Читать книгу "Где ты, Любовь моя. Пиры хищников"

Мы, из-за отсутствия этого Знания, воспринимаем подлецов, как равных себе. Оцениваем их только по внешнему признаку – лицо, формы тела, речь, деньги…

Виктор давно знал об этом и всегда сквозь призму своих знаний смотрел на пациентов, приходящих на приём в его кабинет.

Вне своего кабинета он откладывал эту призму в сторону и старался, контролируя себя, поступать так, как принято или же уходил в состояние отрещённой искренности.

Старался он регулировать себя и сегодня, что вело его к двойственности в восприятии.

Здесь, на юбилее, удерживая себя для координации отношений в правилах приличия, он одновременно был и рядом с женой своей, и позволял себе быть в отрешённости. Находился внутри себя, где его состояние сознания постоянно пело о радости жизни.

*

На свадьбе танцуем – это будто вчера…

Лучатся голубые огромно глаза, играет улыбка на сладко-алых губах. Играет, словно в полёт приглашая…

Раз-два-три, – в вырезе платья – бело-прекрасные волны – груди твои и купаются в них поцелуи мои. Прозрачность фаты прячет волос завитки. Мне не сдержаться и снова, снова целую тебя…

Наши души, веря в вечную силу чистой Любви, в танце слились и также – тела…

*

«Вот, любуюсь ею. Света, уйдя в себя, правой ладонью руки мягко касается и гладит ножку бокала. Левая – под краем скатерти… Смотрит она на меня мельком и ловлю отсвет улыбки наслаждения на лице её. В глазах её отражение того сладостного томления от моих касаний, что всегда негой охватывают её всю, когда мы одни и близки…

Представляю это в воображении и воспринимаю как эхо вибрацию, идущую из прошлых касаний наших голых тел…

Представляю и вижу в памяти своей как она, переполняемая чувством оргазмического слияния со мной, желает получить от меня ободряющую, объединяющую нас ласку…

Представляю это и, вспоминая как напряжение всегда отпускало меня, когда я переступал порог дома своего, чувствую такое же отпускание сейчас. Чувствую здесь и отключаюсь от надзора мыслей своих.

Отключаюсь и подпадаю под постоянно живущее во мне влияние желания обнять, дотронуться до милой своей.

Внутренне осознаю, что другие видят порыв моих эмоций, ведь, чувства в проявлениях зримы.

Заметно всё, что на и над поверхностью стола – это, ведь, для всех. Для всех, но на самом деле, выставляемое для большинства явное – это фоновая отвлекающая картинка, а под ним, под столом или одеялом вершится то, что только для своих… Тут же вспоминаю о привычном ощущении сладости во всём теле моём при касании к внутренней стороне всегда желанного бедра её и…

Хмель, живя уже в голове у меня – я выпил почти бутылку – отодвигает контроль разума, движит меня на озорство и не выдерживаю…»

Часть 2. Преступление и следствие

Глава 1. Сколь верёвочка ни вейся, а совьёшься в кнут…

*

«Наша свадьба играет, пляшет, играет. Хватаю, шутливо пугаю и в польке весёлой несёмся, кружимся по залу. Твой стан крепко держат руки мои. Они – опора твоя.

Ладони твои лежат на плечах у меня. Ты, прелесть моя, смеясь, веселясь, то в щёку, то в нос, то в губы, играясь, целуешь меня…»

*

«Хмель движит меня на озорство… Незаметно для гостей и Цветика моего внезапно протягиваю левую руку свою под скатерть, где заученно устремляю пальцы мои к её бедру, под платье, к лобку и, вдруг…»

Устремляет Виктор пальцы свои, но он делает это не вовремя…

Парадно кем-то произносится очередной тост, а…

«Краем уха слышу я тост…, голос певца и аккорд гитары…, но это – вдалеке… Это очень далеко, а здесь… Здесь, вдруг, неожиданно для себя осязаю, что вместо трусиков и привычной, влажной теплоты исходящей от её цветка-розы, половых губ, прячущих клитор любимой жёнушки… Ощущаю, что касаюсь там же чьего-то большого пальца на ступне!… Автоматически сжимаю эту ступню и, не понимая что там происходит, другой рукой, резко вскинув, поднимаю край белой скатерти, прячущую что-то невообразимое. Наклоняюсь.

