Читать книгу "Едкое солнце"

Глава 5

Пьетро устроил бабушку в кресле, она быстро задремала. Я вымыла посуду, прибралась на кухне. Теперь – наше время сиесты.

Это была крохотная комнатка с узенькой тахтой в углу, укрытой стёганым полотном, и окошком над ней. Комната Пьетро. Тайный атолл средь зелёного океана холмов. Сокровищница. Вертеп Рождества. У стены теснился комод, на полу у тахты лежало несколько книг. Я уже знала, что прочту их все и пропущу через себя каждое в них слово, чтобы услышать фразы, пережить диалоги, чтобы обладать всем, что побывало в голове Пьетро. Но не сейчас, сейчас – тишина.

Пьетро лёг к стене, я – рядом под его руку, обнявшую меня, он прижал меня к себе, моя щека прильнула к его груди. Мы просто лежали, просто были вместе под низеньким потолком в две щербатые балки, наблюдали в косых лучах солнца танцующие пылинки. На самом деле мы беседовали. Не шевелясь, не произнося слова. У моего уха билось его сердце. Моё отзывалось так же – чуть встревоженно, без напора.

Я придумывала ему голос. Мне казалось, что он бы звучал сдержанно и негромко, иногда с хрипотцой, и вдруг пригрезилось, что я и так его слышу и на вкус он, как шелковистое вино. Его голос был бы добрым и мягким, как у его бабушки. Как у моего отца.

Он дремал, и я постепенно растворялась в возрастающем зное тесной комнаты, в стрекоте насекомых. Но ещё в полусне успела подглядеть, как заглянула к нам синьора Джаннотти, как она крестила нас в воздухе, благословляя на счастье. Дальше – только тихий сон ребёнка. Мы проспали около трёх часов, над нами летали ангелы. Спросить бы их, за что Пьетро был ниспослан именно мне. За мой скромный подарок статуе? Или салфеткой я благодарила за Пьетро? Что было раньше – курица или яйцо? Всё потом, потом…

Я не переживала сна столь безбурного, полного лишь чистой истомы, ни до, ни после, как не случалось со мной пробуждения прекраснее. Я обнаружила совсем рядом тёмно-золотистые глаза Пьетро, казавшиеся густыми, как масло. Он наблюдал за мной, к привычной светлой грусти его взгляда примешалось ещё что-то. Мне показалось, он был встревожен, а может, я уже со страху выискивала что-то, что могло порушить наше благоденствие. Его чётко очерченные губы тронула лёгкая улыбка. Меня это успокоило, ведь всё оказывалось просто и понятно, и ни к чему было себя накручивать. Кажется, что только дети способны испытывать столько же счастья в одно мгновение, сколько его было тогда в нас.

Мы покидали дом на цыпочках – синьора Джаннотти всё ещё отдыхала, сидя в кресле. На безопасном уже расстоянии Пьетро завёл мотор, и мы двинулись в сторону виллы синьора Флавио. Лучи солнца ложились нам на спины, оно уставало, лениво готовилось к скорому закату. Я утонула носом в густых волосах Пьетро. Они пахли вкусной едой, как мои, и ещё в них была молодость, её очарование, в них путался ветер, сопровождавший нас. Солнечный диск казался огромным, я не оборачивалась к нему, пока мы ехали, но таким он мне запомнился в тот вечер.

Зачем мы ехали обратно? Я не хотела отпускать от себя Пьетро. Теперь любое расставание с ним бессмысленно, думала я. У кипарисовой аллеи я похлопала его по плечу, он остановил, заглушил мопед, я потянула за собой. Мы почти подкрались к хозяйскому дому, стараясь не наделать шума, я огляделась и открыла дверь. Пьетро замер у порога, давая понять, что дальше ступать не осмеливался. Я коснулась ладонью его щеки. Даже в робости его чувствовался характер, решимость стоять на своём. Его вид выражал неспособность нарушить какой бы то ни было закон. И тогда я не сдержалась и прильнула к его губам своими.

Кажется, в этот момент Пьетро и растерял всю твёрдость привычных своих убеждений. Он побоялся прикоснуться ко мне, а может, не посмел этого сделать в хозяйском доме. Его руки поднялись и застыли в воздухе в мальчишеской неуверенности, и я воспользовалась этим, взяла его за края рубашки, расстёгнутой на груди, втянула за собой.

