Читать книгу "Едкое солнце"

Глава 5

Одно из правил беззаботной жизни отца гласило: похмелье стирает лишнее из памяти. Однако прошлый вечер овладел мной в паре с пульсирующей головной болью, едва открылись не без усилий мои глаза. Я помнила свой позор во всех подробностях. Во рту была горечь, словно ночью там сдохла устрица. Проклятые устрицы! Я вмиг ощутила припухлости под глазами, лицо ныло, почти кричало, ненавидя меня, от неудобной позы затекли конечности. Мои волосы были повсюду, но главным образом на моём лице. Когда я убрала их назад, в глаза ударил резкий солнечный свет, затопивший мою комнату.

Утро было не раннее, если то вообще было утро. Я чувствовала себя безобразным мешком с костями, сваленным в овраг, и, наверное, хуже я в своей жизни не выглядела. Теперь обо мне будут помнить как о барышне, чьи внутренности видел весь свет Сиены. Меня это неожиданно развеселило, придало сил, и я села и, пока вытягивалась, коснулась носками холодной плитки. Шло «пробуждение милого чудища», как прозвал сей процесс отец, обычно он посмеивался в дверях с чашкой кофе. Я даже сейчас ощутила его присутствие, он стоял и наблюдал за своим совёнком, родным очаровательным чучелком, трогательным, точно агнец на заклании.

Только не в дверях, почему-то он смотрел из окна, где роща… Я метнула быстрый взгляд на окно… Я взвизгнула, подскочила в кровати, пытаясь прикрыться одеялом, на котором стояла.

– Ты что, дурак?! – крикнула я.

Я приняла его сослепу за дикое животное. Но дураком оказался человек, обладатель глубоких тёмных глаз на смуглом лице, наблюдавших без стыда моё ниже некуда состояние. Его голова с копной тёмных волос безмятежно покоилась на согнутых на моём подоконнике руках.

– Господи, да уберись же ты! – Я пыталась выдернуть из-под себя одеяло и, в конце концов, рухнула на пол.

Он поднял голову, убрал локти с подоконника, словно потеряв интерес к зрелищу. И пропал.

– Эй!..

Я зачем-то попыталась его остановить, но он исчез. Растворился. Я подлетела к окну, солнце ударило прямо в глаза, и я почти обожгла зрачки. Минуты две я сидела на полу и держала ладони у лица, пока не полегчало. Я умылась холодной водой, пришла в себя и тогда только решилась на встречу с отражением в зеркале… Вам знакомо изображение Бефаны [3]3
  Бефана – итальянская фея в образе ведьмы.


[Закрыть], бродящей по улицам в крещенский сочельник?

Я вошла на кухню. Валентина… Бог мой, что это был за ангел на фоне залитой светом террасы! Она вся сияла, как молочница Вермеера. И белоснежный фартук на ней сиял, и нож в её руке сверкал сталью.

– Дорогая, вот и вы! Вам нетрудно принести петуха из курятника?

Я замешкалась, соображая. Почему я должна была нести петуха? Я хотела сказать про юношу в окне… С другой стороны, я бы хотела принести петуха. Не знаю как, рассуждала я, но это странное действие могло бы мне как-то помочь разобраться с мыслями… могло бы отвлечь. Во всяком случае, оно не выбивалось из череды странностей этого утра. В конце концов, кто ж ещё, если не я? Мой вид располагал более чем для похода в сарай. Куда ещё? Я всё драматизировала. Очевидный признак никчёмности.

Я нашла петуха рядом с дверцей. Он всё знает, думала я. Он гордый представитель рода своего и готов доблестно встретиться со смертью клювом к клюву. Я осторожно подобрала его, а он отвернулся. Должно быть, уже был наслышан о моём моральном падении.

– Знаешь что, зато такие, как я, живут дольше, – поделилась я. – Другое дело ты. Сгинешь в расцвете лет, просто потому что гордость не даёт тебе бороться с глупцами.

