Читать книгу "Едкое солнце"

Часть вторая

Глава 1

«СТАЖИРУЮСЬ ПРИВЕТ СИНЬОРЕ ПАПА ЛЮБИТ НАПИШИ»

Мамина телеграмма походила на меня в те дни: пропущенные знаки препинания, недосказанные слова, ускользающие смыслы… Сумбурная, бессмысленная, ни на что не ориентированная.

Одно я понимала – что совсем не хотела видеть Нино. Было неловко за то, что я с ним сделала. Конечно, и он небезгрешен, но если верить Валентине, ответственность всегда несёт женщина, потому что женщина изначально умнее и лучше понимает происходящее, пока у мужчины туманится разум. Как удобно, решила я, когда «туманится разум». Так можно и вообще что угодно творить себе; впрочем, я же и творила, считая свои поступки промыслом природы, уж не мне обвинять бедных мужчин в их неспособности нести ответственность. Да, во всём виновата одна природа. До чего я жалкая!

Обзавестись бы волшебной лампой из «Тысячи и одной ночи», я бы пожелала больше никогда не встречать Нино. К утру следующего дня мне удалось свыкнуться с фактом, что он был первым мужчиной, которому я «затуманила разум». Школьная подруга уверяла: первого почти никто не помнит, ему доверяют перерезать праздничную ленту, но дальше порога не пускают и быстро забывают, а вот со вторым обживают дом.

С Нино всё-таки нужно было объясниться. Пускай он перерезал праздничную ленту, но жила-то я в его доме. Всё равно что прийти в гости, подсластить гостинцем, побить несколько ваз и усесться пить чай, не объяснившись. Я знала, что мыслила вульгарно… Тогда я искала защиту в чём угодно – то тянулись часы, когда перспектива оказаться перед матерью Нино меня отнюдь не веселила и была вполне реальна; этот страх вгрызся в моё существо подобно тому, как синьора Флавио вросла корнями в своё чадо. Но, полагаю, я просто оказалась не лишена совести.

Нино пытался со мной встретиться вчера, но я, увы, «спала весь день». Я слышала с утра его машину. Я была тенью. Ходила, расшатываясь туда-сюда, по комнате, молчала, мычала, после тихого завтрака села рисовать пейзаж. И постоянно ощущала это око, следящее за мной. Когда Валентины не было в поле зрения, она могла быть где угодно. И это меня злило и пристыжало. В какой-то момент даже захотелось, чтобы рядом оказалась мама, а это странно. Но от этой мысли быстро нахлынул дискомфорт, и я вроде опомнилась.

Итак, я рисовала, опять свои холмы, стекавшиеся к центру. Ничего существенного не поменялось, как в натуре, так и в моей мазне. Только вновь приплыли облака и завесили собой небо. Сегодня они были крепче, гуще. Я не стала добавлять их в картину, хотя не могу сказать, что они мне были не по душе. Но у меня светило солнце, бледный могущественный шар. А начну их рисовать, так они обязательно быстро улетят, и жди их потом. Работа встанет.

А синьорины хризантемы, кстати, слегка понурились лепестками, но стебельки оставались тугими. Правда, только с виду, я сдавила один стебель за завтраком и обнаружила, что он несколько обмяк. Цветы стояли в высоком кувшине рядом с моими георгинами и уже не символизировали прощанье с молодостью Валентины, а олицетворяли мою собственную ошибку, были мне напоминанием.

Как будто тихонько зажужжал шмель над правым ухом… Сердце затомилось, его не обманешь. Вскоре я уже отчётливо слышала приближавшийся мопед. Я задеревенела в ожидании. Мотор заглох. От подъездной аллеи шёл Пьетро с чем-то увесистым в руках и сумкой через плечо. Я отвернулась к холмам. Вид у меня был глупый, должно быть. Сидела там, рисовала. Тоже мне, художница! Меня сковало смущение, я почувствовала вспыхнувшую красноту на щеках. В самом деле, что со мной?