Что задержало этот поцелуй? Почему он случился лишь сейчас, если всегда был готов оказаться таким особенным? Целовал ли Пьетро кого-то до меня? Я ничего о нём не знала.

Я бы попыталась рассказать вам о вкусе того поцелуя, но позволю себе сохранить эту тайну лишь для своих воспоминаний…

И вот мы внутри, на втором этаже, в комнате, распознанной по знакомому блейзеру на спинке стула. В платяном шкафу висела некоторая одежда Нино, вся – безупречная, с лоском, но простая, что и требовалось. Выбор пал на тонкую рубашку и брюки, всё изо льна, всё светлое и невесомое, как мои безоблачные мысли. В довершение были конфискованы туфли – по виду ни разу не надёванные – из мягкой рыжеватой кожи. Я протянула одежду Пьетро. Он упорно не желал её надевать, возможно, я даже пугала и могла всё разрушить, но уже сама была не в силах совладать с исходящей от меня настойчивостью танка, прущего напролом. Вещи оставались в моих протянутых руках. В конце концов, Пьетро отдал себя в мою власть.

Я ждала в коридоре. Вы спросите, был ли в том смысл? Но мне требовалось доказать нам обоим, что из нас двоих взрослый – не только он, что и я тоже способна разделять искусство и работу, не заходя в личное пространство.

Прошло не больше минуты моего одиночества, дверь в комнату снова отворилась, и вышел Пьетро – услада, музыка для глаз, самое прекрасное, что могло попасться взору. Он был хмур, элегантен, молод, от него пахло летом, я обожала этот запах. У рубашки были стильные неаполитанские манжеты, однако Пьетро по привычке закатал рукава. Мне нравилась некоторая резкость в его манерах. Я запустила обе пятерни в его волосы и немного потянула за них, сделала вращательные движения, чтобы попытаться его расслабить. Он по-прежнему ко мне не притрагивался, и я поняла, что нужно скорее покинуть холодные стены этого дома.

Наступила его очередь ожидать меня. Он остался стоять на улице, прячась за углом виллы, словно совершалось преступление. Я прокралась через окно в свою спальню, переодела платье, собрала волосы в подобие причёски, взяла деньги, все, что были, и вылезла обратно. От кого мы, в сущности, прятались? Почему я так не хотела тревожить Валентину? Стеснялась умных её глаз? Не время об этом думать.

Я коснулась Пьетро со спины, бережно, чтобы не напугать. Он ещё пребывал в некотором недовольстве. Одежда, которая так ему шла, казалось, его обжигала, всюду колола. Я взяла его за руку, прильнула виском к его плечу, чтобы поддержать, успокоить. Мой дорогой, любимый, суженый, потерпи, ты привыкнешь, даю тебе слово, не сердись… (наша первая ссора!). Права была Валентина – он понятия не имел, как выглядел.

На земле я написала «Сиена». Мопед, наш верный соратник и свидетель, как гончак, напавший на след, одобрительно зарычал и понёс нас в самый прекрасный на свете город. Это мог быть Рим, могла быть Флоренция или Лукка, но ближе всех оказалась Сиена. По её мощёным артериям уже разгуливал вечер, дул тёплый ветерок и теребил моё платье, а Пьетро взлохмачивал волосы. Мы купили мороженое рядом с Пьяцца-дель-Кампо и принялись бесцельно слоняться по бесконечным улочкам.

В воздухе ещё теплился зной, в нём мешались нескончаемые ароматы города – густые, резкие, цветочно-душистые и терпкие кофейные, жирные запахи пиццы и редко когда – ночной свежести. Иногда контрады [8]8
  Контрада – округ или район итальянского города.


[Закрыть] сменяли друг друга, об этом нам говорила символика на кирпичных стенах. В одной контраде пышно отмечался какой-то локальный праздник. Люди танцевали прямо на улице, горели гирлянды лампочек, их свет ложился на каменные поверхности вокруг жёлтым туманом, и шумели террасы ресторанов, допоздна работали местные лавочки.

В витрине одной такой я увидела большую шкатулку, с виду вроде простую, но, присмотревшись, на краях я обнаружила интересный орнамент, почему-то дико меня восхитивший. Мы вошли, чтобы взглянуть поближе. Антиквар, худой высокий мужчина с острыми залысинами и тонкими бледными губами, полными снобизма, явно оценивший нас ещё на входе как болтавшихся зевак, с неохотой поставил шкатулку на стол перед нами и поднял крышку. И на свет полилась музыка, словно из глубин детства, а представшая балерина из хрусталя – она буквально озарила нас! – принялась исполнять танец.

