Читать книгу "Едкое солнце"

Глава 3

Я ждала утра. Ждала, что проснусь и обнаружу Пьетро, сложившего локти на моём подоконнике. Разумеется, я не утруждалась поисками объяснения, с какой радости ему захотелось бы теперь там стоять. Ему и за год не заработать тех денег, которых стоило треклятое платье из римского бутика. Наверняка он размышлял в таком духе, наблюдая с балкона вчерашние события. Он решил, что я люблю деньги? Эта мысль ещё невыносимее, чем дождь, зарядивший с ночи.

Мы с Валентиной, эдакие две благочестивые кудесницы, сидели в нашей маленькой гостиной и с монастырским смиреньем шили салфетки. Валентина посвящала меня в секреты разных техник, то и дело закидывала в мой лексикон новые словечки, цитировала Библию и каких-то известных еретиков, упоминала картины и скульптуры, которые я непременно должна посмотреть в галерее Уффици. Ещё мы слушали «Спящую красавицу» Чайковского, и я уже смирилась, что, похоже, этот день не кончится никогда. Шелестел дождь, стуча по гравию монотонно, серо. Гремел гром. Кстати, у некоторых народов, делилась синьора, гром считался предвестником какого-то там святого на колеснице. Очень интересно, прокомментировала я. Кстати, я соврала Нино про беременность. Вновь выстрелил гром. Дело в том, что хотелось уже поскорее выслушать нотации о бедном мальчике и жестокой девочке и забыть обо всём. Реакция Валентины меня сразила.

– Я рада, что вы кое-чему научились, – произнесла она то ли лукаво, то ли искренне.

Тут до меня стало доходить, что идея «внезапно забеременеть» принадлежит не мне, а крёстной – это она мне её подкинула, сказав, как сильно синьора Флавио желает внука. Она, а не я, поняла первой, что будь я уже не святой, надобность во мне у семейства Флавио моментально отпадёт. Мудрая моя синьора, ангел-хранитель мой. До чего прозорлива маленькая ведьма!

– Я хотела, чтобы вы поняли – мужчин можно использовать, но осторожно. Они тоже пользуются нами, только делают это по-животному грубо. Нам же дано нечто более мудрое – способность манипулировать, искусство женщин, такое же древнее, как шитьё или вынашивание ребёнка.

– Но как же чувства Нино? – удивилась я. – Вы же говорили до этого…

– Вы неглупая девушка, Орнелла, но вы быстро попались в сети куда более опытной женщины – матери Нино. Так что иногда мужчин следует направлять хитростью. Я сомневаюсь, что Нино, будучи сам ещё ребёнком, желает скорее стать отцом.

– Но я-то всё равно причинила ему боль…

– Дорогая, вы бы её причинили так или иначе, даже если бы совсем этого не хотели. Мужчины сами выбирают, о кого им обжигаться, а о кого вытирать ноги.

Возможно, подумала я, но ведь и с женщинами происходит то же самое.

– Пенелопа, будучи умной и преданной Одиссею, тоже разбивала сердца, даже самым благородным, любившим её мужчинам, просто в отличие от вас она умела хорошо вязать, потому, скажем так, это помогло ей не выходить за рамки приличия. – Валентина кротко мне улыбнулась. – Запомните: великими становились только мудрые женщины. Царицы, жёны, даже блудницы. Все они были дальновидны, а их руки обязательно что-то умели.

Я так далеко не метила. Я хотела лишь вернуть своё лето, вернуть запахи земли, деревьев и солнца, вернуть бурлившую кровь и мелочи, вроде масленой луны и касаний кончиками пальцев нагретой воды в бассейне. Но как мне нравилось, что крёстная видела теперь во мне куда больше, чем шестнадцатилетнюю прожигательницу жизни. Словом, она разговаривала со взрослой женщиной в моём лице, и приятно было обнаружить, что я понимала всё, о чём она говорила; я без шуток всё чувствовала как взрослая.