Он подходил, я повернулась к нему, не зная, что говорить и надо ли было. Я поздно сообразила, что на моём лице застыло идиотское выражение, что-то между удивлением и глубокой задумчивостью. Так и встретилась глазами с Пьетро. Он посмотрел на меня тепло и приветливо и улыбнулся. Как печальна, как волшебна его улыбка! Он подарил её мне! Он бы сказал «Добрый день!» или, возможно, сказал бы «Вы мне нравитесь», но мне он только улыбнулся и прошёл в дом, неся большой ящик с продуктами для Валентины. Вот так, ничего не делая, не говоря, он вдруг снял все сомнения, вытащил меня из пут стыда, из моих разъедающих мыслей.

Он оставил коробку на кухне, затем вышел и отправился за угол нашего домика, в сторону оливковой рощи. Я бросила кисть и прошмыгнула в свою комнату, подбежала и села у подоконника, став понемногу выглядывать, как в засаде. Пьетро обходил деревья, трогал их рукой, щупал плоды и жёсткие листья. Он ступал, где я бегала босой в детстве, и меня это глубоко тронуло. Он был большим и сильным, как папа. Он был добрым, как папа. Так я чувствовала. Когда мужчины от природы добры, они – самые прекрасные существа на земле.

– Что это вы делаете?

Как я перепугалась! Вскочила, обернулась. Валентина стояла в дверях, пальцы её рук сцепились.

– Я… уронила крест, – я полезла за тумбочку рядом с окном, дотянулась до кровати, быстро нащупала и достала цепочку. – Вот.

Крёстная внимательно изучала моё лицо. Её взгляд был сосредоточенным, непробиваемым, от него не могло ничего ускользнуть. Затем он сместился на окно за моей спиной.

– Я готовлю обед, – сказала она. – Раз уж Пьетро здесь, вы не могли бы сходить за ним и пригласить его за наш стол. Пожалуйста.

– Да, да, конечно, – ответила я.

Милая синьора ушла. Я забежала в ванную, посмотрела в своё отражение, причесала волосы, оправила майку. Кто в здравом уме зовёт на обед в мятой майке? Я переоделась в платье с цветами. Пускай Валентина думает что хочет, но я предстану перед Пьетро не как чучело, а как я настоящая. Хотя где она была, настоящая я, – вот вопрос. Уже неважно.

Я вышла в коридор, где столкнулась с Валентиной, она подарила мне любезную улыбку, я отзеркалила такую же и, едва оказавшись за порогом дома, поспешила за угол. В роще Пьетро не оказалось, я прошла дальше, миновав холм, взобралась по ещё одному косогору, более крутому, и там, на вершине, я увидела Пьетро, сидящего под одиноким буком. Он нахлобучил шляпу на глаза и ел пшеничную лепёшку. Он заметил меня, только когда я уже стояла под буковой кроной рядом с ним. Моё появление его не испугало и не удивило. Он взглянул на меня, поднялся и продолжал жевать хлеб. Я невольно заулыбалась. Пьетро напоминал в тот момент большого лопоухого мальчишку, хоть уши у него не торчали и детскость скользила лишь в манере поедания лепёшки. Я думала, как сказать ему про обед. Я показала на хлеб, потом себе в рот. Разумеется, Пьетро протянул мне хлеб. Я покачала головой. Он неожиданно рассмеялся, и кусок хлеба вылетел из его рта. Я рассмеялась вместе с ним.

Мы присели, за нашими спинами рос бук, я уставилась вдаль, Пьетро откусывал и жевал лепёшку. Я стеснялась смотреть на него, ведь я знала обо всём, что скрывала его одежда. А потом вдруг обнаглела и повернула к нему голову, стала прямо глазеть. И хотелось его рассматривать, хотелось что-нибудь спросить у него, что угодно. Но ничего не приходило на ум. Куща могучих ветвей и листьев дарила нам уютный прохладный кров, воздух был прозрачен, тени облаков плавали по травянистому откосу, словно поглаживали его.