Я держала Пьетро за руку. Из таких моментов состоящей и представлялась мне жизнь рядом с ним – щемящих, интимных, удивительных, только наших. Я не могла прогнать восторг с лица, я глядела то на вращавшееся внутри шкатулки чудо, то на Пьетро. Он с улыбкой наблюдал за мной. Но чудо кончилось, когда я внезапно осознала – ведь Пьетро ничего не слышал… И восторженный взгляд мой резко сменился встревоженным. Я до того расслабилась, что забыла о самом главном! О строгой тишине города, об утомлённом молчании листьев на ветру и потоков рек вокруг Пьетро, о том, каким хрупким он был на самом деле, мой Пьетро, медвежонок мой…

Он прощал меня, продолжал дарить мне кроткий любящий взгляд. Я постаралась стереть с лица тревогу, расчистив место для моей ему улыбки.

Была среди нас и третья улыбка – фальшивая и скользкая, принадлежавшая антиквару. Должно быть, он успел присмотреться к брендовой одежде на Пьетро.

– Синьорина понимает в искусстве, – сказал он снисходительно-одобрительным тоном.

И тут же вывел на карточке цену. Я, культурно выражаясь, опешила. Столько, пожалуй, и стоила вся одежда, что была в тот момент на Пьетро.

Я бросила на прощанье этому крайне неприятному существу за прилавком:

– В искусстве любви, разве что.

Мы ретировались без оглядки, как нашкодившие дети. Я чувствовала себя обязанной каким-то образом рассказать Пьетро, что такое музыка. Мы вернулись на «танцующую» улицу, брошенную на карту города вихляющей ниточкой.

У стены дома – в его дружелюбно распахнутых окнах стояли и наслаждались вечером жильцы – играли музыканты, разодетые в национальные костюмы. Играли ладно, с душой, их симпатичные лица были румяными и светлыми. Их руки дарили жизнь мандолине, гитаре, тамбурину и кастаньетам. Уже в который раз за вечер звучала и исполнялась тарантелла. Я взяла руку Пьетро, другую свою руку положила ему на грудь, он коснулся моей талии. Мы стали двигаться под музыку, но не ту, что играла для всех, а ту, что звучала только между нами – в темпе осторожном, анданте или, может, даже ленто.

Покачиваясь, прижавшись друг к другу, топчась на одном сером каменном квадрате, который нас выбрал. Мы вновь разговаривали. Я – с его ключицей, он – с макушкой моей головы. Я вбирала в себя его неостывший запах солнца и надеялась раствориться и представить себе наши движения без единого сопроводительного звука. Мечтать об этом оказывалось проще, но я не оставляла попыток, пока мне не открылась банальная истина, разметавшая по сторонам любые мои переживания – Пьетро танцевал под стук моего сердца. Он слышал самое главное, и этого было достаточно нам обоим. Вокруг никого вдруг не осталось, только тени всё вздрагивали, двигались по стенам зданий и камням улицы. Но кроме нас – никого. Над нами раскинулись древние созвездия, видавшие много любовных историй, больших и коротких. Они точно улыбались нашему танцу. Стать частью их воспоминаний – это ли не высшая, истинная цель влюблённых?

Глава 6

До чего равнодушно солнце, этот бледный и одинокий, подобно нарциссу, цветок неба. Как скоро, бесцеремонно вмешались в нашу тайную ночь его лучи. Покинули нас посеребрённые лица свидетелей-мудрецов – Геркулеса, Змееносца и прочих, все ушли на второй, невидимый план. Пречистая Мадонна! Мало ты времени отвела ночи! Сколь коротка её каждая новая жизнь! Несправедливо, коварно это правило, а я слишком немудра и пьяна любовью, чтобы признать его разумность.

Озарил Сиену рассвет, тихий и нежно-розовый, точно цветы магнолии. Мы наблюдали его и кривоватый абрис города под густой пинией на холме. Растворилась ночь, в ней остались наши прогулки, касания, танцы и некоторые другие события, которые отчего-то я не решаюсь перечислить.