Да уж, хороша моралистка! Вместо того чтоб отвлечь добрым словом и утешить смертника, я тыкаю живое существо клювом в его грехи, как обвинитель перед приговором на суде. По пути из сарая я останавливалась в попытке уловить где-нибудь признаки моего сталкера [4]4
  Сталкер – здесь преследователь.


[Закрыть]. Петух не предпринял ни одной попытки сбежать. Это ли не знак, что судьба наша предрешена?

Второй постулат отца касательно похмелья возвещал о неизбежной тяге к философии.

Мы с петухом вошли на кухню, и я прошептала ему на ухо:

– Вот и твой палач, птичка. Последнее слово?

– Вы что-то сказали? – спросила Валентина.

Петух неожиданно брыкнулся, будто почуяв рядом дьявола.

У меня и в самом деле было что сказать.

– Сегодня… сегодня я проснулась и увидела в своём окне парня.

Я сделала паузу, но крёстная не проявила к этой новости хоть сколько-нибудь интереса. Я добавила:

– Он устроился на подоконнике и подглядывал за мной самым бессовестным образом…

– Не нужно, – отрезала Валентина, будто я намеренно говорю одни пошлости.

– Но это правда! Вы не верите мне?

Она оторвалась от нарезки овощей, подошла ко мне и потянулась за петухом. Он занервничал, но, оказавшись в руках синьоры, замер – она взяла его как-то по-особенному. Её лицо было открытым и расслабленным, в лёгкой испарине. Я что-то почувствовала, как будто покой и тревогу одновременно. Покой источала крёстная, я не сомневалась. Должно быть, мне передавался страх петуха. Мне казалось, будто любое своё движение в руках Валентины он расценивал как смертельно опасное.

– Девочка моя, я сожалею, что вас задело присутствие матроны на танцах, но вы ещё слишком молоды, чтобы понять, как мало требуется для катастрофы.

– Вы преувеличиваете, – я попробовала повторить её размеренный тон.

Она покачала головой.

– Однажды вы будете сильно горевать, что поспешили.

– Всё это – общие слова, – сказала я.

Она с лёгкостью парировала:

– Лишь до тех пор, пока они не коснутся вас, дорогая.

– А разве прелесть жизни не в том, чтобы совершать ошибки? – возразила я.

Она не сводила с меня взгляда, будто пыталась залезть в мои мысли. Ей не стоило так утруждаться, ничего нового для себя она бы там не нашла. Она развернулась и подошла к разделочному столу. Я только сейчас отметила, как потускнел свет в доме после того, как я вернулась с улицы.

– А что, если это любовь? – заметила я.

Синьора обернулась ко мне, у неё были слегка изумлённые глаза.

– Вам известно о таком чувстве? – спросила она.

– Любовь – кратковременные вспышки. Чем короче, тем честнее и прочнее счастье. Всё, что длится дольше одного сезона, – безумие, берущее человека в плен.

Валентина покачала головой. Её губы, взгляд – во всём я ощущала презрение к себе.

– Вы даже представить не можете, как далеки вы от сути.

– Согласитесь, у каждого своя правда, – настаивала я.

Я знала, что говорю. Мысли о недолговечности чувств принадлежали отцу, и я находила их окрыляющими. Представим, что любовь – это облако, белоснежная вата. Ты носишь его на руках, вдыхаешь его, спишь на нём, укрываешься в нём. Со временем облако пачкается, чернеет, наливается влагой, тяжелеет. Превращается в камень, путы. И ты постепенно немеешь под грузом, отмираешь. Отец говорил: «Главное – успеть вовремя уйти, иначе тебя сломает». Разве это не самый гуманный способ любить, когда отпускаешь облако, пока оно ещё способно лететь, пока оно столь же истинное, каким ты его встретил? Желание удержать, оно же зависимость, – чистой воды эгоизм.

Мамочка, как ты там?

Валентина ничего не ответила. Почему-то теперь меня возмутило подобное ко мне отношение, словно я была сущей идиоткой, достойной только сочувствия.

– Да вы же сами никогда не испытывали того, о чём говорите! – почти крикнула я.

Как мне хотелось в тот момент её унизить, так, чтобы ей надолго запало в душу. Растоптать этот её покой, расшатать непоколебимость её слов, убеждений.