Наконец Пьетро заметил мой долгий взгляд на себе, поглядел искоса, не смущаясь, продолжая есть. Как будто я наблюдала за извечным банальнейшим процессом в природе, подобно течению ручья, трепету листьев на ветру. Рядом я нашла ветку, взяла её и вначале не придала значения тому, что моя рука непроизвольно вывела на земле слово «мама». К тому времени я утвердилась в мысли, что мама нисколько за меня не переживала, а если переживала, то несоизмеримо меньше, чем за свои личные дела. Определённо, меня сюда отправили, чтоб под ногами не путалась. Над «мамой» я написала «папа», а потом – впервые! небеса мои обетованные! – я коснулась Пьетро, коснулась его плеча, и нарисовала знак вопроса.

Пьетро отобрал у меня ветку (неожиданно, порывом, это сильно взволновало меня), резко зачеркнул вопрос, обвёл «маму» и «папу» прямоугольником, словно перенёс их на могильную плиту, и нарисовал сверху крест. Я кивнула. Он ткнул веткой в «маму» и «папу», затем – в меня. Я зачеркнула крест и между «мамой» и «папой» провела черту. Пьетро кивнул. Затем вновь бесцеремонно завладел веткой (и это мне снова безгранично понравилось), написал «Валентина» и знак вопроса и вернул ветку обратно в мою ладонь. Я нарисовала рядом с «мама» крест и обвела. Он кивнул. Я написала «обед» и обвела «обед» и «Валентина». Он перестал наконец жевать, обдумал, повернул ко мне лицо. Я ощутила некоторую робость в этом взгляде. Он кивнул, и мы поднялись и засеменили вниз по склону, оставив буку наши ребусы.

Было что-то умилительно неловкое, но цельное, правильное – в том, что мы шли вместе; в роще, стлавшейся перед нами; в моём открытом окне, которое мы проходили; в щебете птиц. Даже в том, как мы вместе обнаружили сервированный стол на террасе и в розовощёкой застенчивости подошли к нему с разных сторон.

Валентина приготовила суп. Мы сели, и я мысленно зашлась какой-то панической мелодрамой. Во-первых, суп был просто восхитительным, но я-то понимала, что мне и имбирь покажется сладким, если Пьетро будет есть его со мной рядом. Во-вторых, я страдала, не хватало воздуха, казалось, грудь сдавило тяжестью. Причина та же – Пьетро сидел против меня, взлохмаченный и юный, зачерпывал суп ложкой и отправлял его к себе в рот. Теперь он существовал в одном со мной измерении, в одном времени, и более того – влился в мой быт, и это сильно волновало, бередило меня, не оставляло в покое. Всё было сродни детскому восторгу, когда воспламеняется душа и кажется, что тебя щекочут изнутри.

Иногда мы с Пьетро встречались глазами, я каждый раз трусила и уводила взгляд в тарелку. Мы отобедали в полной тишине, но тишина не казалась неловкой. Может, потому что стоял птичий гомон, и отчасти потому, что я, пока ела, всё пыталась представить мир Пьетро, в котором всегда тишина.

Глава 2

А затем Валентина сообщила, что они с Пьетро намерены пойти наверх поработать.

– Если вы не против, конечно, – добавила она.

Я кротко покачала головой, несколько пристыженная.

И вот я снова в своей комнате воображала всё, что происходило надо мной в те мгновения: как Пьетро отчуждённо, не придавая особого значения своим действиям, снимал одежду, как занимал место у балкона, принимал позу, пока синьора двигала мольберт, выбирала краску, с которой начнёт сегодня работу.

Тишина, эта особенность Пьетро. Чем же она была? Какое дать ей определение? Я очень запуталась. Хрупкая? Нет. Пьетро был целен, горд, умён, я чувствовала, что он умён. Жестокая? Нет. Пьетро отнюдь не выглядел жертвой. В этом смысле тишина где-то даже оберегала его от нападок внешнего мира. Колкие, едкие слова были не способны его пронзить, измучить. Холодная? Возможно. Пьетро не услышать птиц, не согреться о тёплое слово. Но ведь оставались поступки, жесты, прикосновения, поцелуи… И разве мы, те, кто слышит и говорит, не ищем того же самого вместо любых, даже самых добрых слов?

