Читать книгу "Едкое солнце"

Глава 9

И я наконец-то поняла, как же земля так умеет – внезапно уходить из-под ног. Я позабыла, для чего нужны ноги, руки, мысли, губы… И словно видела мираж вокруг себя, из которого более-менее мне ясной оказывалась одна деталь – неподвижная фигура Пьетро, выставленная на залитый солнцем балконный порог, будто неживой предмет. Фигура, неподвластная моему разуму, бугрившаяся всеми мускулами Давида, поражавшая своей неслыханной непристойностью, от неё будто шло рафаэлевское свечение. Я наблюдала её, высокую и стройную, разглядывала гордое, обтянутое загорелой кожей тело, переводила взгляд с воинственной посадки головы, мощной шеи на длинные сильные руки, на гладь торса и дальше, на загадочную плоть, виданную лишь у бесстыдных статуй и картин. Пьетро, как ты мог?!

– …мой подарок судьбы…

Лицо Нино – нос, губы, искавшие мои губы, немного прикрытые глаза – всё надвинулось на меня так внезапно. Я продолжала стоять истуканом. Он принялся долго – мучительно долго – меня целовать. А я смотрела – мимо него, мимо поцелуя смотрела – и видела только одно на целом свете. Пьетро! Я боялась, что он повернётся и увидит меня, блудливую. С другим увидит. Я боялась, тряслась почти что. Ему же так откровенно было плевать – как и всегда ему было на всё плевать! – если кто-то застукает его с Валентиной.

Но, может, это воображение норовило сыграть со мной злую шутку? Может, Пьетро всё-таки один? Валентины не видно и… Боже, ну и вздор! Что ему делать там, да в таком виде? Как бы он туда попал! Я схожу с ума. Нино всё стоял, прижавшись, всё высасывал из меня остатки жалкой моей души, тщедушной моей душонки… Пьетро пошевелил головой. Прошу, не смотри на меня!

Он и не собирался. Это к нему подошла Валентина, это на неё среагировал Пьетро (а не на меня!); её рука вынырнула из глубин комнатной тьмы, потянулась к портьере и одним ловким движением закрыла их с Пьетро от посторонних глаз. От моих посторонних глаз. Теперь я видела лишь портьеру, легонько колышущуюся. А Пьетро – оставался там, с Валентиной, в неизведанных мной мирах.

Первым делом я изобразила, что теряю сознание. Это был самый гуманный способ отклеить от себя Нино. Он забеспокоился, зажужжал, как шмель вокруг люцерны. «Должно быть, солнце напекло голову… Ах, бедняжка!» Нино патологически ничего не замечал. Как можно быть таким чувствительным, но глухим и слепым?

Я сказала, что пойду прилягу, он бросился искать фруктовый сок, я убедила, что не стоит и всё будет в порядке. Он довёл меня до моей комнаты, глядел с тревогой и мягкостью, пока я укладывалась, дождался, пока не перестала шевелиться, только затем он пропал из виду.

А я давай по новой решать своё головоломное уравнение. Да как же это могло случиться? Валентина – образованная сорокадевятилетняя дама, имеющая слова «амбидекстр» и «конгруэнтность» – это вообще что такое? – в своём лексиконе. Я точно или перегрелась, или… Ну сколько ему могло быть? Лет двадцать, двадцать пять, не больше. Почему он согласился? Почему не дождался меня? Неужели… Но откуда ему было знать про меня с Нино? Не следил же он. Конечно, нет, ему-то ни до кого здесь дела нет, ему же плевать на всех вокруг себя, эдакого разгуливающего фавна! Ну, на всех, кроме Валентины, оказалось. Но это же смешно!

Ведь здесь была я! Неужели я была такой… такой недостойной… недостойной такого… В сущности, кто он такой? Обычный сельский и всяко уж пустой без регулярного «внутреннего обогащения» грубиян, невежа. Мужлан. Ну да, кем он ещё мог быть, раз пришёл к увядающей даме, строящей из себя моралистку. Да грош цена им обоим!

А-а! Вот в чём дело-то! Денежки. Валентина купила себе Пьетро. Интересно, какой у него ценник? Поди, невысокий, наша золушка всё ж таки не любовница синьора Флавио, чтоб водились у неё тут с курами ещё и деньги.