Мой эмоциональный вихрь не потревожил ни одного мускула на лице крёстной, как всегда. Её голос прозвучал успокаивающе тихо:

– Есть ошибки, которые не страшно совершать. А есть такие, которые ничему вас не научат, но оставят в вашей жизни чёрное несмываемое пятно. Потому что, потеряв однажды голову, её не вернёшь назад.

Острый нож воспарил и жёстко ударил по каменной столешнице. Голова петуха отлетела на пол, и я почувствовала, как во мне засуетились устрицы. Я прикрыла рот, боясь, что не сдержусь. Я чувствовала, как посмеивалась мысленно надо мной Валентина. Её фартук оказался забрызган петушиной кровью.

– Вы, должно быть, видели Пьетро, – между делом сказала Валентина, теперь она перевязывала петуху лапы. – Я наняла этого юношу для помощи по хозяйству. Очень ловкий, думаю, амбидекстр [5]5
  Амбидекстр – человек, сочетающий способности левши и правши, одинаково владеющий обеими руками.


[Закрыть]. Он смотрит за виноградниками, деревьями, чистит бассейн, привозит продукты и ещё по мелочи.

– А подглядывать за людьми в его обязанности тоже входит? – ожила я внезапно.

Крёстная вытерла пот со лба.

– Дорогая, вам не сложно?.. – Она указала на металлический таз.

Я выполнила её просьбу. Тушку подвесили над столом, привязав за ноги к деревянной балке. Теперь вся крошечная петушиная жизнь стекала тихой струйкой. Металлическое дно постепенно становилось алым. Меня захлестнуло чувство дикой несправедливости. Кто решает, кому какая роль достанется? Мне захотелось спросить об этом отца. Я бы могла написать ему письмо, но решила, что у него сейчас и без меня хватает головной боли в виде мамы. Я бы поговорила с Нино. У него всегда есть ответ на вопрос, если вопрос о боге и его обязанностях.

Валентина подняла отрубленную голову с клювом, а я медленно направилась к двери. За спиной спокойный голос крёстной меня спросил:

– Вы будете завтракать?

– Я пройдусь, – сказала я.

Валентина, с кровью на фартуке и мёртвой головой в руках, мне улыбнулась.

Каждый день казался жарче предыдущего. Вчера меня это приятно волновало. Сегодня мне было лет сорок – прямо под стать сорока градусам в воздухе! И я всерьёз подумывала обзавестись гигантским лопухом, вроде синьориной шляпы. Странствие водило меня кругами вокруг нашего дома, затем хозяйского; сегодня оно меня изнуряло. Я прошла виноградники, спустилась по склону и пересекла оливковую рощу. И снова оказалась у своего окна снаружи. Я словно что-то потеряла и не могла сообразить, что именно и где это произошло. Долина пеклась в лучах раскалённого добела солнца. Ни намёка на самый лёгонький ветер. Деревья за моей спиной молчали. Гравий ни под чьими ногами не шуршал. Ни одна птица не звала другую. Я подняла голову и, прищурившись, посмотрела на бледный лазурит неба. Неужели кто-то вправду за мной оттуда следил? По крайней мере, Иисус знал толк в морепродуктах. Но, может, он дошёл до этого путём ошибок? Скажем, съел однажды устрицы, пережил несварение и впредь нарёк эту пищу «нечистой»…

Меня отвлёк урчащий звук мотора где-то вдалеке. Я нырнула за угол, скользнула вдоль хозяйской виллы и, потеряв нить рассуждений, запыхавшаяся, очутилась у аллеи кипарисов. Там, под одним из деревьев, рычал повыцветшего красного оттенка мопед, с которым возился Пьетро. Я спряталась за ствол кипариса, и смелыми оказались только кончик моего носа с краем глаза. Мотор глох, потом взвывал, как зверь, меченный калёным железом, а затем кряхтя, словно испускал дух. И так несколько раз, ещё минуты две-три, пока я наблюдала широкую гибкую спину Пьетро – спина была невозмутима, как и весь остальной Пьетро. Но вот, очень уж скоро, мопед издал здоровый рык. Даже я услышала, что нужный рык отличался от всех предыдущих болезненных рыков. Пьетро, уже не столь флегматично, укротив своего красного коня, вскочил на него и унёсся вдаль, оставив за собой клубы пыли.