Мне нравилось думать, что в своём молчании Пьетро берёг, не растрачивал душу, словно хранил какую-то тайну, неподвластную другим. Словно был избранным. Конечно, он был особенным, я понимала это с каждой новой секундой, преисполненной моих терзаний и беспокойств.

Ноги маялись не меньше головы: бесцельно ступали, рассекали зной, повисший в доме; когда стены превратились в нестерпимую пытку, ноги вынесли меня во двор к моим покинутым холмам. Нервная рука моя взяла кисточку, тело – изнывающее, в его протоках будто суетно плавали мелкие рыбки – опустилось на жёсткий стул; я продолжала испытывать душевные и телесные муки. Пальцы отвлечённо водили кисть по контурам холмов взад-вперёд, вниз и вверх, я проделала этот встревоженный жест раз триста, пожалуй. На сотом или двухсотом движении я точно рисовала не холмы, перед глазами совсем иное было. И в пиковый момент этого отчаянного наваждения мне всё-таки удалось пересилить окаменелость, так долго владевшую мной, и повернуть голову. В балконных дверях застыл Пьетро, в позе, что и вчера.

Почему-то я сразу подумала об облаках, об их завихрениях, об их нежности. Родилось необоримое желание окунуться в них, почувствовать влагу и мягкость, с закрытыми глазами раствориться в них, ощутить ветер в лицо, стать бесплотной, невесомой… Даже начинало казаться, что всё сбывается, только сомкнулись веки: и пустынная безмятежность мне открылась, и ощущался теперь лёгкий ветерок, но, возможно, он был и раньше, а я его просто не замечала…

Мои слова звучат глупо и мелодраматично. Поверьте, я об этом знаю, ведь я вспоминаю то лето сейчас, в сорокалетнем возрасте, но тогда, в шестнадцать, я действительно испытывала только самые пафосные, самые честные, глубокие и поразительные чувства, которых у меня не случалось больше никогда. Почему мы способны на пафос лишь в юности, почему в зрелости стесняемся его?..

Если позволите, я продолжу. Я сидела, закрыв глаза, всё глубже окунаясь в густую негу чувств, в прохладу небесных волн, куда не проникало время, где во всём жила красота, не было суеты и колкостей, и трепет возносил любое банальное чувство до пределов чудесной поэзии.

Я настолько прониклась этой мечтой, что, простёрши руки, поверила, будто действительно падаю спиной в мягкое облако. И я упала – вместе со стулом на землю. Как только затылок остался цел. А открыв глаза, увидела, что Пьетро, не поворачивая ко мне взгляда, тихо ухмылялся. И это было столь странным, нелогичным, ведь произведения искусства не способны ухмыляться, двигаться! Но даже это не низводило Пьетро до простого смертного, он оставался на своём пьедестале, оставался шедевром, творением гения, божеством. Как далёк от меня, как несбыточен для меня был Пьетро, как далеко я была от всего, о чём грезила. Внутри стало жарче, теснее, это сердце полнилось кровью, хотелось разрыдаться или забыть обо всём. Я ещё раз на него посмотрела. Нет, его взгляд оставался таким же спокойным, как листья бука на холме. Что он мог вообще ко мне чувствовать?

Я вернулась к холмам. Всё время я к ним возвращалась. Надо мной плыли облака, а над холмами у меня светило солнце, оно было тёплым и участливым. И вдруг я заприметила тайну, недоступную чужому взору, нераспознанную мной ранее: между холмами пряталось ущелье. Я нашла это место на своей картине волшебным, зачаровывающим, почти сокровенным. Откуда оно появилось? В нём было тепло или холодно? Мне почудилось, будто там и рождается ветер. Мне многое стало чудиться, я и не подозревала у себя такого размаха фантазии. Так, холмы у меня сами собой преобразились и стали частью Пьетро, выхваченным его элементом, на котором я случайно остановила внимание, сладостно подставленным ласкам моего солнца.