Боже, как они мне оба противны! Боже, боже!

А вот, кстати, и он собственной персоной, колол мне шею. Я всё гадала, что меня так душит. Крестик! На то, чтобы его сорвать, я направила всё скопившееся остервенение. Тоненькая цепочка из серебра порвалась, и мне было даже жаль её, она мне нравилась, но я закинула её вместе с крестом за кровать. В раздражении я перевернулась на спину, уставилась в потолок. Они прямо надо мной. Что-то у них тихо всё идёт, не слышу скрипов, животных стонов, кровать почему не ходуном, а? А, знаю, знаю! Валентина, гранд-дама моя, богема, не занимается всякими животными низменностями, она занимается любовью. Так-то. Уж она у меня трепетная умница, за что ни возьмётся, всё выполнит с честью.

А по ходу дела ещё и манерам обучит. Руки, пожалуйста, вот сюда, сударь, на талию, не ниже, ведь что такое любовь, как не танец в постели… Между прочим, я склонна считать вас амбидекстром, мой дорогой. Тьфу! Какая скука там, должно быть, творится! Процесс причащения, иначе не назовёшь ведь.

Эта гордая, бескомпромиссная фраза – «Теперь там счастлива я». Поглядите-ка на эту святошу, Мессалину-мастерицу – соорудила себе спасательный плот от бренных печалей будничных. А мне шитьё-садоводство всучить пыталась. Лицемерка! Дрянь! Гадина! Дважды лицемерка. Вот же дрянь! Лжемадонна. Ненавижу! Ненавижу! Придушила бы, честное слово!

Я сварила кофе, вышла на террасу, сев так, чтобы видеть лестницу в глубине дома. Вскоре моим вниманием завладела моя трясшаяся нога. Тряслась она долго и поразительно мне знакомо – с раздражением брошенной женщины. Я просидела около часа, пережила многие вспышки ярости, гнев сменяла обида, и слёзы не раз обожгли моё измученное лицо. Я мысленно добавила в копилку обид пощёчину, вспомнила другие пустяки и более серьёзные вещи (выходку крёстной при Сатурнино я теперь расцениваю как грубое вмешательство в частную жизнь, без неё я прекрасно завершила бы вечер, не вдаваясь в подробности гадкой мужской сущности прохвостов типа Сатурнино).

Потом всё утихло, я потеряла счёт времени, пока не подул ветерок и не напомнил о моём жалком положении. И тогда уж взвинтилась я по новой, подскочила, схватила яблоко из блюда, вгрызлась в него, попутно неустанно ненавидя всех, кого смогла вспомнить (и Нино зачем-то под раздачу попал). И вот они – шаги на лестнице. Ботинки Пьетро. Валентина-то у нас, как выпускница балетной школы, порхает – правда, с виду это уже больше моль, чем балерина.

Я быстренько кинула себя обратно в плетёное кресло, засунув под себя ноги, чувствовала – физиономия сейчас треснет от ехидства. А вот и он, герой сегодняшних сводок, медленно спускался, попутно заправляя рубаху в штаны. Из ладони его выпала бумажная банкнота. Он поднял её, не глядя сунул в карман. Он продавался, вот оно что…

Но меня тут же отвлёк его молчаливый взгляд, глаза, подёрнутые дымкой. Я попыталась отыскать в них обиду, ведь тогда бы я смогла пожалеть его, утешить, сказать, что я его прощаю. Он ничего вокруг не видел, не желал видеть – так мне показалось, – и моё тело само вжалось в кресло, захотело слиться с ландшафтом, стать невидимым. Я постаралась не двигаться, но ветер будто нарочно играл с моими волосами, как с кухонными занавесками.

Пьетро пересёк маленький коридор неслышно, подобно тени летучей мыши, и скользнул в парадную дверь. Меня, как любой другой предмет, он не заметил. Я облегчённо выдохнула; всё моё существо воспротивилось скандалить с человеком, с которым я даже не обмолвилась ни разу приветствием. Он удалился на виноградники, к своим прямым обязанностям. Опять я наблюдала его спину. Всё казалось столь обыденным, будничным. Кроме этого его взгляда в никуда, выражения лица – гордого и в то же время таящего некую страшную тайну. В этот раз меня глубоко тронуло его загадочное спокойствие.