Итак, о чём я? О боге, кажется. Я искала его в небе, и, вполне допускаю, он тоже меня давно искал. Но небо молчало, я молчала, и пока мы не находили слов друг для друга, мне было просто необходимо чем-то себя занять. Здесь моя маленькая гадина права – не стоит женщине бездельничать, иначе женщина запутается окончательно.

После бранча – Валентина ни о чём меня не спрашивала и была самим ангелом – мне непременно понадобилось вернуться к позавчерашним салфеткам. По правде, лишь к одной – оказалось, я едва начала. Я провозилась больше трёх часов, и до момента, когда крёстная позвала обедать, вся извелась. Я даже не сразу поняла, что ела блюдо из новопреставленного петуха, так как меня саму в тот миг пожирала изнутри внезапная пустота. Меня съедали заживо, но теперь я уже не сомневалась – ко мне через странную боль в теле пробивался бог.

Глава 6

Я много думала о самых разных и запутанных вещах, и это единственное, что хранит моя память о вечере того понедельника. Но следующий день помнится мне ясным, потому как был совершенно обычным. После завтрака приехал Нино, привёз нам с крёстной по букету цветов. К тому моменту я, позабыв где-то салфетку, уже окончательно протрезвела, и ко мне вернулось самообладание. Так что Нино нашёл меня заново неверующей и бултыхающейся в бассейне. Я ещё никогда не принимала коралловые георгины, находясь в воде.

– Ты сегодня ещё прекраснее, – сказал мне Нино.

Что он имел в виду? Что жалеет меня? Лучше бы он принёс бутылку вина.

– Ты всем это говоришь, – заметила я.

– Только маме, клянусь, – решительно заверил он.

– А Валентине? – подумав, спросила я. – Валентине ты такое говоришь?

Синьоры рядом не было, и ей только предстояло получить свой букет. Нино купил для неё хризантемы, и меня это привело в дичайший восторг. Я никогда не видела этих цветов в начале лета и решила, что Нино – волшебник. Хотя известно, что деньги могут всякое. Но больше меня очаровала мысль о хризантемах для Валентины как о тонком намёке на её прощальную красоту. Они осыплются совсем скоро. Синьоре так недолго оставалось, думала я и находила в этом светлую ещё печаль, от которой мне когда-нибудь предстояло бежать самой.

Нино что-то ответил, но я уже не слушала. Какое всё-таки изумительное время – лето. Тогда я ещё не смогла бы назвать точную причину внезапно объявшего меня спокойствия. Но было ощущение, как если бы я выиграла в лотерею и со дня на день ожидала крупную сумму. Я уже упоминала, что деньги как таковые меня не волновали, но чувство свободы, которое они дарили, её сладостное предвкушение – всё это вполне могло вызывать во мне трепет, комфорт, умиротворение. Я считала, что обрела гармонию.

И ещё – куда-то испарилось чувство стыда. Стыда перед Нино за неудавшийся вечер, стыда за колкие мысли о синьоре, стыда как вообще такового. Вы меня поймёте, когда услышите, что в то утро я плавала без бюстгальтера от купальника. Я не была вульгарна, я находилась в воде и позволяла лишь угадывать себя, однако чувствовала, как это придавало новый виток в наших с Нино отношениях. Ему хватало заученного такта делать вид, словно ничего не происходило, только как же наш состоявшийся поцелуй? Нино был славным мальчиком, но мне хотелось видеть больше решительности с его стороны.