Захотелось курить. Всё-таки хорошо, что дождь пошёл. Напряжение прошлой недели как рукой сняло, потухла злоба, агрессия, скопившаяся во мне и вокруг. Я ощущала себя опустошённой, но это было приятным чувством.

Итак, мы вроде как стали подругами. Я и Валентина. Мы курили. Фоном играла пластинка, тёплый блюз разливал по дому покой и уют, и было что-то магическое в сплетении жалобного стона трубы с шорохом дождя. Иногда мы смеялись, и в этом тоже ощущалось немало приятного и непривычного. Со стены за нами наблюдала Мадонна своими нежными керамическими глазами. Мужчины сегодня не посещали нашу женскую общину. Оставшийся день я старалась не думать ни о чём серьёзном, и, должна заметить, мне это даже удалось. Я – сама себя не узнаю в который раз за одну неделю – завершила работу над вышивкой салфетки. Я управилась гораздо быстрее Пенелопы.

Утром я готовила нам завтрак. Ну как готовила – ходила, мешалась у Валентины на пути. Мы проснулись рано, небо было умытым и синим, солнце улыбалось, ласковое, обновлённое. Это было воскресенье, и мы собирались ехать на службу в церковь. Валентина укомплектовала свежую выпечку собственного приготовления в плетёную корзину, а мне напомнила не забыть мою салфетку. Вскоре мы парковались в деревне. Люди потихоньку сползались к церкви.

Валентина здоровалась с синьорами и их редкими спутниками, на меня кидали взгляды, исполненные милости и оценочных вычислений. Валентина раздала большую часть выпечки нищим, тянувшим руки на паперти, остальное предназначалось священнику, его жене, детям и худенькому министранту лет двенадцати. На синьорах были сатин, поплин, батист и, конечно, кружева, много кружев, всё представительно, грандиозно, и я не могла не заметить, как выгодно отличалось от этих «роскошеств» изящное платье Валентины. Пока она обсуждала с двумя дамами неслыханный рост цен на яйца и овощи, я стояла в стороне. У Нино хватило такта не являться в деревенскую церковь. Наверняка он водил маму куда-то в более престижное местечко.

И вдруг я увидела Пьетро, красивого (впрочем, это не новость), в чистых брюках и выглаженной рубашке, он медленно двигался, ведя под руку маленькую пожилую синьору. Свою бабушку. Он заметил меня и улыбнулся, кивнул. Вот и не верь в бога после таких моментов. Они вошли в узкие двери церкви. Мне стало необычайно хорошо на душе. От того, что Пьетро всё ещё улыбался мне; и ещё – лицо его бабушки выглядело таким мягким, родным, самым добрым на свете…

Мы тоже вскоре вошли. Пьетро с бабушкой сели наискосок от нас, чуть впереди. Дама с покрывалом, что таращилась на меня с выражением глубочайшей заинтересованности у входа, проворно заняла место рядом со мной. Пока священник ещё не начал, она мне сказала:

– В январе это непременно Бенедетта, что значит «благословенная».

Спереди, звякая бусами, обернулась синьора, полная негодования:

– Лучше Аделаида, ведь, скорее всего, девочка родится в середине месяца.

Её соседка, овеваясь чёрным, как смоль, веером, источая тяжёлый запах духов, также включилась в спор:

– Нельзя, Аделаида – это вдова, всегда вдова. Нельзя. Лучше Лоретта, значит «лавровое дерево».

Напряжённый голос позади меня возразил:

– Нет, Лоретта – моя свекровь. Она будет очень недовольна. Лучше Италия, хорошее имя.

Бусы впереди меня недовольно брякнули на пышной груди. Сильнее замахал рядом с ней веер.

– Орнелла не занята этим делом, менструация началась на неделю позже, и только, – успокоила заботливых синьор Валентина.