Мысли прервала главная звезда моего ревю, известная как гадкая Валентина. Встречайте! Она вплыла на кухню в шёлковом халате-кимоно, и я впервые увидела её без собранных на затылке волос, они рассыпались по плечам волнами. Я наивно полагала, вычитала где-то, что женщина после акта любви молодеет на глазах. Я бы не сказала, что синьора как-то посвежела, во всяком случае, отдохнувшей я бы её точно не назвала – но какой уж тут отдых! Безусловно, с её лица легко считывался экстаз или его следы – это при том, что я экстаза раньше в глаза не видела. Но любые знакомые мне чувства – волнение, трепет, упоение – не дотягивали до этой её экспрессии. Значит, это был экстаз. В её дыхании не остыло ещё возбуждение. Как бы я хотела сейчас дышать этим же ритмом!..

Валентина поставила вариться кофе. Наконец она приметила меня на террасе, изобразила удивление:

– О, дорогая, вы уже вернулись?

– Вы не рады?

Она пригладила волосы и улыбнулась.

– Конечно, рада. Просто думала, что вы останетесь ещё на некоторое время в городе.

Святые небеса!

– Вы вправду могли так думать? – дерзко сказала я.

– Конечно. Я думала, что вчера дала вам это понять.

– Вы ошиблись. Я здесь уже больше часа. – Я едко улыбнулась.

– Вы голодны?

– Ну, только если духовно.

Брови синьоры чуть дёрнулись вверх, но она продолжала мягким голосом:

– Как прошли танцы?

– Бросьте, крёстная! Что вы ко мне прицепились? Вы знаете меня лучше, чем я сама, со мной-то всё ясно. Вы про себя расскажите. Просветите, как это у вас так ловко всё получается.

– О чём вы, милая?

– Да вы же находка! Вы же у нас, оказалось, искусница в любом деле, так ведь? Ну, мне ли не знать. Я уже час как тут, а вы… всё это время вы так увлекательно читали Пьетро отрывки из Библии, что мне уже самой стало интересно, о чём там пишут.

– Вы видели Пьетро? – спросила она обычным тоном.

– Я не слепая, крёстная. – Я посмотрела ей в глаза прямым взглядом, который спрашивал: «Надеюсь, ваши чресла довольны?». – Отброшу мораль, что вы скармливаете другим, но не себе. Предположу, что вы очень хороши, раз такой молодец находит время для вас в своём графике. Ах да, вот досада, я заметила у Пьетро банкноту, принятую из ваших искусных рук…

Я откинулась назад, вздёрнув подбородок, неотрывно глядя на Валентину. Она кивнула, в её лице промелькнул интерес.

– Да, Пьетро уделяет мне время, не скрою. Да, я плачу ему. Но, дорогая, он беден и берётся за разную работу, пора бы и вам знать, что деньги не растут на деревьях, как апельсины.

И тут я залилась фальшивым смехом, надеясь уколоть, да побольнее, оскорбить эту ведьму.

– Я всё поняла, крёстная, всё. Вы завидуете – мне, моей молодости, коже на моих руках, а своими страшными руками вы злостно отпугиваете моих поклонников. Знаете, кто вы? Вы – старая злая завистливая женщина, облезлая кошка, и покупать бедного юношу – ваша последняя возможность испытать любовь, которая ко мне липнет, едва я выхожу на улицу!

В доказательство вышесказанному – но больше самой себе – я немедленно сбежала с террасы и отправилась к виноградникам. Пьетро уже далеко был, кромсал побеги, взобравшись на изгородь. Подойдя, я встала за его спиной и прочистила горло. Вблизи его ножницы издавали довольно жуткий неприятный скрип. Я вся кипела.

– Привет, – вобрав всю нежность в голос, произнесла я.