Днём я с порхающей лёгкостью согласилась порисовать с синьорой на пленэре. Синьора моя, синьорина, девочка моя смешная, моя просто Валентина. Длинный балахон забвения, шляпа-тайник, и это если учесть, что мы сели под навесом. На мне всё ещё был купальник – но уже полный ансамбль, я щадила чувства крёстной, – однако долго в укрытии я не продержалась. Мне казалось, что река лета проплывала мимо меня, в неё тянуло вернуться, поэтому я отделилась от крёстной и перетащила свой мольберт за теневую черту, туда, где была моя стихия – с разогретой землёй, сонным временем и пустыми миражами мыслей. Периодически ко мне подплывала гротескная армада из соломенной шляпы и балахона, последний при движении крёстной струился, как знамя. Синьора подсказывала, где я совершала очередную ошибку, напоминала о существовании разбавителя и что перспектива всё ещё не вполне правильно выстроена. А я вообще не знала, что я её выстраивала. Я малевала два холма, стекающихся к середине, образуя нашу долину, и была всем довольна.

Синьора хотела научить меня видеть больше, чем было показано, а меня больше заботило, когда синьора уже начнёт готовить себя к выходу. Нино пригласил нас на ужин с танцами, любезно заверив, что заказал столик в другом ресторане, что недалеко от «танцев, гораздо лучше позавчерашних». Его галантная скрупулёзность подкупала.

Позже я прогулялась, не в виноградники, а к подъездной аллее. Там я немного прошлась вдоль кипарисов и, кажется, тогда впервые отметила их покорную, тихую, будто спящую, торжественность – их гнёт судьбы. А вы замечали, каким сиротливым, бедующим кажется кипарис, этот прекраснейший юноша с закрытыми глазами, обернувшийся деревом, когда стоишь к нему совсем близко?

Вечером мы с крёстной снова были независимой, по её решению, – и комичной, по моему мнению, – парой гордых феминисток. Её карета везла нас в Сиену, и я наслаждалась каждой секундой нашего пути. Я лежала на дверце с открытым окном и вдыхала свежесть, нёсшуюся мне навстречу, мои волосы беззаботно трепетали. Уже рассыпались звёзды. Сегодня я была счастлива и много улыбалась просто так.

За ужином царил бонтон. Я пригубила бокал шампанского, выказывая, что мне кое-что известно о достоинстве. На мне было очень простое платье – свидетель моих лет, не нуждавшихся в акцентировании. Много позже я поняла: в юности мы утрируем только свои драмы, а на свою красоту плюём, пока она что-то естественное, само собой для нас разумеющееся. В зрелости – независимо, сколько головой и душой вобрали, мы стараемся подчёркивать внешние достоинства, если таковые остались.

Валентине повезло: вечер был её временем, её возрастные моменты приглушались, безукоризненный макияж делал ей множество комплиментов. Наконец-то загорались её усталые глаза, очерчивались скулы, складка рта становилась мягче, чувственнее, губы под тёмно-красной помадой заманчиво скучали, как две спелые вишни в летней прохладе вечера в каком-нибудь таинственном саду. Уверена, в своей юности Валентина была интересна, но не так выразительна, какой её делали зрелость и магия ночи. Валентина была женщиной ночи. Великолепной женщиной великолепной ночи. Но я должна сказать о её платье – не сомневаюсь, этот шедевр был её рук творением, – из какой-то диковинной ткани цвета камня оливина, оттенка, который по всем правилам должен бы указывать на ваши недостатки, но это был не тот случай – крёстная выглядела восхитительно.

Мы снова пришвартовали Валентину у барной стойки. Её одиночество вновь не могло быть долгим – статные набриолиненные синьоры чарующе демонстрировали ей крепкие зубы (а кто – протезы) ещё на входе. И мы снова с Нино целовались, уже на третьей композиции, на этот раз по его инициативе. Его губы были мягкими, внимательными, изучающими, и в какой-то момент мои сделались внезапно жадными. Им хотелось – им срочно понадобилось избавиться от желания, от мучения, как вызревшему плоду не терпелось упасть с яблони.

Я впервые ощущала такой порыв при непосредственном участии мужчины и почувствовала, что несколько озадачила – или напугала? – Нино. Его прикосновения не становились требовательнее, мы топтались на одном месте во всех смыслах. Возможно, Нино и в самом деле никому не дарил до меня георгины. Возможно, Нино в свои двадцать пять находил меня идеальной на роль спутницы всей его жизни. Возможно, я в самом деле напоминала ему мать.