Женщины отвернулись, их будто по углам раскидали, и в повисшей тишине возмущённо трещали теперь только их веера и бряцали украшенья. Синьоры словно обиделись от такой бестактности с моей стороны – не оказаться беременной после того, как они проявили столько заботы и внимания. Значит, Нино поплакался маме, и потрясённая синьора Флавио вместе с молниями разметала по округе слово о моём грехопадении.

– Всё равно, – прошептала синьора рядом со мной и положила сухую кисть в кружевах и перстнях на мою руку, – лучше бы это была Бенедетта.

Заговорил священник:

– Во имя Отца и Сына и Святого Духа, аминь…

– Аминь… – раздалось следом со всех мест.

– Милость господа нашего Иисуса Христа, любовь Бога и Отца и причастие Святого Духа да будет всегда с вами…

Но мне стало дико интересно, с чего все решили, что у меня непременно должна быть девочка. Это что, наказанье в некотором роде? Она будет блудницей, а я буду страдать? Так, что ли? Мне кажется, я бы больше страдала из-за сына: ревновала бы его, как синьора Флавио своего пушистого зайчика Нино…

– …Исповедуюсь Господу всемогущему, творцу неба и земли, и Сыну его единородному Господу нашему Иисусу Христу, и преблагословенной Деве Марии, и святому Иоанну…

Я наблюдала затылок Пьетро в густых зарослях волос. Как бы мне хотелось уткнуться в него носом и вдыхать с закрытыми глазами…

– …и святому Михаилу Архангелу, и апостолам Петру и Павлу…

…В эти минуты я верила в бога. Как не верить? У меня перед глазами были доказательства его существования – волосы, шея, спина, этот наклон головы… Передо мной был его триумф, венец его творения. А если не его, если бога всё-таки нет, то всё это могли создать только руки, дотянувшиеся в двадцатый век откуда-то из чинквеченто[7]7
  Чинквеченто (итал.) – XVI век, в искусствоведении обозначение одного из периодов Возрождения.


[Закрыть]. Уж столь торжественным, праздничным, возвышенным, как самая светлая католическая церковь во время венчания, напоминавшая воздушный пряник, являлся Пьетро. Его улыбка озаряла всё вокруг, способна была разогнать любую печаль. И он даже об этом не подозревал.

– …и всем святым, и всем моим братьям в том, что я совершил множество грехов помышлением, словом, делом и упущеньем…

Я представила, как мы венчаемся, как нежна и невесома фата на мне, как сокровенно таинство нашей любви. Каким тихим и бесконечным могло быть счастье на земле среди войн, катаклизмов, лживых взглядов, политиков, глупых умов и предрассудков. Всё это мне открылось, всё это могло бы с нами случиться. Я поклялась, что буду думать об этом тихо-тихо, чтобы не спугнуть.

– Боже, непорочным зачатием Девы Марии ты уготовил достойное лоно…

Но меня всё равно выдавал мой вид – полагаю, блаженный, – пока я наблюдала призраков – Пьетро, меня, священника, благословлявшего нас, облака вокруг. Я ощущала, как прилипли ко мне чьи-то взгляды. В ответ я, глядя только на священника (живого, а не призрака), подарила всем лёгкую улыбку.

По окончании службы Валентина велела положить мою салфетку у статуи Мадонны. Это мой ей подарок. Я совершила этот жест под всеобщим наблюдением синьор, под стук их перстней и бус о неумолимо дёргавшиеся веера. Я чувствовала себя вавилонской блудницей, в которую вот-вот полетят плевки и камни. Я поняла: их возмущало то, что я занималась сексом и не оказалась беременной, то есть, по сути, не несла никакого наказания. Положение забавляло, и я даже думала выкинуть какой-то дурной фокус, но, завидев выходящих Пьетро и его бабушку, планы изменила и поспешила к Валентине, чтобы скорее отчалить.