Ступня вырывается из моей ладони. Разутая пята с опозданием дёргается под краем сдвинутого платья МОЕЙ…, а там: стринги сдвинуты, сикель открыт…

Дёргается чужая нога, отделяется от венериного бугорка моей жены, от любовного бугорка моей жены. Сгибается нога и резво направляется к туловищу родственника-зятя её, мужа сестры моей Светланы…

Вижу как без туфли нога жёнушки моей, отрывается от вздыбленных у растёгнутой ширинки брюк мужских, сидящего напротив неё. Отрывается, а тот по инерции, ладонью своей ещё пробует погладить-догнать то, что было между ног его.

Отрывается и, двигаясь под столом параллельно полу, возвращается к её стулу.

Разбегаются ножка и нога… Всё это вижу, засекаю …, но это, ведь, под столом, а лица-то и сердца находятся над столешницей…

Медленно выпрямляюсь.

Слышу убивающе-оглушительный аккорд гитары и голос Володи:

«У меня жена была, она меня любила. Изменила только раз, а потом решила…»

Голос Высоцкого эхом явно будит во мне брезгливость и невозможность, отрицание происходящего здесь, у нас, вокруг нас. Будит веру в невозможность происшествия, но… Но теперь уму моему становится понятным нахождение её левой руки под скатертью, понятно, но… Но голос певца утверждающе, повторяет и повторяет доказательно:

«Эх раз, раз, да ещё раз, да ещё много-много-много-много раз

Эх раз, да ещё раз, да ещё много-много раз…»

Поднимаю взгляд мой.

Музыка и песня звучат ещё громче, оглушительно звучат, сенсационно вещают:

«Если вас целуют раз, вы, наверно, вскрикните

Эх раз, да ещё раз, а потом привыкнете Эх раз, да ещё раз, да ещё много-много-много-много раз…»

Вопросительно угрожающим взглядом впиваюсь в сидящего напротив Светланы родственника-Алексея.

Глава 2. Эксплозия

В глазах того – Алексея – некая смесь растерянности и высокомерно-самодовольной кичливой ухмылки, которая спешит спрятаться за маску вежливого безразличия.

Он всё ещё по инерции продолжает нагло смотреть на меня. В бестыжих глазах его видны искорки, отблеск веселья и осмеяния, хохотня, хорохорство!

Он кичится своим верховенством! Верховенством в чём и где?!

Новый аккорд гитары: «Эх раз, да ещё раз…»

Чувствую как огромная волна моря эмоций смерчем, мощно разрушающим всё человеческое, накрывает меня, застилает видение моё, прогоняет стабильность разума моего. Накрывает и исчезает сразу – навсегда – весь ум-разум мой, а радостно-мажорное состояние сознания моего заменяется похоронной минорной мелодией. Логика располагает, а эмоции покой взрывают!

*

Песня нашей любви живёт, ликует и славит тебя всё время во мне…

Любовь – это Жизнь!

А здесь? Сейчас? Скрежет зубовный… Грохот падения дома,

Облако ослепляющей пыли – тут, под столом.

Молчу. Не иду. Сердце не бьётся… Другие-чужие мимо бегут. Как одиноко стало мне вдруг!

Не иду и всем прохожим, не желая ответа, кричу: «Что там случилось?!»

Один и второй: «Хоронят Любовь.»

То – не скрежет зубов, а марш похоронный?

То – не грохот падения дома, а ушёл человек?

То – не облако пыли, а чёрные птицы в стае летят?

– Любовь – и хоронят? – шепчу. – Как печально. Больно кому-то…

– То – любовь умерла, – подтверждают и, глаза отводя, добавляют: «Крепись…»

Не понимаю. Молча смотрю: «Крепись» – это мне?»

– Твоя Любовь умерла.