С той минуты вечер потянулся для меня одной нескончаемой песней, и в какой-то момент я всё-таки призналась Нино – и самой себе, – что хочу коктейль. Мы протиснулись к бару, где на меня обрушилась феноменальная тоска, обуял момент горького поражения. Теперь я смотрела на Нино по-другому – сквозь шум и скуку. Неужели я в самом деле нравилась ему настолько, что он намеревался превратить наши едва затеявшиеся свидания в нечто особенное? Неужто так требовалось ему впечатлить меня своей теплотой, безобидностью, уважением и неужто не хотел он ничего взамен? И не понимал он, что ли, всей прелести, что несла в себе юность, не чувствовал её банальных основ? Или, может, наоборот – он был гиперчувствительным, а всё, что предлагала юность, по его мнению, было незначительными проделками жизни?

Меня обижало моё глупое положение. «Оскорбить шлюху» – наконец-то я поняла значение этого нелепого сочетания слов, где-то мной услышанных. Ведь я была не по годам безнравственна и цинична, как предпочитала считать, но я совсем не собиралась разбивать Нино сердце. Я заглянула в его лицо прямым, не таящим второго смысла взглядом, провела рукой по его волосам, они чуть взмокли. Он выглядел совсем юным, трогательным, в сущности, он был мальчишкой. Я произнесла с сочувствием к нему, почти торжественно:

– Боюсь, я слишком стара для тебя, мой замечательный друг.

Он ответил всполошёнными, взывавшими к материнской ласке глазами.

– Не расстраивайся, ты хороший. Но слишком хороший, чтобы я нарушала твой образ жизни. – Я закрепила сказанное опрокинутым залпом коктейлем.

– Ты мне необходима, – вдруг обратился к моему состраданию Нино.

– Мне скучно.

– Ты не понимаешь…

– Остановись, прошу. Не унижайся. Мне, в конце концов, неловко, – я соврала.

Было обидно за себя и скучно, не более.

– Дай же сказать! – Он схватился за голову.

Мне и впрямь могло стать неловко, но не за своё равнодушие, а за отсутствие у него гордости.

– Не нужно, – я решила быть с ним резкой, – не нужно говорить, какая я расчудесная. Девушке об этом и так известно.

Бедняжка Нино стоял и набирал воздух в лёгкие. Что сказать этой глупой девчонке, думал он наверняка, когда в его спину уверенно постучалась чья-то ладонь.

– Вот он, живой! А мы его три дня по барам ищем! Вечер добрый! Я – Сатурнино! Наверняка этот засранец вам ни слова обо мне не говорил! А ведь он украл часть моего имени! Ха-ха!

Ловкая, как и её хозяин, рука Сатурнино дружески свисала с шеи Нино, другая держала стакан виски.

– Это Сатурнино, – представил Нино и, кажется, обрадовался, что у него нашлись хоть какие-то слова.

– Орнелла, – я протянула руку.

У Сатурнино было больше, чем имя Нино. Из того, что увлекло сразу, – лисий взгляд и крупный выразительный рот, лёгкая щетина, уколовшая мне при поцелуе опистенар [6]6
  Опистенар (мед.) – тыльная часть кисти руки.


[Закрыть] (словечко, позаимствованное у просто Валентины), и ещё одно несомненное достоинство – от него не пахло лавандой, а разило жарким летним днём. Он сообщил, что был тут с друзьями и что с радостью бы от них избавился.

– А вы давно вместе? – спросил он, пока доставал сигарету.

Нино вновь вобрал в себя воздух.

– Мы друзья детства, – опомнилась я.

Нино захлопнул рот.

– А, как мило! Чёрт! – Он хлопал себя по карманам. – Зажигалка в машине осталась. Отдыхайте, голубки, ещё увидимся!

Сатурнино шлёпнул Нино по плечу и подарил мне улыбку, острую, как бритва, а затем пропал с энтузиазмом вихря, разбившегося о скалы. Нино нервно выдохнул и сказал:

– Ты хмурая.

Я и в самом деле хмурилась.

– Скажи, чего тебе не хватает во мне?