Мы встретились с ними на улице. Валентина приветствовала пожилую синьору, они обменялись любезностями. У синьоры Джаннотти, бабушки Пьетро, оказался негромкий хрипловатый голос и очень красивое имя – Розабелла. Валентина представила меня. Синьора подарила мне тёплый лучистый взгляд, исполненный одобрения. И как я хотела в тот миг спрятать всё своё прошлое с его равнодушием к миру, с его снобизмом подальше от умных глаз синьоры Джаннотти! Я хотела предстать перед ней чистой помыслами, телом и душой, чтобы, не дай боже, не уловила она во мне моих недавних вульгарных настроений.

Да, я хотела ей понравиться, ведь кто, если не она, сопроводит Пьетро в церковь на наше торжество? И это было вовсе не притворство с моей стороны – я хотела стать лучше на самом деле, чтобы быть достойной Пьетро. Мы попрощались, загрузились в наш автомобиль и стали отъезжать. Я смотрела из окна, не желая расставаться с Пьетро взглядом. Они стояли и глядели нам вслед. На лице Розабеллы застыла улыбка, преисполненная их фамильной светлой грусти.

Глава 4

Ничего важнее встречи с Пьетро и его бабушкой в то воскресенье не случилось, так что остальной день я опущу и перейду к утру следующего, когда я вспомнила, что собиралась написать письмо маме. Я сидела на террасе, не зная, чем из недавно пережитого поделиться с бумагой, когда услышала милые сердцу звуки красного мопеда. Приехал Пьетро. Я подскочила, зажглась, щёки вспыхнули румянцем. Нет, ничего не ушло, всё осталось со вчера – частый стук сердца, неровное дыхание, желание любить, любить ещё больше. Пьетро! Его улыбка. Я подарила в ответ свою – простую, самую уязвимую, что нашлась у меня. Его сильные руки в закатанных рукавах. Мои были открыты до самых плеч. Его держали ящик, чем-то наполненный. Мои чувствовали скованность, одна держала другую за локоть. Его лицо, безмятежное, несколько отстранённое. Моё, розовощёкое, с волнением в глазах. Он поставил ящик на кухонный стол, и подоспевшая крёстная, взглянув, сообщила мне, что эти овощи передала синьора Джаннотти со своего огорода.

Пока свет был ещё утренним – мягким и золотым, Валентина с Пьетро отправились наверх поработать. Я была вновь предоставлена самой себе, я взяла вечное перо, постучала по бумаге, постучала ногой о стол, постучала пальцем по голове, закрыла глаза. Чтобы понять моё тогдашнее состояние, представьте пустыню, покрытую ровной сухой землёй, полную безотрадной меланхолии, замаявшуюся от жары и зноя, и где-то в её середине – остатки растения, горящие огнём. Это я. Пылала от мук.

Я тихо поднялась по лестнице и приоткрыла дверь в комнату. Валентина стояла ко мне спиной, в руках она держала кисть и муштабель. Один Пьетро был с ней рядом, почти дышал ей в лицо, они почти целовались. Другой – позировал у балконных дверей. Лица обоих Пьетро были обращены в мою сторону. Оба – настоящие, оба – живые. Во взглядах обоих – торжественный свет грусти. И тот, что стоял у балкона, вдруг заметил меня, устремился прямо в мои глаза, в его лице ничего не поменялось, и я продолжала смотреть на него сквозь щель. И вдруг – он улыбнулся мне. Тогда я едва не потеряла равновесие.