Не поворачиваясь, он равнодушно продолжал стричь. Я выдохнула и нервно зачастила:

– Ладно… Послушай, я знаю, что нравлюсь тебе, иначе ты бы не смотрел на меня спящую, ведь так? Конечно, если ты не извращенец какой…

Зачем я это ляпнула? И немудрено, что я оставалась для него пустым местом. Но какое поразительное, неслыханное хладнокровие с другой стороны! Тут уж с языка моего полетело:

– Послушай, ты, наверно, думаешь, что я тоже пришла уговаривать? Прошу не путать меня с Валентиной, я за такое не плачу. Мне самой кто угодно заплатит! И не какую-то банкноту…

Что я несла! Не так, не так я представляла наш первый разговор!

Он тяжко вздохнул – кажется, я его обидела.

– Пьетро, извини, Пьетро, я…

Он молча слез, подошёл к следующей лозе, вскарабкался. Всё это время со мной разговаривала только его спина, широкая и длинная, она, как щит, отражала все мои нападки и колкости.

– Пьетро, это глупо…

Сколько презрения, какая усмешка! Я взбесилась, крикнула:

– Самовлюблённый дурак!

Развернулась и помчалась обратно; думаю, точно могла укусить первого встречного. Как часто бывает, когда, обидев кого-то, мы, защищаясь, обижаем его ещё сильнее. Впрочем, и он меня обидел. Оскорбил, сумел, не сказав ни слова. Внутри всё требовало мести за эту их с Валентиной издёвку. Ведь если Пьетро меня любил – а с чего-то я это втемяшила себе в голову? – значит, с Валентиной он так поквитался за моё последнее свидание с Нино, за то, что я не вернулась вчера. Но как он смеет со мной так обращаться! Я не его ножницы или мопед, я не вещь и никому не принадлежу! Я готова была это доказать. Прямо сейчас.

Глава 10

– Пойдём!

Нино дёрнулся. Он читал газету, лёжа на диване, и мой возглас его перепугал. Я влетела в хозяйский дом и схватила Нино за руку.

– Что случилось? – не понимал он.

Я потащила его, растерянного, прямо в виноградники. Я молчала, он больше не задавал вопросов. Мы взошли на холм и оказались между изгородями, за одной маячила спина Пьетро. Нино покорно ждал любой моей команды. В тот момент он не значил для меня ничего, он был хорош, я ощущала его сентиментальность и понимала, что не хотела его ещё больше, чем вчера. Над нами плыли серебристые облака, похожие на барашков.

– Поцелуй меня, – попросила я.

И он прижал ладонями моё лицо к своему. Его губы начали исследовать меня. Дрожащими руками, противясь и повинуясь внутренней горечи, я расстёгивала ему брюки. Нино покорился моей настойчивости, повалил на землю и быстро овладел мной.

Я увидела небо, большое и белое, ощутила сильные толчки крови в голову, в уши, я ничего не слышала и не хотела ни слышать, ни видеть, я хотела только одного – кричать. Нино даже не понял, как больно он мне только что сделал. Он завёлся до пределов, которых я у него не знала, и, по-видимому, своей чувствительностью он пользовался только в разговорах. Мне казалось, что я умирала, меня покидали силы, душа уходила с вырывавшимися стонами, сдавленными под тяжестью тела Нино.

На мне было лёгкое платье молочного цвета, доставшееся от мамы, которое я больше не смогу носить. Сожгу его или закопаю. Я не хотела, чтобы Нино сейчас смотрел и пугался. Мне самой стало страшно, я, в сущности, не думала, каким постыдным и неприятным мог оказаться этот момент. Но таким он оказался. Я принялась стонать громче, чтобы заглушить предательскую боль и ещё чтобы мой голос был непременно услышан адресатом, и, вероятно, в тот момент Нино подумал, что я самая грязная из всех грязных потаскушек.

Плыли облака, пролетали годы, я терпела, старела, но вот кончилась моя экзекуция, Нино отодвинулся, и я поспешила сесть и прикрыться, в надежде вернуть тепло своим подрагивавшим коленям кожей обнажённых рук. Постаралась изобразить на лице не новое для себя удовольствие. Нино, взмокший, взъерошенный, умаявшийся, счастливо улыбался. То была долгая мучительная смерть под облаками. Я поглядела, как бы усмехаясь, в сторону спины Пьетро, белевшей сквозь изгородь. Нино тряхнул головой туда же и тихо рассмеялся.

– Я его даже не заметил, – махнул он рукой и вытер испарину со лба. – Слава богу, у парня воск в ушах.