– Дело не в тебе.

– Тогда чего тебе сейчас не хватает? – Он пожал плечами.

Он выглядел смешным, я едва сдержала улыбку.

– Мне нужно больше звёзд, Нино, больших и ярких.

Он ничегошеньки не понял.

– Я сейчас…

Он последовал за мной, пришлось останавливаться.

– Я в дамскую комнату, Нино.

Он продолжал жалобно смотреть.

– Закажи мне ещё коктейль, ладно?

Наконец – кивок. Поручение вроде бы его отвлекло, встряхнуло. Нино был верным, я находила в том очарование и тоску одновременно. Хотя просьбой я вернула его в призрачную зону комфорта, не сомневаюсь, что и он понял нелепость похода за огнём в машину, когда некурящими вокруг были только мы с ним. Да, забыла сказать. Валентина занимала другой конец барной стойки, её отвлекал весьма импозантный синьор, зрелый, активный – прям разудалый, потому я нисколько не винила её за халатность. За то, что не уследила за мной.

У Сатурнино был большой рот и пухлые губы, его язык стал первым, побывавшим в моём рту. Толчки моего сердца говорили, что я пустая, неосмотрительная и всё делаю правильно. Мы целовались в его машине, над нами с двух сторон тенью нависали дома. Наверное, Сатурнино всегда парковался в узких тёмных переулках, чтобы водить туда своих жертв. Нас скрывала тьма, и мне нравилось касаться Сатурнино. Мне было тепло от его сочных губ, паров виски, от ночи, музыки, катившейся праздничным эхом с танцев. Его руки были чуть ниже моего затылка, большим пальцем он ласкал мне щёку, я ощущала притяжение и то, как спешила во мне кровь. Он был мужчиной, по крайней мере, в обращении. Он оторвался от моих губ и спросил, хочу ли я сбежать отсюда.

– Хочу улететь на Сатурн.

Думаю, я ответила самой неоригинальной пошлостью, наверняка ему часто приходилось её слышать.

Мотор едва рыкнул, как мою руку кто-то схватил.

– Кажется, мы не знакомы, – сказала Валентина, глядя мимо меня.

Сатурнино выругался, добавив:

– Это ещё кто?

– Что вам здесь нужно? Уходите! Убирайтесь! – я немедленно закричала в страхе за момент – такой волшебный и уже ускользающий. Попыталась высвободить руку, но сделала себе только больнее.

– Вылезайте из машины, Орнелла, – холодно сказала синьора.

Я брыкалась и вопила, как иерихонская труба:

– Кто дал вам право! Вы мне не мать!

Сатурнино был моим вторым голосом:

– Она не хочет, слышали? Кто эта сумасшедшая?

Длинные пальцы Валентины вдруг разомкнулись, моё запястье мигом заныло болью. Помню, какую неловкость я ощущала перед Сатурнино, сидя там, как наливалось краской моё лицо. Я хотела извиниться перед ним, сказать, что он тут ни при чём, прежде чем вгрызться в глотку синьоре, как он заговорил первым – опрокидывая, топча меня как дешёвку, обличая тщету моих надежд:

– Она сама притащилась, приятель. Ты же видел, я её не звал!

Я потеряла нить мыслей и взглянула на него. Это был хитрый жалкий прохвост, чей рот я не побрезговала посчитать воротами в рай. Его руки, лицевые мышцы, сумеречная синева глаз – всё было раздражено. Он поглядывал в сторону, где во мраке чертился силуэт, почти мираж. Нино, покинутый мой преторианец, с коктейлем в руке. Собрав, что от меня осталось, я вытащила самоё себя из машины, словно оплёванную. И попыталась отгородиться какой-нибудь иллюзией, пеленой обмана, прострацией от набухавшего чувства стыда, чувства мне не свойственного.

– Ну, надеюсь, вы там разберётесь. Чао! – Сатурнино сорвался с места.

Быть униженной дважды за вечер – я побила собственный рекорд. А эти двое там в полутьме стояли, будто мать с сыном. Мать только что заступилась за сына. Наше положение казалось на редкость убогим.