы всё вокруг.

Я начала догадываться, что за игру затеяла моя маленькая гадина. Знала ведь она с самого начала, что отступлю я в последний момент. Да, меня она видела насквозь. И сейчас она, должно быть, сидела у себя на балконе, пила вино и смеялась, жестоко смеялась в компании жестокой подруги своей луны и её звёзд, колючих, точно крестик на моей шее.

Сон ко мне не шёл – какой там сон! – я разглядывала ночь в открытом окне. Эта ночь должна была быть моей. Оказалась она совершенно чужой, проходящей мимо незнакомкой, ставшей невольной свидетельницей моей неудачи. Я лишь на пару секунд удостоилась её внимания, её взгляд, упавший на меня случайно, был полон насмешки. «Очередная страдалица», – если и было что-то в её мыслях обо мне…

Проснулась и очутилась я в какой-то приятной неге. В комнату проникало спокойствие, обитавшее на крышах соседних домов. День был солнечный, в воздухе в косых лучах маялись пылинки, лёгкая уличная сутолока долетала сюда нежным гамом. Первым делом, не знаю почему, захотелось улыбнуться – самой себе, всему вокруг; так в детстве папа учил разгонять опасных чудищ по углам комнаты. Я послушно исполнила это желание. Следом захотелось кофе и фруктов. Поднявшись, я облокотилась на подоконник, и меня охватило сильное ощущение счастья: то ли от вида площадок крыш, пылавших жжёной глиной с желтизной, то ли от свежести, которой недоставало там, внизу. Сиена жила и праздновала жизнь.

Я вдруг прозрела – всё было кончено. Отныне я могла куда лучше ориентироваться в самой себе, в чувствах, которые внезапно вспыхнули и не угасли за ночь. Теперь ни к чему притворство, что я что-то понимаю лучше других. Я осознала, что мне нужен был лишь тот юноша с виноградников, поняла, как это много, почувствовала, каким светом наполнилась пустота внутри меня. Я испытала первое в своей жизни состояние влюблённости.

Минут сорок я принимала ванну. Больше всего меня удивляло – удивляло крайне приятно – блаженство, овевавшее, кутавшее своей лёгкостью, словно одеяло. Я добавила в воду морской соли. Стало покалывать, мне это понравилось, кажется, вот так же неслышно растворилась тяжесть вечера накануне. Всё шло своим чередом, за днями ошибок следовали минуты счастья.

Нино ожидал внизу в крохотном лобби. Перед ним стояла чашка кофе. Интересно, какая по счёту? Он заметил сразу, что я светилась, его внешние переживания свелись до смутной улыбки. По дороге на завтрак мы почти не говорили, он оставался тревожен самую малость, возможно, не отдавая себе в том отчёта. Я всячески давала понять, что всё чудесно – держала его руку, иногда касалась его плеча виском. И улыбалась, много улыбалась. Меня радовало всё вокруг и не сильно беспокоило, что я ненароком давала Нино надежду. Всё, чего хотелось, – жить, только сегодня, только чувствами, что я испытывала теперь. И здорово, если кому-то рядом тоже становилось теплее.

Нино держался почти с достоинством. Я рада, что он не касался темы вечера – ни вчерашнего, ни сегодняшнего. Уже убедившись, что чуткостью он не страдал, я ощущала его искренность, поддержку, мне захотелось, чтобы он был другом, красивым ранимым другом. Иметь такого прелестного друга, как Нино, мне представляется неслыханным счастьем. Даже сама эта мысль звучит как музыка.

В кафе стоял проигрыватель. Я выбрала пластинку, достала её из конверта и аккуратно положила на бархатистое коричневое сукно. Полилась мелодия, шероховатая, такая солнечная, как день за окном. Мой милый Нино, мой милый друг! Это для тебя, пускай расставание наше будет радостным.

Я решила подарить Нино танец – последний наш с ним танец в качестве пары. По тому, как охотно он поднялся и начал двигаться вместе со мной, я поняла, что он ничего не подозревал. Он был наверняка счастлив. Я не спешила его огорчать, что всё не то, чем казалось. Мой бедный окрылённый Нино!

Мы фланировали по горчично-песочным улочкам Сиены вплоть до обеда: несли приятный вздор и ныряли в антикварные лавочки и бары, ели мороженое. Мы дарили друг другу все эти удовольствия совершенно искренне. Ничто не выдавало в нас пару, и ничто не мешало людям со стороны принимать нас за пару – хватало влюблённых глаз Нино и нашего взаимного хохота. Мы отобедали и тогда только вспомнили Валентину, по дороге обратно в наши края. Оба мы пришли к выводу, что сейчас она кусает локти и места себе не находит.

Нино смеялся, точно мальчишка, и одновременно в его облике пробивалась маскулинность. Сама я была преисполнена самых смелых надежд, меня не снедали мысли о предстоящем и горьком для Нино разговоре с ним. Я вообще была довольна собой по многим причинам. Открою вам страшную тайну. Я тянула время, гуляя с Нино, с одной лишь целью: внушить синьоре, что я была с Нино всю ночь и всё утро, и нам было так хорошо, что было мало, и мы провели вместе ещё полдня. Я не чувствовала за собой ни капли вины. Должен же быть и на моей улице праздник.

Ах, бедняжечка мой Нино… Но у него – деньги, купит себе что-нибудь, кого-нибудь. Нино пока ещё в том нежном и беспощадном возрасте, когда возможны резкие замены.

Вскоре мы катили по аллее, обсаженной кипарисами. И разлилось во мне счастье, как река в половодье, едва замелькал-затеплился среди стволов заветный огонёк – потрёпанный красный мопед. Нино его даже не заметил, он был, очевидно, занят мнимым собственным успехом. С его гармоничных губ не сходила открытая, уже без смуты и тревог, улыбка.

Я внимательно посмотрела на него, в последние минуты его ликования. Он выглядел на свои года, в нём всё-таки вызрела уверенность. В его мягких волосах, обдуваемых ветром, трепетала влюблённость, и я собиралась вот-вот её уничтожить. Хотя было ли это в моих силах? Нино мог и дальше по мне страдать, лелея своих призраков, а вот я точно не могла не объясниться с ним. Куда более бесчеловечным было продолжать его обманывать, чем я с утра только и занималась. Ничего. Нино почти на десяток лет меня старше, с чего шестнадцатилетней девице за него тревожиться? Но, разумеется, ответ очевиден – девица была влюблена и хотела счастья всем. Кроме Валентины. В ней пребывало столько зла! Проучить её не казалось чем-то безжалостным.

Мы приехали, Нино помог мне выйти. Теперь, опершись на машину, мы молча улыбались друг другу, точно пара влюблённых. Мы и были ею – оба были влюблены. Над плечом Нино мне открывался вид на балконные двери Валентины, они были распахнуты настежь, портьеры отодвинуты. Валентина у себя. Вот удача! Она увидит, что мы только вернулись…

– Я так счастлив, – проворковал Нино. – Поверить не могу…

Я не слушала. Я смотрела через его плечо. Нет, это я поверить не могла. В распахнутых дверях синьоры я наконец различила Пьетро. Он стоял там, в комнате Валентины, упёршись поднятым локтём в дверной косяк. Он нас не видел, он смотрел вглубь комнаты и как будто о чём-то размышлял. И ещё – я должна это уточнить – он был абсолютно нагим. Абсолютно. Нагим.