Стебли трав ещё клонились к земле, отягчённые каплями росы. Впервые за ушедшие сутки я по-настоящему прочувствовала холодок свежести, мои плечи дрогнули, и тогда Пьетро обнял меня со спины, прижав к себе, и мне вновь сделалось тоскливо, потому что недавнее настоящее стало прошлым. Вскоре мы направлялись в наше будущее – я надеялась, счастливое, – Пьетро вёз меня домой. Я, как и в прошлый раз, просила остановиться у аллеи кипарисов, у конкретного дерева. Там мы вновь поцеловались… В кронах над нами щебетали чижи, а может, вьюрки, а над кронами стлалась холодная ещё высота синих небес, и мир вокруг полнился какой-то священностью, по-утреннему хрупкой, чистой, словно вдруг по нему разлилась тишина мира Пьетро. Вновь я глядела в его глаза. Могли они быть глубже, ещё печальнее? Могла ли зелень холмов блестеть ярче? Мог ли тот, едва родившийся, день стать юнее?

Пьетро переоделся и на прощанье сжал мою ладонь в своей. Я падала в сон. Когда мы расстались, я коснулась щекой подушки, исчезла для всего живого и проспала до трёх часов. Озорник Морфей не посыпал меня из волшебного своего мешочка с чудесами, и снов я не видела, потому смогла набраться как следует сил. По возвращении из крепкой тишины меня приветствовал свист какой-то птицы в открытом окне. Он показался мне безрадостным, но меня это нисколько не трогало, ведь я снова увижу Пьетро, совсем скоро. Я привела себя в порядок, беззаботно гадая, кто же всё-таки моя крёстная – фея Сирени или фея Карабос. Она нашлась на кухне, раскладывала яркие разноцветные овощи. Что-то в её руках, во взгляде почудилось не вполне нормальным, так обычно на ветвях застывает предчувствие грозы. В её ко мне смутной полуулыбке бледнело сомнение. И я напряглась. Я-то решила, что натворила чего-то непоправимого.

– Случилось горе, – сказала она. – Синьора Джаннотти…

Хотелось заткнуть уши, спрятаться под одеялом и ждать, пока не стихнут слова, прокатившиеся громом, хоть и озвучены они были тихим голосом крёстной.

– Когда это случилось?

– Утром. Пьетро успел с ней попрощаться. Эти продукты мы приготовим на завтрашний стол.

Пьетро, мальчик мой, как он там один? Без сна и сил… Осиротел, мой медвежонок… Да как же это так? Внутри меня бушевали злость, обида, неприятие. В конце концов я успокоилась достаточно, чтобы зашевелиться, сдвинуться с места, потянуться за ключами от машины. Валентина, прочитав мои мысли, сказала:

– С Пьетро сейчас священник и его жена. Они побудут с ним до утра, а пока нам нужно приготовить еду. Синьора Джаннотти просила меня об этом.

– Она говорила вам?..

Кивок.

– Когда?

– Каждый раз на воскресной службе на протяжении трёх последних месяцев.

Я поостыла и нашла в себе ума никуда не рваться, в частности – в бой со смертью.

Этот день казался нескончаемым, самым долгим на моей памяти, он выгорал, становился чёрно-белым, немым, как старое кино. Мы готовили еду на поминки из продуктов, что передала синьора Джаннотти со своего огорода. Значит, она уже со всем порешила ещё в воскресенье, после того как увидела меня! Значит, я всё-таки хорошая, богом поцелованная…

Потеряв ориентиры во времени, я кружила вокруг дома и всего, как заблудшее насекомое, беспокоя нервным рокотом обломленных крыльев виноградники, оливы с их седыми на солнце листьями, тревожа взглядами холмы вдалеке, одетые в тёмный кафтан зелени. Я взялась шить салфетку, крёстная поддержала меня, организовав нам рабочую зону за обеденным столом.

Поздно вечером я поуспокоилась. В мои мысли явился светлый лик синьоры Розабеллы. Она выполнила свою задачу – нашла того, вернее – ту, кто будет теперь беречь её лопоухого медвежонка Пьетро. Она покинула этот мир с лёгкой душой. Только эта мысль, благословившая меня нежной рукой синьоры Джаннотти, позволила в грядущую ночь ненадолго уснуть.