Как вам объяснить? Он стоял полностью обнажённый, уязвимый, совершенный. Розовато-жёлтый свет лучей касался его загорелой бархатистой кожи. И вот он, живое божество, живое блаженство, живая поэзия, – смотрел на меня и улыбался. Ах, как ещё передать, как убрать патетику, перестать быть смешной в своих эфемерных описаниях? Нет, пожалуй, таких слов, что смогли бы передать те мои чувства без пафоса и сопровождающих насмешек, просто не существует. Хотя и красноречием я никогда не страдала, понабралась только бессвязной патетики тут и там. Ведь получилось-то у Валентины, хоть и не в словах, а в картине выразить эти мои чувства. Ей вообще удалось передать то, что витало в воздухе этой комнаты, словно удалось схватить и запечатлеть сам воздух, его температуру, его ароматы и мечты, и всё остальное, что рождалось здесь в эти секунды. Ах, боже ты мой, как же это всё сложно…

Нас поймали. Точнее, Валентина перехватила улыбку Пьетро, адресованную мне, и обернулась. Я отпрянула от двери.

– Входите, дорогая, – приветливо произнесла крёстная.

И я вошла, уже не тушуясь.

– Берите карандаш и бумагу, садитесь за стол. Я видела ваши работы во дворе. В пейзаже у вас нет будущего, но вот к академическому рисунку у вас определённо тяга и, даже сказала бы, имеется нужный трепет.

Мне стало стыдно. Я ведь забыла про свой рисунок, спрятанный за холстом с холмами!

Но я присела. Пьетро смирно стоял, не меняя позы. Теперь я видела его совсем близко, до него оставалось три с половиной или, может, только три метра. Совсем близко. С неприкрытым рельефом мышц он казался больше.

Мы рисовали. Мы «работали», как предпочитала выражаться Валентина. Но какая уж там работа! Я преклоняюсь перед Валентиной, не купившей себе это тело для более личных целей. Преклоняюсь перед всеми художниками-гомосексуалистами, годами рисующими эфебов, и перед мужчинами, желающими, но касающимися своих мадонн-натурщиц только на полотне. Сколько ж нужно иметь терпения, а главное – таланта, внутренней богатой жизни и тяги к искусству!

Нет, у меня определённо не получится сосредоточиться… Я сидела глупым, незрячим, глухим и немощным существом во всех моральных смыслах, но ещё – предельно искренним. Чтобы утихомирить вобранную с воздухом пригоршню сладких мечтаний, выйти из положения, я постаралась пустить своё горячее желание на топливо для работы. Наверное, как раз о таких случаях говорят – делать работу с любовью. И очень скоро удалось уловить некоторую гармонию. По крайней мере, в руках я ощутила явный прилив уверенности, и карандаш ходил теперь плавно, не спотыкаясь о всякие мысли.

Валентина периодически заплывала ко мне за плечо.

– Форма у вас получается, но она пустая. Видите? – она ткнула деревянным кончиком своей кисточки в мой рисунок в районе желудка Пьетро. – Вам нужно учиться видеть содержание, с ходу ловить смысл. Даже если смысла там нет, вы должны наполнить работу собой, «договорить» за тот объект, что вы взялись представлять на бумаге. Вы должны учиться проникать в суть вещей.

Мы говорили так, словно Пьетро не было в комнате. Словно мы рисовали комод с пустыми ящиками. Иногда я забывала про его некоторые особенности, поэтому, когда мне вдруг делалось неловко за наши с крёстной сухие фразы, мой взгляд становился чуточку испуганным. Пьетро, должно быть, уловил это и, наверное, стал понимать, что в эти моменты речь шла о нём. Но он блестяще владел собой, продолжал не двигаться, и я подумала о том, сколь преисполнен Пьетро уважения к любой работе. Он был кормильцем в их с бабушкой семье и по праву мог этим гордиться.

Полагаю, что я неправильно, по-своему, поняла сказанное крёстной насчёт формы и содержания. Потому что в суть вещей я стала проникать через собственную призму фантазий. Теперь я не просто переносила данные тела Пьетро на лист бумаги, я рисовала конкретный образ, поднявшийся с каких-то тёмных омутов моего сознания. Передо мной стоял гладиатор, уставший от боя, раненый – ещё не настолько, чтобы измученно пасть в ожидании приговора императора, но достаточно серьёзно, чтобы мне кидаться вспаивать, вскармливать его, менять бинты, обрабатывать раны, хотя он всё ещё с достоинством держался на ногах и лишь немного опирался локтем о стену… А одежду ему разорвали в клочья львы, с которыми он сражался… Да, там, куда ткнула кисть Валентины, нужно нарисовать шрамы… Что со мной не так?

