Текст книги "Легенда о Пиросмани"

Представление не раз покрывалось оглушительными криками, дикими воплями пылкого восторга, гиканьем, аплодисментами, взлетающими кверху шляпами и летящими на сцену цветами. Что касается танцев самой актрисы Маргариты, то умение выделывать ею различные «па» ласкало взгляд и возбуждало всеобщее ликование. Публика просто тряслась от неподдельных эмоций, неистово экзальтируя. Похоже, люди были готовы наслаждаться этим лицедейством с ночи до утра!

Под конец актриса спела несколько лёгких мелодраматических песенок, и красивый её голос пробирался всё глубже и глубже в души зрителей, вызывая слёзы восторга у нежных барышень, тут-же заспешивших полезть в свои сумочки за платками, и сентиментальные вздохи дамочек повзрослее.

Нико не сводит глаз с Маргариты, и от счастья вырывается сердце из груди… Он любуется ею, восхищаясь её воздушными движениями в такт музыке, и душа его тает от вида того, как, словно подхваченная ветром, кружит она в страстно-прекрасном, завораживающем танце, извиваясь станом и гипнотизируя, маня, обещая… И вот ему уже видится, что он подходит и опускается перед красоткой на колени, потому что понимает – от слабости не устоять на ногах. Она же, богиня, поднимает его за руки, своего единственного зрителя, и увлекает в вечный танец.

Он внимает каждому слову из её песни, но слышится ему одно лишь кошачье мурлыканье, какое-то странное, легкомысленное «мур-мур-мур». Как бы хотелось ему знать, о чём же она поёт!!! Но песня эта была на французском, которого он, на беду, никогда и не знал и отчего сейчас так сильно страдал. Ведь ему совершенно необходимо знать, о чём она поёт? Что хочет сказать своим зрителям? А зал, вероятно, понимал её очень даже неплохо и от этого веселился и ликовал! Нико с завистью оглянулся по сторонам. Вот они: эти благородные аристократы и интеллигенты, «голубая кровь» европейского Тифлиса. Они относят себя к великим знатокам обычаев просвещённого Запада! Им до тонкости известны правила загадочной науки, именуемой «этикетом». Влают они и хорошими манеры, а знанием французского или даже немецкого обзавелись благодаря своим гувернанткам и закордонным поварам, научившим их на этих языках изъясняться, а коли надо, то и беседу поддержать красноречивую.

И ни нашлось в тот вечер никого поблизости, кто мог бы объяснить Нико, что в незатейливой и фривольной той песенке пелось, само собой разумеется, про любовь. Разве поют французы про что-то иное со времён сотворения мира?

 
«Бомонд гулял, блистал гламур,
Закат… старинный абажур.
Слегка придвинулись: «Бонжур!»
Лишь пара слов, и вот – тужур,
В глазах горит уж, мон амур.
 
 
В руках твоих бокал с перчаткой.
Струится платье крупной складкой,
Затем: «амур», «лямур», «тужур»,
Слетает платье от кутюр,
Накрыв страницы партитур.
 
 
И затухает абажур,
Молчит старинный гарнитур.
Мон шер ами сразил амур,
И вот уж ты, мой балагур
У ног маркизы Пампадур…
 
 
Слова: «лямур», «лямур», «лямур»,
Какой-то странный каламбур
Для сверхчувствительных натур!
Горит щеки моей пурпур:
«Я Ваша, знайте, мон амур!…»
 

Нико схватил со стола астры, окрашенные умелым мастерством садовника во все цвета радуги, и, подойдя к сцене, протянул их «божественной» Маргарите. Та приняла их, как и другие букеты, не особенно выражая восторга. Лишь сдержанно произнесла, бросив на него сиюминутный взор: «Мерси, месье!». И он догадался, что «мерси», должно быть, означает «спасибо». Второго слова он не разобрал.

Публика еще семь раз вызывала её на «бис», она появлялась, опять танцевала, ей кричали:

– Шарман-шарман! Браво! Гран-мерси, мадемуазель Маргарита! Прелестно! Очаровательно! Мерси боку!

Освещённая огнями рампы, она грациозно кланялась, посылая «в никуда» улыбку и воздушные поцелуи. Казалось, представлению не будет конца. Но вдруг на сцене появился высокий представительный человек в пенсне, встал рядом с актрисой, поклонился зрителям, широко улыбнувшись при этом своими удивительно красными губами и одновременно подав рукой за кулисы раздражённый жест, означающий, чтобы занавес больше не раздвигали, как бы там ни надрывалась публика со своими докучливыми «браво» и «бис!»…

Нико и заметить не успел, как Маргарита пропала из виду, исчезла в тени пыльных кулис. Зрители, успокоившись, стали постепенно расходиться, благосклонно обсуждая выступление гастролирующей парижской труппы. За воротами их ожидали роскошные экипажи, фаэтоны и коляски.