И вот над нами уже встало солнце, могущественное, надменное, встало взглянуть, что там у нас стряслось опять. Душисто пахли цветы, принесённые в церковь. Синьора Розабелла выглядела маленькой фигуркой, помещённой в узкую шестиугольную домовину, точно в египетский саркофаг, её лицо разгладилось и застыло в покое, словно сейчас ей было очень хорошо. Моя салфетка, сшитая за один день, лежала под её пальцами. Мы с Пьетро держались за руки. На нём были его воскресные рубашка и брюки. Я собиралась погладить их – мы с крёстной явились ни свет ни заря, но Пьетро к тому времени подготовил себе одежду сам.

Месса проходила под гладкие умиротворяющие звуки органа, пел хор. Облачённый в сутану и стихарь священник читал молитву. В воздухе витало добро, много добра, и чудо какими ароматами наполняли церковную залу цветы. Были с нами «Аделаида» и «Лоретта», «Италия» и, конечно, «Бенедетта», завёрнутые в кружева, увешанные каменьями, брошками, перстнями… Синьоры вели себя пристойно и тихо.

Кладбище стлалось на равнине за церковью. Над землёй мрел воздух, стояло пекло. Могила Розабеллы оказалась в красивом тенистом уголке, под сенью небольшого, зато густого ветвистого орешника. Кладбище выглядело удивительно скромным, будто смерть плохо помнила сюда дорогу, а может, уводила умирать в другие края. Видать, проворный какой-то чёрт в этот раз надоумил её сюда вернуться. «Спите спокойно, дорогая синьора, я вас не подведу», – обещали мои губы.

И вот мы снова на кухоньке синьоры Джаннотти, облепленной по периметру синьорами в чёрном. Стояло монотонное цоканье их вееров о бижутерию, и точно эхом вторила трескотня насекомых за окном. В воздухе плавала духота, на столе ютились наши с Валентиной яства. «Лоретта» декламировала о знаменитой хозяйственности и практичности новопреставленной, «Аделаида» заметила, что важно даже совсем не это, а как раз то, что Розабелла с лёгкостью закрывала глаза на ежедневные трудности и продолжала улыбаться. Но, конечно, сочла необходимым уточнить «Италия», всё это пустяки, главное ведь, что Розабелла чтила закон божий, уж она-то наверняка окажется в раю, поскольку не пропустила ни одной воскресной мессы за последние годы, даже когда город был осаждён во время войны. И только «Бенедетта» сказала, что, вообще-то, главным добром, сотворённым и оставленным после себя Розабеллой, являлся Пьетро.

Мой раненый воробушек забился в своём крохотном укрытии в угол тахты, оставив за стенкой сочувственные взгляды. Временами я к нему наведывалась. Он тихо грустил, реагируя, как щенок, потерявший хозяина, – всё глядел своими большими глазами, опустошёнными и влажными, изредка поскуливая… Мы с Валентиной по-хозяйски вели этот печальный приём. Спустя час или около того, когда поиссякли темы для разговоров и поубавилось пищи на столе, синьоры вспомнили важные дела и удалились восвояси. Священнику и его милой жене мы сообщили, что Пьетро пока поживёт у нас. Я оставила Валентину заканчивать с уборкой, чтобы собрать скромные вещи Пьетро в сумку.

Солнце повисло прямо над нами, сожрав тени вокруг. Воздух плавился, казался мутным, день разгорелся жаркий. Крёстная вела машину. Пьетро и я сидели сзади, он положил голову мне на колени, я гладила ему волосы и в какой-то момент почувствовала, как моё платье становилось мокрым от его слёз.

В жизни я мало сталкивалась с ответственностью, а чистить зубы научилась скорее из эгоистических целей. О том, что война, нищета, бедствие способны взрастить мыслящего человека за временные крохи практически в любом индивидууме, я, конечно, слышала. Потому не заподозрила бы, что существо вроде меня может повзрослеть без войны, нищеты и всяких катаклизмов, а вот так, стоя прямо, будучи здоровым, сытым, в сущности, счастливым. Но вот она я, только представьте: шестнадцать лет, цинизм, резкость, непроходимая глупость. И вдруг – за считаные дни научилась любить, точно в кроличью нору провалилась, попала в некое зазеркалье собственных чувств. И вдруг – осознала, что такое ответственность, в чём её смысл. И вдруг – мне не ещё шестнадцать, а уже. Мадонна родила Иисуса в двенадцать. Учитывая моё мутное отрочество, шестнадцать лет – достойный возраст, чтобы начинать умнеть. Стоит ли дальше пытаться оправдать свой кардинально новый взгляд на мир?