Я ещё продолжала изображать радостный вид, потому как не поняла сказанное.

– Воск в ушах? – переспросила я.

– Ну да, – кивнул Нино. – В ушах, в горле. Глухонемой.

И земля, которой я только секунду назад доверила свой первый взрослый секрет, предала меня и вновь ушла из-под ног, трусливо и подло. Я сидела, но казалось, вот-вот упаду в пропасть. Нино встал, отряхнулся и протянул руку. Я даже не помню, как говорила ему, что хочу немного полежать здесь, как он сыпал белибердой про нашу любовь, как ушёл, сколько ещё я там просидела. Я ведь не ради него, я так только ради Пьетро старалась… Пречистая Дева Мария! Выходило, я изменила самой себе! Выходило, одна Валентина могла слышать моё грехопадение. Ещё вчера я не пожелала бы ничего другого…

Господи, что я натворила…

Всё моё тело, каждая его мышца изнывали от боли, мучило неудержимое стремление броситься бежать очертя голову – подальше от стыда, самой себя и главное теперь – от Пьетро. Я немного сползла вниз по склону, поднялась, втянув голову в плечи, и неуклюже поспешила к дому. Спина Пьетро, как прежде, гнулась в работе, к тому моменту он продвинулся выше, не подозревая, что неподалёку, совсем рядом, потерпел крушение корабль, полный моих надежд и мечтаний. Но что за провидение спасало меня, пока я отступала, и не давало Пьетро повернуться и заметить меня?.. Что за дьявол его сковал, когда я обращалась к нему ранее!..

С бьющимся в горле сердцем я забежала в ванную, переоделась, потом обернулась к своему отражению в зеркале и всмотрелась в него долгим взглядом. Ничего там не поменялось. Морщин, седины не добавилось, рогов не выросло. Внутри всё онемело, точно атрофировалось. Поднялось нечто гадкое, какой-то привкус тошноты и безразличия с пустотой. И ещё полилась – нет, ворвалась из-под дверной щели музыка и обрушилась подкравшейся волной на всё вокруг. Я потихоньку вышла. Валентина курила в гостиной, слушая пластинку, что-то пафосное, драматичное. Она мне улыбнулась.

– Я думала, вы не переносите запах дыма, – скованно произнесла я.

– Только не сегодня. Взгляните, какое небо! Сплошь облака. Похоже, быть дождю. – Она протянула мне открытую пачку. – Хотите?

Облаков я насмотрелась к тому моменту, сигарет не хотелось, однако я решила, что лучше запомню этот день как день, когда я впервые покурила.

– Вы сделали хороший выбор, – говорила крёстная, она не спеша затягивалась и выдувала дым. – Нино образован, у него есть деньги, и он неплохо танцует. Хорошее качество, кстати. Говорит о манёвренности.

Господи, она действительно слышала… слышала, как вся долина стонала моим голосом. Я затянулась, не зашлась кашлем – я всегда почему-то представляла, что непременно подавлюсь первой затяжкой, – и произвела облачко сигаретного дыма, оно вышло неказистым, совсем не таким уверенным, как у синьоры.

– Разумеется, следует венчаться, церковь Святого Антонио будет прекрасным выбором. – Она сделала затяжку под высоко взмывшую ноту, сорвавшуюся с проигрывателя. – Брак в мэрии, по существу, ничего не значит. Только церковный брак освящает любовь, даёт надежду, счастье.

– Вы это о чём? Вы серьёзно? – Я была как в тумане.

– Моя дорогая, – протянула она, – вы же не намерены играть с чувствами Нино? Он не из таких молодых людей…

– А о чувствах Пьетро вы подумали?

Она сильно удивилась.

– Откуда у вас такие мысли, Орнелла?

– Вы меня за идиотку держите? Я видела вас, видела через балконную дверь! Голыми!

– Вздор! – Она возмутилась. – Запомните, мне не нравятся дурные разговоры и дурное воображение.

Тут я вспомнила, что видела. Целого Пьетро и руку Валентины.

– Пьетро был в вашей комнате, – утверждала я.

– Был.

– Опять скажете, что его нагота мне только померещилась?