Я захотела избавиться от зелёного цвета на холсте и превратить его в коричнево-золотистый со слегка прохладным оливковым оттенком. Захотела изменить текстуру, сделать поверхность бархатистой, по-летнему сочной, как румяная щека персика. Меня было не остановить. Надо мной плыли облака, те же, а может, уже другие, а я рисовала – не на холсте, а на листе плотной бумаги, что нашёлся рядом, карандашом рисовала. Как умела, как чувствовала моя рука это тело перед моими истомлёнными этой усладой глазами. Я рисовала, чтобы поскорее обладать этим телом, мне казалось, так я касалась его, имела к нему отношение.

Карандаш нервно шуршал, я искусала губу, лоб покрывала испарина. Пьетро, как ты прекрасен! Ну почему ты такой? Кто сотворил эту плоть, налитую кровью солнца, и эти глаза, волосы, чья жестокая рука опустила тебя с небес сюда, чтобы залить эту землю слезами, страданиями, одиночествами… Как ты достоин этих драм, мой дорогой, любимый Пьетро! Только, пожалуйста, никогда, никогда не покидай меня! Оставайся со мной, чтобы я продолжала дышать и даже задыхаться…

Не знаю, что со мной было (а может, так начинается экстаз?), но я даже пропустила момент, когда через кипарисовую аллею въехал автомобиль, чей мотор восторженно рычал и разносился по долине эхом, а ведь звук этот был хорошо мне знаком. Очнулась я, когда Нино уже выходил из машины. Улыбка, подаренная обычным безмятежным счастьем, озаряла его лицо. Нино достал длинную приплюснутую коробку с дорогим лаковым отливом и направился ко мне. Я поспешила спрятать бумагу с рисунком за холмами.

– Что ты рисуешь? – спросил Нино.

– Что видят глаза, – констатировала я.

Он взглянул и покивал:

– Да, эти холмы всегда перед глазами. Кажется, что никогда не надоест на них смотреть.

Не в бровь, а в глаз, Нино, мой милый друг.

– А у меня для тебя кое-что есть.

Он открыл коробку. Первое, что я увидела, был переливающийся опаловый цвет, совершенно необыкновенный. Нино достал и расправил аккуратно сложенное платье, и радужные оттенки материи заиграли волшебными глянцевыми струйками.

– Из Рима! – подобно герольду объявил Нино.

Нельзя было придумать в тот момент ничего более пошлого, чем это заявление. Но, возможно, Нино лишь хотел меня порадовать, а я просто ещё витала мыслями на нечеловеческих высотах. Впрочем, с них меня быстро потянуло обратно вниз это изысканное и потрясающе дорогое платье перед носом. Оно напомнило мне о том, дешёвом и порочном, которое я тайно сожгла вчера вечером за сараем. Напомнило о земле грешной.

– Оно чудесное, – призналась я. – У тебя хороший вкус. Но, послушай, Нино, я не могу принять такой подарок. Извини меня.

– Но… так… нельзя, – запинаясь, сказал он. – Ты… делаешь мне больно.

Таков был этот маменькин сынок Нино. Делал больно невинным девушкам, просто потому что не знал, как они устроены – душевно и физически. Но на самом-то деле он и понятия не имел, что означает делать больно. Он был добрым и ограниченным, он знал, как жить и заводить отношения с помощью денег. Но он не знал, как жить и любить без денег. И это не его вина. Это его судьба.

Что-то потянуло меня повернуть голову, какое-то чувство печали поднялось во мне. Я кинула взгляд в сторону бугенвиллеи. Пьетро смотрел на меня, видел Нино и платье в его руках… Это треклятое платье из римского бутика! Я готова была сжечь его тотчас! И та же печаль, моя печаль, словно отразилась во взгляде Пьетро, но как будто это теперь исходила его душа. Какие мысли его тревожили? Какие слова он хотел бы произнести в то мгновение? Что думал он обо мне? Думал ли он обо мне хоть раз не как о крестнице синьоры, а как о живом существе, сгоравшем чувствами к нему, летевшем без него в пропасть… Вопросы сводили меня с ума.