Приехали на виллу. Заглох мотор, и в знойной тишине лилось только пение цикад. Пьетро прилёг в моей спальне, ему не хотелось ни есть, ни пить, он быстро уснул. Валентина занялась ужином. Какое-то время я любовалась спящим Пьетро, потом вышла на солнце, чтобы строить планы. Как мы будем жить, на какие средства, через какое время следует венчаться, что делать с учёбой… Всё это отныне мои заботы. Теперь я жена, чуткая, внимательная, добрая ко всему на свете. Мы будем счастливы, потому что нас некому разлучать, нет у нас врагов, а главное – родственников, как у Ромео и Джульетты. Родителям на меня плевать. Как я им за это благодарна! Когда-нибудь я напишу о нашей с Пьетро истории любви, в те времена мы будем преклонного возраста, у нас будут дети и внуки, и любовь будет без трагедии, но не менее трогательной, чем у Ромео и Джульетты…

Окно моей спальни очень скоро приманило к себе. Я заглянула внутрь, осторожно умостила локти на подоконнике, впилась глазами в своё сокровище. Пьетро лежал, свернувшись калачиком, его грудь вздымалась и опускалась в спокойном ритме. Спящим, как и с едой, он выглядел ребёнком, точно делался меньше, куда-то девались его могучие плечи и шея, корпус, ноги. И он продолжал уменьшаться, всё таял, таял, пока я на него смотрела.

Вновь этот свист… Я обернулась к роще – видать, дрозд или ещё кто. В прошлый раз, подумала я, ничего хорошего это не сулило. Свист был грубый, совсем не мелодичный. Я оторвалась от подоконника и ушла в чащу олив. Птица замолчала. Так-то лучше.

Я испытывала светлое чувство грусти, оно нравилось мне, оно было мне новым, и я знала, что его вызвало – готовность отдать, посвятить всю себя заботе о человеке. Я ли это была? Что, если я нашла великую любовь, о которой говорила Валентина?

Должно быть, прошёл час, как я, услышав свист, ушла странствовать. Вновь оказавшись у своего окна, я обнаружила странную вещь – моя кровать была пуста. Я поспешила в дом, заглянула в гостиную, в ванную. Пусто. Снаружи прошлась вдоль бассейна, виллы, даже сарай проверила. Стала искать вдалеке глазами. У кипарисов. На виноградниках. На дальних холмах. Никаких следов. Только насекомые в траве всё никак не умолкнут, неутомимо нагнетают страсти…

Может, Пьетро потерял меня, вышел, и мы разминулись?

Валентина, как обычно, возилась на кухне.

– Вы не видели Пьетро? – спросила я.

– Я слышала его шаги в прихожей. Думаю, он решил прогуляться, – ответила крёстная.

Вот оно как. Что ж, хорошо. Но куда же он делся? Залёг где-то в траве, потому я не увидела?

Я искала его повсюду, даже до холмов, что рисовала, доходила, а они далеко были. Пьетро, мой воробушек, медвежонок, – исчез. А солнце-то, как воришка, похитивший у меня Пьетро, – потихоньку сползало, сползало, посмеиваясь, и вот уже только последние лучи его озаряли небо на горизонте. Я не заметила, как ушёл день. Я чувствовала нечто гадкое. Куда пропал Пьетро?

Я влетела, заявила твёрдо, что беру машину и еду на поиски.

– Это глупо, – заметила крёстная – она накрыла на стол для нас двоих. – Дайте ему побыть одному.

После таких сильных доводов, разумеется, я села и никуда не ехала. Однако есть совсем не тянуло – тревога, да ещё жара, и Пьетро, в одиночестве бредущий петлистой дорогой в дом, где никого уже не было. Причин считать себя лишней в его жизни я, ворочая мозгами, так и не выявила, это меня приласкало, успокоило. Конечно, ему требовалось время. В конце концов, что я знала о смерти, о том, как с ней справиться, случись она с твоим самым дорогим человеком? Что я знала о Пьетро? Хотя, сказать по правде, как раз о Пьетро я знала почти всё, так, во всяком случае, мне теперь казалось.

Я ждала всю ночь, сидя на кровати, прислушиваясь к шелесту листьев на ветру, не смыкая красных от несправедливых слёз глаз.