Рассекают меня и сердце моё пополам. Закрываю глаза: «Умерла?» Удар – и по сердцу! Остановилось оно…

*

«Не в силах совладать с аффектом от неожиданного опрокидывания с ног на голову всего, что было до момента сего… Эмоциями зверя-самца ощущаю безудержное наполнение всего тела моего кипящей, взрывоподобной энергией…

Энергия эта неимоверно мощно и сокрушительно бьёт, бьёт очень сильно, уничтожающе сильно бьёт по голове меня: остатки разума исчезают… Сердце замерло и, будто не бьётся совсем… В глазах помутилось, сверкнули снопом искры серебристые и меня уже нет…

Ощерив клыки вскидываются вверх пружинистым толчком задних лап все мои, прочно удерживаемые волей и состоянием сознания в железной клетке, вытолкнутые теперь на дикую удаль эмоции: дикие и непредсказуемые в силище своей, как голодные львы…

Эмоции смертельным рывком, будто разъярённые хищники заставляют в испуге сжаться и спрятаться чувства мои, топчут ум, пытаются разорвать на части сердце во мне…

Тело моё вскакивает! Тут же, сразу наваливается на стол, тянется через стол и опрокидывает часть длинного стола… Всё на полу: ложки, вилки, еда, тела и та мразь…

Хватаю этого нелюдя, кто сидел напротив Светы, за галстук и тяну на себя… Глаза видят только его… и нож, нож рядом с разбитой тарелкой его… Рука моя сама хватает этот ждущий исполнения наказания нож. Заслуженного наказания подлецу! Рука моя и нож резко бросаются к бывшему родственнику.»

Из-под опрокинутого стола выбираются те, кто не успел отскочить, кто-то остаётся под ним вместе со всеми и всем, что на столешнице…

«Всё смешалось: явь и неявь, люди и звери, деньги и честь, чёрная икра и темень ночи невежества, ложки-вилки, звери-люди, самки-самцы и плаха для казни преступника…

Глаза мужа Натальи – Алексея – наливаются кровью, зрачки тускнеют, лицо багровеет: затягиваемый мною всё сильнее и сильнее галстук перекрывает ему дыхание…

Я оказываюсь сверху над лежащим Алексеем-родственничком! Наматываю галстук того на свою левую руку и вижу как искажается физиономия предателя-подонка-лицемера. Много ладоней схватили и удерживают правую руку мою… Рядом, у головы того, у мрази валяется другой нож.

Отпускаю рукоятку первого жабокола, что у меня пытаются отнять. Отняли, освобождают руку мою и сразу хватаю этот лежащий тут режик-КИШКОДЁР, крепко сжимаю черенок, чуть отвожу руку свою для размаха… Вот, его – красная от моего удушения и от напряжения, сопротивления – его рожа… Удерживаю левой рукой за удавку грудки его и замахиваюсь. Отвожу правую назад с судорожно сжимаемыми моими пальцами-когтями, моими лапами зверя, ручку и лезвие ножа.

Глазами пожираю ненавистного лицемера, кто всегда клялся в чистоте дружбы мужской. Кто призывал Бога в свидетели о соблюдении им неписанных законов, утверждающих порядочность и благородство: что даже в мыслях нельзя иметь чужую жену…

Уничтожаю образ фальшивый того зятька, треплющего о присущей ему чести… Уничтожил уже в памяти и размахиваюсь, бью, втыкаю нож в горло его, чтобы…, но… Но – стоп – рука моя опять не может завершить необходимое, последнее движение. Нё может – запястье, локоть мои – держат цепко несколько мужских и женских ухватистых рук… Держат и я не могу завершить справедливое наказание… Надо вывернуть руку мою… Если не смогу, то зубами-клыками глотку его разорву…

Кручу, вращаю, освобождаю запястье своё и вот уже нож, направляемый неимоверной силой моею, вонзается в горло ничтожества… С безбашенной жаждой мести и страстным желанием выдёргиваю лезвие… Хлынула кровь… Втыкаю ещё и ещё раз! Ещё раз!…Много-много раз…

Слышу как эхом звучит во мне: «Эх раз, да ещё раз… много-много– раз…» – звучит чей-то указующий голос…

Бью! До конца, до уничтожения, до изнеможения и потери всех сил, до окончательного разрушения в помрачении разума…