Я не хочу ни в коей мере быть вульгарной, особенно описывая такой интимный момент, как рисование обнажённого гладиатора, но как ни старалась я, как ни пыталась вызвать в Пьетро ответное чувство, он не пошевелил ни одним, ни единым мускулом за всё время нашей работы.

После совместного кофе с фруктами Пьетро что-то чинил в сарае, в это время я, оставаясь на террасе, писала письмо маме. Если в общих чертах – рассказала, что всё хорошо, что мы с крёстной не разлей вода, что небо голубое, а солнце яркое. Ни слова о львах. Встал вопрос о доставке меня на почту. Валентина посмотрела куда-то вдаль, как если бы проверяла погоду на вечер.

– Пьетро вас отвезёт и вернёт обратно.

– Я могу и сама, – зачем-то сказала я. – Вдруг у него дела?

Синьора покачала головой:

– Я оплачиваю его время, а также расходы на горючее. Всё в порядке.

Через кухонное окно я наблюдала, как Валентина объяснялась с Пьетро, её руки проделали несколько ловких жестов. Он кивнул, невозмутимо и кротко. Я быстро переоделась в платье, расчесала волосы и нанесла на искусанные губы бальзам. Именно так и отправляются на почту, подумала я, глядя в зеркало. Снаружи донёсся мотор подъехавшего к дому мопеда. Я едва не забыла письмо.

Пьетро встретил меня спиной, сидя на мопеде, его руки упирались в руль, плечи поднялись и замерли в ожидании. Как было сказать ему, что я уже вышла? Долго не думая, я аккуратно умостилась на оставленное для меня место на сиденье и ещё аккуратнее – во имя Отца и Сына и Святого Духа – коснулась Пьетро, будто Святого Грааля. Колеблющиеся мои руки скользнули дальше и обхватили его за широкую талию, преисполненную силы и крепости. Не знаю, законы ли физики виноваты или ещё какие, но удивительная уверенность и спокойствие Пьетро вдруг передались мне через эти касания, утихла дрожь, кровь полилась по конечностям, они перестали быть ватными, и тогда я прижалась уже всем исстрадавшимся своим телом к мощному телу Пьетро. Глаза закрылись. Я прыгнула со скалы в океан после долгого колебания. Сердце тревожилось, работало на износ, но я была согласна на короткую жизнь, если в ней никто и ничто не отлучит меня от спины Пьетро.

Мы сорвались с места неожиданно, резко, я взвизгнула, и это меня рассмешило. Поняла я, только минуя аллею кипарисов, что Пьетро меня не слышал. Но улыбка моя продолжала жить, а счастье – молча кутать наши тела. Я впилась в надёжный стан Пьетро сильнее, прижалась щекой к его разогретой солнцем широкой спине, сомкнула глаза, его волосы на ветру щекотали мне лоб, и в один из моментов я едва не потеряла равновесие и не повалила нас на бок. Мы ехали самыми прекрасными местами, хотя они не были мне незнакомыми, и серая лента дороги казалась мягкой, как шёлк, хотелось потрогать её рукой, словно это были волны, над которыми мы летели.

В деревне оказалось тихо, но вот на почте случился маленький ураган: две статные синьоры – те, что «Лоретта» и «Аделаида», – выясняли, какая из партий честнее – либеральная или христианско-демократическая. Как бы не с утра они там околачивались. Вошла я, и они, продолжая спорить, стали кидать на меня взгляды. Пьетро ожидал снаружи. Я купила конверт с маркой и вложила в него письмо, заклеила, написала адрес и бросила в металлический ящик. Я столь возмутительно нарушила царившую там накалённую атмосферу, залетев, словно ветерок в знойное пекло, что «Аделаида» с «Лореттой», едва я вышла, последовали за мной, не прерывая словесной баталии.