Но Пьетро уже давно отвернулся, чтобы вновь замереть, как на картине. А я вернулась к Нино и его подарку.

Я вздохнула.

– Орнелла, – затянул Нино, – я хочу пригласить тебя сегодня на ужин…

Какое страшное дежавю! Обратно в ад… Усталость! Банальщина! Серое дно печали. Даже плечи мои вздрогнули, словно их коснулась фата, что была бы на мне во время венчания… Я прогнала жестом дурные мысли с их раздражающей фатой, а Нино на всё ответила согласием, лишь бы прекратился этот кошмар. Нино расплылся в улыбке. Ну на редкость выдающийся слепец.

С того момента я больше не решалась смотреть в балконные двери синьоры. Мы с Нино разошлись по домам. Спустя час или около того по лестнице прошагал Пьетро, затем гулко зарычал и тут же стих его мопед. Я ждала вечера, чтобы скорее закрыть свой гештальт по имени Нино.

У меня было время прикинуть возможные пути развития этой встречи и понять одну вещь: Нино не отцепится, пока я здесь. Я решила сориентироваться на месте. Мы пили вино в ресторане при частной ферме. На мне было новое платье, а у Нино были, как всегда, странные мысли:

– Прости за вчерашнее. Я подумал, что не должен был…

– Ну что ты, ты был джентльменом.

Он улыбнулся.

– Валентина считает, что мы подходим друг другу.

Я сделала вид, что удивилась этой новости, и с отвращением внутри себя спросила:

– И твоя мама так считает?

Вы бы видели это просиявшее обаятельное личико.

– Мама, – сказал Нино, – доверяет синьоре Нути.

Зря, подумала я.

– А ты сам как считаешь?

– Вообще-то… ты ещё так юна, – Нино засмущался своей первой за вечер дельной мысли. – Но ты так прекрасна… Но я не хотел бы тебя торопить. Но, с другой стороны, я понимаю, что ты очень зрелая… То есть, я хочу сказать, мы оба этого хотим…

Он полез в карман блейзера. На этот случай у меня был подготовлен трюк. И прежде чем робкая рука Нино вынырнула на романтический свет от свечей, моя «случайно» опрокинула бокал красного вина на платье (я настояла на красном, хотя Нино, не посвящённый в мои планы, рекомендовал белое). С соседних столиков потянулись ахающие возгласы, подбежал официант с чистой салфеткой, как всегда, вокруг меня зажужжал Нино.

Вскоре я вышла из дамской комнаты, «придя в себя», Нино в тревоге ждал у машины. Он предложил купить мне новое платье, он знает владельца бутика в Сиене, тот сможет по его звонку открыть и…

– Нино, я беременна.

Он замолчал. Он не спрашивал, как я это обнаружила. Я могла что угодно ему наплести, ведь он ни черта не смыслил в физиологии любви, только словами о ней упивался, как всякое блаженное буржуазное дитятко.

– Значит, мы…

Я покачала головой.

– Я на втором месяце. Это не твой ребёнок, Нино. Его отец живёт в Милане, мы собираемся обвенчаться.

Я подошла ближе. Нино стал похож на побитого зверька в углу клетки. Он сделался ещё тоньше, ещё хрупче, ещё милее. Мне показалось, он готовился расплакаться, но, возможно, он просто не решался наброситься с кулаками. Я коснулась его щеки, через мгновения моя ладонь ощутила тёплую влагу.

– Прости меня, – сказала я. – Я тебя недостойна.

Он схватил мою руку, но не отнял от щеки. Это был очень мужской жест, которого я никак не ожидала от Нино. Но было поздно.

– Ты… просто меня использовала, – тихо разоблачил он лейтмотив моих к нему интересов.

Больше нам не о чем было говорить. Что ж, мы были квиты. Я разбила ему сердце, он – испортил мне мои первые звёзды, превратив их в грубые искры, но, может, это и не столь важно на самом деле.