В памяти моей всё всколыхнулось и закрутилось, как в карусели, но в карусели, неостановимо споро падающей с высокой горы. В карусели, опрокидывающейся, влекомой всё ниже и ближе к пропасти краю…

Смешались здесь люди и нелюди; с застывшей улыбкой манерною куклы и напуганные дети, а с ними и тёти, с которыми кувыркаются дяди…, бутылки, кровати…, занавески и шторы-шоры на глазах у супругов: жён и мужей… Перепутано всё и смешались правда и ложь… Ничего не понять: чему верить, а что мне прогнать? Прогнать из памяти ёмкой… Прогнать и даже то, как в детстве дрался с мальчишками… Дрался, не чувствуя боли, крича до хрипоты, что моя, моя мама всех красивей… Дрался, кричал, а они упрямо рыдали-кричали в ответ, что ничего на свете их мамы красивей нет…

Так, теперь, плача, все дети кричат?!»

Ещё несколько минут назад подсознание Виктора не успело,… Ответить не успело чем мы отличаемся от зверей, а сейчас…

Сейчас всякое здравомыслие отброшено напрочь и остаётся только одно: наказание мщением, уничтожением мрази сволочной…

Все пассажиры кораблика застыли в непонимании от неожиданного разрушительгого шума.

Жена моя, гости и друзья-товарищи каждый по-своему реагируют на необычную свалку…

Начальник полиции заскакивает, забыв о супруге своей – главное, ведь, подчиниться инстинкту самосохранения – заскакивает за стойку бара. Там он юрко прячется, приспускается на пол и, нажав на телефоне кнопку экстренного вызова, не в силах справиться с плясомордием, прикрыв ладонью уста на мордолизации, громко шепчет: «Срочно… Сюда…»

Авторитет-бизнесмен медленно и спокойно встаёт из-за полуразрушенного стола, берёт за локоть жену свою и, отойдя в угол помещения, приложив телефон к уху, что-то улыбчиво говоря, невозмутимо наблюдает за мордобоем.

Священник, проявив недюжинную силу воли свою, с трудом, но преодолевает силу тяготения. Он отрывает ладонь своей руки от ягодицы соседки по столу, кто многообещающе улыбалась и заворожила его своей свежестью, новизной ощущений. Он успел уже напоить её до хмельного безрассудства и словоблудием, и коньяком.

Проделанная им работа сняла с молодицы – как снимает ремонтник сервиса тормозные колодки у автомашины – все преграды… Отключение «тормозов» гарантировало до сего мгновения, гарантировало закончить обоим вечер в горячих объятиях. В объятиях, усиливаемых чувством настоящей, растворившей в небытии все заповеди, всякую мораль, оставив только воображаемую сладость пьяной любви.

Батюшка, чокнувшись с рюмкой девицы, быстро опорожняет очередной свой бокал с коньяком и пытается встать.

Пьяный судья панически вертит едальником. Не понимает куда исчез генерал-МВДешник. Возмущённо оглядывается, спрашивает соседа о том, где охрана и, узнав, что та на улице, на входе, начинает отодвигать свой стул подальше от свары…

Теперь лицо его, потерявшее маску важности, напоминает, точь в точь, то выражение, с которым он стоял перед парламентом. Стоял на полусогнутых, непроизвольно испуганно озираясь, когда его утверждали на должность судьи Верховного. Тогда он пребывал в испуганном ожидании. С тревогой наблюдал за выступающими: вдруг кто-то из них объявит во всеуслышание, что лично сам делал ему занос деньгами? Необычность ситуации в данный момент пробудило в нём истинную личину, вещающую о том, что забрался он со свиным рылом в калашный ряд.

Замминистра по СМИ – Вячеслав – резво вскочил. Пригнулся, нервно дёргая красным семафором-хрюкалом, хватает спутницу свою. Мгновенно определяет происходящее как бунт на корабле. Допускает, что народ здесь взбесился. Допускает, но помнит, что он – фильтр, пропускающий в печать только то, что надо его хозяевам, кто выделили ему миллиончик из взятки за продвижение строительства национальной библиотеки… Он поведение своё всегда строит по проверенным правилам, одно их которых гласило: чтобы сохранить благополучие своё, надо избегать скандалов.