Вот и всё, пожала я плечами, подойдя к Пьетро. Он кивнул. Я вновь опустилась позади него и плотно обвила его руками. Боюсь и представить, сколько тем для обсуждений я подарила вечно голодным синьорам.

«Неужели вправду всё?» – думала я, пока мы двигались неспешно по улице, словно не имели цели и уж точно – желания возвращаться. Или так казалось мне одной? И мопед вдруг зарычал, подхватил нас, как ошалелый неук, и резко свернул с главной дороги, потерялся с глаз почтовых синьор и помчался куда-то в неведомую мне сторону. Пьетро услышал мольбы! Будто они закусали, налетев вдруг назойливыми мошками, но, может, они всё-таки были ему милы не меньше, чем мне. Я знала, что он слышит меня, всегда это знала.

Мимо устремились минуты, замелькали цветы на окнах, чьи-то тени и велосипеды у крылец, и всё в итоге сливалось в проносившуюся желтизну камней на стенах, вскоре и улица осталась позади. Дома сиротливо раскидало по холмам, густой плотный воздух, плавившийся в тесноте домов, трясшийся от зноя, наконец-то расступился перед нами. У белоснежной акации в самом цвету мы повернули и остановились перед старым каменным домиком, и я тогда уже знала, клянусь святым, что там мне будет лучше всего на целом свете. Из печной трубы взлетал дымок. В траве пели цикады. Пьетро взял меня за руку уверенной своей рукой и повёл за собой по дорожке, минуя заросли молочая и ломоноса. У входа он постучал три раза и отворил дверь. На нас набросился пряный аромат поспевшего обеда.

– Пьетро! – синьора Розабелла, сидя в кресле, радостно воздела руки. – О, моя девочка, как хорошо, что вы приехали! Наконец-то! Пьетро столько о вас рассказывал.

Я приросла к порогу. Пьетро обо мне говорил? Я едва не рассыпалась на мелкие осколки и тут же, окрылённая, вся превратилась в ветер. Синьора потянулась за тростью, чтобы самостоятельно попытаться встать. Мы разом подскочили к ней, приподняли за локти и помогли дойти до стола, где она вновь присела, а затем протянула ко мне руки. Я наклонилась и обняла её.

– Пожалуйста, Орнелла, достаньте из печки доску, я приготовила рыбу. Вон там возьмите прихватки. Это пеццони, рыба редкая, я готовлю её не в пасте, а только со свежими помидорами. Пьетро с детства очень любит это блюдо. Я стараюсь его баловать по возможности. Прошу, не обожгитесь.

Час пробил кормить моего гладиатора и его бабушку, я принялась за работу. Вначале достала рыбу – неуклюже, с грохотом, зато без травм, затем расставила тарелки и приборы – их я сама нашла. Конечно, много ума их найти не требовалось, но, пресвятая Мадонна, как же я старалась! Старалась всё сделать правильно, так старалась, что даже не понимала и не ощущала в тот миг, что сдаю самый настоящий экзамен, который так много значил для синьоры.

Пьетро наблюдал за моими действиями, держа синьору за плечи, стоя позади неё. У них обоих при виде моей косорукой суеты на лицах с трепетным ожиданием застыли улыбки. Ну, вроде как я справилась. Аж выдохнула.

Еда была удивительно вкусной. Пьетро не утратил своей некоторой «лопоухости» при поедании пищи, но, может, сейчас он казался мне ребёнком, потому что рядом была обожавшая своего внука бабушка. И это было по-особенному трогательным. Мне нравились их отношения, в них жила любовь без побочных эффектов, таких, как эгоизм и больная привязанность, которой неизлечимо страдают некоторые матери по отношению к своим сыновьям. Примеры опустим.