Валентина потушила окурок, встала, я проследила за ней взглядом.

– Вам надо чаще бывать в музеях, а не в полях, дорогая. Вы просто в потёмках бродите.

Проходя мимо, она коснулась ладонью моей щеки и заглянула с нежностью в мои глаза. У меня никого, кроме неё, не было. Она думала обо мне больше, чем родная мать. Жестом она позвала меня с собой наверх. Я оставила сигарету, не сделав и двух затяжек, и мы с Валентиной поднялись в её спальню. Наконец я увидела старую комнату родителей. Всё было знакомым, крёстная ничего существенного не поменяла, но я не сразу обнаружила, что она хотела показать. Стоял едкий запах живичного скипидара и масляных красок. Синьора распахнула портьеры, открыла двери на балкон, в комнату задул ветерок.

Валентина указала в сторону небольшого алькова. Я замерла. Передо мной стоял Пьетро во весь рост, всё ещё нагой, его поднятый левый локоть всё так же упирался в балконный проём. Тело – сильное и гордое и ещё прекраснее, чем каким я его помнила. В позе ощущался покой, доступный лишь уверенным в себе людям. Но большие карие глаза были преисполнены загадочной тревоги – всё так же, как тогда на лестнице, когда Пьетро не знал, что за ним наблюдают. Теперь я поняла, увидела яснее – то была не тревога, а печаль, грусть, но живая, трепещущая; грусть была частью Пьетро, как его плечо или бедро.

Это была картина. Великолепная. Честная. Полная ощущений, присутствия. Я любила эту картину, с первой секунды любила. Хотела её обнять, прижаться, услышать её сердце. Я не испытывала ничего подобного в своей жизни.

– Видите ли, Орнелла, я далеко не во всём искусна, хоть вы обвинили меня в обратном, но мне подвластно некоторое искусство, это то, чем наполнена моя жизнь. Я вижу, я восхищаюсь, созидаю, прокладываю себе дорогу, пишу свою маленькую историю. И поэтому я не пуста, я не скучаю одна, это мой мир, он богат, целен, часто у него этот едкий маслянистый запах.

Я смотрела на её мир – её картину – и неожиданно для себя понимала всё, о чём она говорила.

– А красота живёт, только когда её видят. Пьетро не знает, как он красив. Так и помрёт, не узнав, я в этом уверена. Он видит только, на что способны его руки, и больше ничего. Я посчитала кощунством не запечатлеть то, что сотворили руки божьи.

Моё сердце вдруг заныло странной болью.

– Он беден, и когда с приходом зимы я предложила ему позировать, он согласился почти не раздумывая. В наших палестинах с работой туго, но бедному мальчику ещё тяжелее. У него никого нет, кроме хворающей бабушки. И меня.

Последнее вернуло мне привкус дёгтя. Я спросила:

– Зачем вы тогда задёрнули занавеску?

Она сразу поняла, о чём речь.

– Мне не нравилось освещение. В полдень резкий свет даже с облаками, а я не люблю резкость, – сообщила она, повернувшись ко мне, и я поняла, что нам больше не о чем говорить.

Я осталась безоружна, без понимания, с чего начинать, была ли возможность что-то поменять. Чёрная душа крёстной оказалась вовсе не чёрной, просто я не знала этих оттенков жизни, не желала быть поучаемой. Где я теперь? Сама же добивалась, сама сюда шла, называя это пристанище свободой. Почему я теперь чувствую, будто угодила в капкан этой свободы, попала в её плен?

– Напрасно вы сняли крест, дорогая.

Голос синьоры застал меня на ступеньках. Из гостиной продолжала вспыхивать музыка. Позже я узнала, что это Чайковский.

– Я… купалась, решила его снять.

– Это совсем не обязательно. Носите его всегда. И подумайте о венчании, для матери Нино это многое значит. Синьора Флавио хочет внука. Вам следует знать, что обычно она своего добивается.

Я взглянула на небо из лестничного окна. В одном крёстная ошибалась: дождя сегодня не предвиделось. Из-за облаков показалось солнце, совсем белое, жаркое, не жестокое, но без признаков тепла, сострадания, любви. В нём было равнодушие ко всему, что творилось на земле. Когда-то, ещё утром, и я была такой.