Вячеслав, обхватив жену за туловище, бросается в дальний угол зала. Оба прячутся в полутьме.

Юлий, что-то сказав эскортнице, берет её рюмку, чокается с пустой своей и, залпом выпив, разворачивается на стуле, чтобы лучше видеть и понять происходящее.

Подскочили, вскочили все, кроме одной – Светланы… Она тянет край платья своего, тянет ниже колен и, не в силах принять резкую смену чувствований, с выражением страха на красивом лице смотрит на происходящее…

– Что такое…? Почему…, – обращается ко всем общительная Елена. В воображении её уже всплывает сладкая порция адреналина, идущая от её монолога подругам о несовершенстве хозяев пиршества. О несовершенстве разительном на фоне её —Лены -гражданского безбрачного целомудрия…

Виктор отводит руку с режиком, целит в горло…

«Целюсь в ненавистное, хрипящее прерывистыми звуками горло мрази и с силой… С силой, нейтрализующей волну ненависти и презрения уничтожающего, вонзаю ножище в шею сволочи… Вонзаю, затем вновь размахиваюсь и бью лезвием ещё и ёщё раз, и ещё много-много раз – в кровавую массу. Отвожу руку для нового замаха… Голова того, кто когда-то был родственником-Алексеем, дёргается в сторону и острие ножичка ударяется в кафель пола… Нож скользит, а силища руки моей всё ещё давит и лезвие, со звоном ломается у самой рукоятки. Ломается и, скользя по полу, отлетает в сторону.»

Виктор всем вниманием своим вовлечён сейчас в самое главное для него: в уничтожение/убиение того, кто/что мешает красоте и чистоте чувств человеческих. Мешает эволюции и что разделило его жизнь на до сего мгновения и на после… На после, где теперь того, что называется после – нет… Нет, потому что – это – происшествие – смерть всему…

«Вовлечён я в главное, в искоренение подлости, но краем глаза замечаю как толпа гостей, возбуждённо переговариваясь, расступается. Расступаются они и тут же появляются, возникают и ко мне несутся с оружием, дубинками, наручниками в руках, сворой мчатся, агрессивной группой слаженно действующие полицейские…»

Машинально мелькает в уме его: «Эх, …!!!… уже вызвали…!!!». Отмечает Виктор в уме и, находясь во власти уничтожающих грязь и подлость, уничтожающих ВСЁ эмоций, смотрит на неподвижное тело Алексея.

Разглядывает его, чтобы всмотреться и убедиться, что ОН УСПЕЛ сделать то, что должен был, обязан был совершить. Совершил и закончил, решительно уничтожил и так, действенно сразу ответил на привычное подлым невеждам «…ещё раз…, много-много раз…».

Как его скрутили, что у него спрашивали, как отвечал и всё остальное: перемещения, встречи, расставания – он не видел, не слышал… Действовал будто он, но не он, а кто-то другой, отстранённый от него, от сути его…

Не видел, не слышал и понял о произошедших переменах только тогда, когда его поместили в одиночную камеру тюрьмы, в камеру с оббитыми чем-то мягким и пружинистым, покрытым кожимитом, стенами… Понял перемену…

«Я уничтожил подонка, который в глаза мне кичился благородством своим, а за спиной совращал жену мою… Оправданно убил, но… Совращал её? Так ли?

Но он, ведь, не насиловал её. Не насиловал… А, если так, то она сама позволяла и хотела того, что было между ними! Получается, что это она была в связи с ним…»

Виктор начинает осознавать, что наверное направил наказание не туда, куда надо было. Начинает понимать что-то. Понимает, но не может выйти из переполненного эмоциями состояния сознания. Он, безоглядно верящий в реальное наличие своего семейного островка, полностью полагающийся на чистоту именно их с женой отношений не мог поверить в невообразимое предательство. Предательство со стороны самой близкой и, как он теперь понял – не близкой…

Заточило его в клетку из прутьев эмоций резкая и невообразимая трансформация всей этой чистоты, которая жила – как он думал – долгие годы жила в нём и между ними…

Жила и была, как он полагал, сама чистота и правда, что главенствовали между им и той, которая говорила ему о любви и верности. Той, кто стала матерью сына его. Той, кто шептала, что любит то же самое, что и он: те же песни и принципы… Той, кто с ним создавала одну, их семью… Той, кто убеждала в чистоте души своей и сердце которой он всегда, словно грел в ладонях своих…

*

«Как во смутной волости

Лютой, злой губернии

Выпадали молодцу

Всё шипы да тернии.