В открытое окошко лилось тёплой рекой солнце, в маленькой обласканной заботой комнате царило взаимное тихое счастье. Лицо синьоры Джаннотти светилось. Я, честное слово, не знала, моя ли была в том заслуга. Но я также видела, как рядом с ней весь сиял Пьетро, хоть на губах его по-прежнему бывала только кроткая улыбка, словно иногда он чего-то стеснялся.

Но не было за столом неловкости. Я будто жила в этом доме уже много лет, заботилась о Пьетро и его бабушке, готовила им, убирала, ждала Пьетро с работы и никогда не знала счастья крепче, а печали светлее, чем хранили его глаза для меня. Эти два лица за одним со мной столом были самыми добрыми лицами во всей Италии и на целом свете. Они зажигались друг о друга. И больше всего в те минуты невыносимо хотелось стать частью их света, чтобы я так же зажигалась о них, а они – о меня. Я мысленно поклялась, что не оплошаю, что справлюсь со всем от меня зависящим, что буду регулярно ходить в церковь и славословить Христа и Богоматерь. Свою, между прочим, «церковь» – бассейн – я не посещала уже которые сутки. Зачтётся ли мне где-нибудь это?

Синьора Розабелла поделилась:

– В детстве у Пьетро были сильные и пухлые руки и ноги, я звала его медвежонком. Я и сейчас продолжаю его так звать, а он продолжает меня не слышать.

Вздохнув, она мутно-голубыми глазами, исполненными ясного ума, посмотрела на меня и покачала головой.

– Иногда совсем не понимаешь – зачем нужны людям разные языки? А их вон сколько, целый земной шар! Говорят, этого не будет когда-то. Дожить бы Пьетро до тех дней, да боюсь, совсем юность свою растеряет к тому времени! А без юности что там за разговоры – всё про хворь да политику, да рыбалка сплошь. Там уж всё молчать хочется.

Она улыбнулась.

– Интересно, – сказала я, – что же будет, если языков не останется?

– Надеюсь, что любовь, голубка, – ответила она. – Надеюсь, когда-то любовь останется единственным языком. Как было бы здорово, вы не находите?

– Разумеется, – кивнула я. – Но, может, не у всех есть способности к осваиванию этого языка? У меня, например, ничего с английским не вытанцовывается, сколько ни пыталась я его учить. Почти перед каждым английским словом мой язык как будто деревенеет. Просто ужас!

Синьора глядела с пониманием:

– Моему поколению с трудом давались иностранные языки. Вот в войну раздавали листовки на немецком. Пресвятая Мадонна! У нас-то не все на родном языке читать умели, хоть и букв в алфавите у нас меньше, чем у остальных, а тут – невиданный какой зверь! Приходилось далеко ездить, к одной препротивной старухе – она убеждала, что понимала всё, что там пишут, а выяснилось, что сказочницей была, сплетала нам такие страсти, упокой её душу! Потом говорили, её дьявол крестил. А мы ей – сахар, и масло, и оливки, только чтоб читала бестолковым крестьянам… Испокон веков языки эти всегда к войне подводили. А что требуется для языка любви, милая? Только сердце, а оно есть у каждого. Так нас учили в школе, во всяком случае.

Мы посмеялись, и Пьетро нас поддержал своей довольной улыбкой.

– Он впервые такой, понимаете? – сказала синьора. – Уже неделю ходит такой, что я не узнаю его. У него душа, как луч света. Иногда ярче, иногда тусклее. А вот последние дни – это целое солнце, а не луч.

Я задержала взгляд на Пьетро. Он почти сразу смутился, опустил голову в тарелку, как будто всё слышал. Я почувствовала мягкую ладонь синьоры на своей руке и обернулась.

– Ласточка моя, берегите его, моя голубка, прошу, – взмолилась она очень тихо.