Он обиды зачерпнул,

зачерпнул

Полные пригоршни,

Ну, а горе, что хлебнул, —

Не бывает горше.

Пей отраву хоть залейся —

Благо денег не берут.

Сколь верёвочка ни вейся —

Всё равно совьёшься в кнут!»

Глава 3. Первые мысли и выводы

Виктор в памяти своей слышит громогласные аккорды гитары и слова, несущие в себе много уровней понимания.

«Слышу песню, голос поэта и хочет криком кричать, из меня вырываясь, вопрос: – Куда, куда вы, страсти, гоните всех нас? Куда…? Жизнь, куда ведёшь меня/его/её? Жизнь, дни которой, словно одинаковые песчинки протекают между пальцами самок/самцов. Протекают дни и даже судьбы —моя/твоя– между судорожно хватких пальцев в поиске долговременной сладости. Хватких пальцев в изменчивом мире предметности, в относительности, где долговременных явлений вообще быть не может… Не может быть, но слепая надежда убаюкивает в нас зоркость и все мы бегали/бегаем за миражом, как путник в пустыне, мучимый жаждой… Бегаем в поиске любви, верности и порядочности. Бегаем по кругу, находясь там, где их – качеств духа – нет и быть не может. Носимся, меняем предметы, сменяем тела, желая получить тут, среди предметов, то, что живёт не здесь, а находится только выше, в другом измерении…

Не знаем где искать желаемое и, оставаясь невежами, получаем предательство. Получаем и убиваем/уничтожаем тех, кто предал, разочаровал сердце преданное наше/моё/твоё или же губим сами себя!

Уничтожаем тела лицемеров воочию или ментально, а до причины не дотягиваемся и окружение, обстоятельства остаются прежними.

Люди остаются прежними и вновь идут повторы, бег по кругу, суета на том же уровне – где тела подобны.

Скачка по кругу повторов – вместо подъёма по спирали эволюции.

– Что же делать?! Надо не уничтожать то, что есть и наличествует…, а создавать альтернативу, поднимаясь… Этот подъём, утверждением себя, заменит неправедность! Какую альтернативу? Куда подниматься?»

«Ах, лихая сторона,

Сколь в тебе ни рыскаю —

Лобным местом ты красна

Да верёвкой склизкою!»

«Всюду господствуют обман и насилие! Господствуют и я – ТАКЖЕ, КАК ВСЕ – физическим уничтожением, насилием отвечаю на коварные действия полецов… Делаю, сделал так, но правильно ли поступил…?»

Виктор, разглядывая в камере царапины на кожемитовых стенах, умом своим начинает осознавать то, что он натворил.

Разглядывает царапины, осознаёт потерю всего и одновременно находится в глубине самости своей, где нет слов и понятий, но есть истина, которую он хочет найти.

Слышится Виктору затухающее звучание аккордов гитары в памяти его. Вслушивается он и улавливает уже не первый – предметный, а другой уровень и смысл слов песни поэта.

Много веков носимся мы, люди, опьяняемые временными удовольствиями, по кругу. Находимся в повторах и принимаем видимую активность окружения, куда мы приходим как в данность, как в реальную и, якобы, в правильную жизнь.

Слышит Виктор слова, музыку, паузы между аккордами, промежутки меж вибрациями звуков и всматривается в прошлое. Оглянулся и видит.

Различает там картины дуэлей, когда честь хранящие убивали одних подлецов, а другие, после такого, боялись выпускать страсти свои. Так, вопреки законам, написанных людьми, очищали общество от подонков, не соблюдающих направление вектора божественной жизни, где главное – чистота…

С иронией Виктор отмечает, что в то же время, все, почти, мужчины, мужья и, даже, императоры бегали к балеринам и не для ведения философских бесед. Ухаживали за ними, гонимые страстью, исходящей из самой природы живых существ… Бегали и не только к актрисам.

Аналогично и их жёны искали/ищут новизну в телесных ощущениях вне семьи, при отлучке мужей.

Важно то, что за очистку общества от подлецов теми прямыми, физическими методами, что были в прошлом, сегодня настоящих мужчин сажают в тюрьму и надолго. В результате подлые самцы размножаются, а настоящие мужчины уничтожаются.

Все мы/вы гонимы одинаково одним мотивом, который главенствует, именно главенствует, на третьем уровне сознания БОДРСТВОВАНИЯ, в том измерении, где находятся и живут большинство – 85% – людей. Сегодня я стал таким же как и они: сорвался, убил подлеца… Имел я право на это?»

Виктор, побывав в синтезе, во всеохватности знаний, возвращается в здесь и сейчас, в сегодня, к мыслям своим и хочет понять первопричину произошедшего.

«Этот самец-родственничек полез к моей жене. Полез к ней, но она, ведь, не обратилась ко мне с разоблачением того. Не обратилась и, значит, она – такая же как и он? Она предательница и самка?

Были ли и главенствовали ли меж мною и женой моею чистота и правда? Верным это казалось, потому что была жена, был сын, была семья, как единение трёх сердец. Были желания в достижении целей и нахождение в общем укладе, времяпровождении. Всё это было, ведь, она заменила «это было» на предательство! Что теперь с семьёй?

Главное в ней – в семье – это общее благо, которое строится и укрепляется только на основе искренности, чистой правды. При наличии обмана семья же не может быть сохранена!

А, отношения с сыном? Они, ясно теперь, что станут другими: меня, ведь, свободы лишили и скоро припаяют срок!

У ней —у жены – в противовес обману, была альтернатива: открыто поделиться со мною тем, чего сама желает и что делает. Вместе решили бы как строить отношения. После такого была бы сохранена главная ценность —

честность в общении, ДАРЯЩАЯ ВЕРУ в человека.

Было бы сохранено то, что соединяет/объединяет.

Вместо этого – коварство и ложь! Вместо единения – разрушение. Продолжать так жить и оставаться во лжи? НЕТ! Нет, конечно. Нет и ещё раз нет! Лучше уничтожить весь этот обман, предательство и остаться у разбитого корыта, погибнуть в борьбе самому, чем выдавать фальшь за истину и обманывать самого себя…

В чём дело, почему я так ошибся в восприятии, оценке её? Я его – одного из виновников обмана – уничтожил. Уничтожил, хотя бы, одного и это радостно. Уничтожил лицемера, эту фальшь, измену и предателя. Я поступил как мужчина, но… Но она-то осталась…

Она – главная виновница всего – обмана длинною в жизнь, она-то не наказана!!! Что делать, теперь-то…? Ведь, в первую очередь, надо было наказать её, а потом уже его и всех других: сучка не захочет, кобель не вскочит…

Теперь меня осудят и, возможно, к пожизненному. Лишат свободы, а моя коварная инициаторша этой трагедии, устроенной ею предательства-беды, будет по-прежнему крутиться, как сыр в масле, в удовольствиях тела! Что же получается? Я сглупил?…

Да-да… Прихожу к неоспоримому выводу: я поспешил, дал волю эмоциям и поступил неправильно,» – шумным выдохом досада вырывается из груди его.

Слышит резкий, оглушающий лязг металла. Внимание Виктора враз вышибается из внутреннего мира его.

Громко, чрезвычайно громко и грозно гремит засов на дверях камеры.

Входят трое надсмотрщиков, требуют Виктора назвать свои данные. Майор, стоящий впереди, молча оглядывает Виктора и затем, резким голосом приказывает старшинам: – Действуйте!

Его заставляют выйти из камеры. Шагает по металлическому полу, проходит между этажами и вскоре его ставят лицом к стене у дверей кабинета начальника тюрьмы… Когда Виктор вошёл, то сразу увидел в кресле хозяина кабинета того кандидата в министры МВД – Грязнова Игоря, кто вчера был на празднике. Начальник тюрьмы вышел и Виктор с Игорем остались одни.