Он тихо поднялся со своего места, с растерянным видом озираясь по сторонам. И думал. Думал.

Ей не понравился его букет? Наверное и правда, не понравился! Ведь цветы других поклонников были пороскошнее, побогаче. Что же теперь ему делать?

Он подошёл к выходу, что-то напряжённо соображая. В недоумении, вперемешку с щекочущим нервы волнением, сделал он пару неуверенных шагов вперёд, но вдруг передумал и замер на месте, а потом несмелой поступью вернулся к своему столику и заказал водки…

…Танцы совершенно выбили Маргариту из сил, а сильно затянутый на талии корсет не давал дышать. В гримёрной Франсуаза помогла ей расстегнуть шнуровку бандажа и переодеться. Когда актриса стирала искусный грим, её неприятно поразило истощённое лицо, выглянувшее из зеркала: оно было покрыто сетью мелких морщин. Только теперь женщина почувствовала смертельную измождённость, как медведь навалившуюся на неё всей своей непомерной тяжестью.

– Я умираю от усталости! – сообщила она сестре приглушённым голосом. Взгляд её – вялый и оцепеневший, – смотрел в одну точку. – В зале накурено и душно до дурноты! – она вновь повернула голову и бессильно взглянула на себя в зеркало. – Мне кажется, я сильно постарела за эти семь дней. И нервы мои окончательно истощены… Я больше не могу, Франсуаза… Забери меня поскорее… я хочу домой…

– Марго, прошу тебя, возьми себя в руки. Сегодня был прощальный концерт. Осталось потерпеть самую малость – всего одну ночь. Ты не сиди – приляг, – заботливо суетилась вокруг неё сестра, поправляя подушку на диване и помогая ей лечь повыше. – Это обычный дамский припадок. Отдохнёшь немного, хоть четверть часа, и всё пройдёт. Я принесу мокрые полотенца и бутылочку коньяка. Ты хочешь коньяка?

– Нет, спасибо, не сейчас. Лучше фиалковую воду.

– Хорошо. А потом поедем на ужин в отель. Тебе надо хорошенько поесть и выспаться. А я буду собираться. Жан заказал экипаж на завтрашний полдень.

– Merci beaucoup!6565
  «Merci beaucoup!» (франц. яз.) означает «Большое спасибо»


[Закрыть] Что бы я без тебя делала, Франсуаза? И ещё – ты не могла бы поискать пузырёк с нюхательной солью, s’il te plaît6666
  «s’il te plaît» (франц. яз.) означает «Пожалуйста»


[Закрыть]? – обратилась она с просьбой к сестре. – Ума не приложу, куда он запропастился после недавнего припадка…

Нико всё ещё сидел за столиком в ресторане и с напряжённым вниманием наблюдал из окна за его центральным входом. Некоторое время спустя он заметил, как подъехал небольшой фаэтон и вот – показалась ОНА! Мадемуазель Маргарита! Сопровождаемая какой-то женщиной, они, облачённые в лёгкие манто, вышли из заведения и впорхнули в кузов. Кучер щёлкнул бичом, и коляска двинулась с места.

«Она уезжает! Но куда? Куда она едет? Я не могу её потерять! Мне надо узнать её адрес!» – повторял Нико самому себе. И, не раздумывая ни секунды, бросился вдогонку. Пока фаэтон петлял по улочкам, он ещё кое-как поспевал за ним, хотя молодая кобыла и бежала довольно проворно. Но вот он покатил по набережной, и бедняга вскоре выбился из сил, стал задыхаться и отставать. Ни жив ни мёртв он догнал фаэтон, и на одном из поворотов – по счастью, было темно, – рискнул вскочить на его запятки так, словно всю свою жизнь служил выездным лакеем. Чего только не учиняет любовь с человеком! Там, на запятках, он перевёл дух, радуясь собственной находчивости. Впрочем, другое чувство, поселившееся в нём с недавнего времени, терзало его. И имя ему было – ревность! Оно почти заставило его не сомневаться, что фаэтон ЕГО «ангела» направляется сейчас в какое-нибудь укромное местечко, где её, прелестную Маргариту, дожидается некий таинственный молодой кавалер, с жаром аплодировавший актрисе. Однако, какое право имеет он, простой молочник, совать свой нос в ночную жизнь красавицы Маргариты? Но ведь он полюбил её! Полюбил всей душой. И был полон решимости проникнуть в одну из её тайн, и, если понадобится, защитить её от упрямых, докучливых и грязных помыслами обожателей.

Когда лошадь остановилась у гостиницы «Ориант» на Головинском проспекте, напротив недавно возведённого Александро-Невского военного собора, он понял, что напрасно тревожил себя дурными мыслями. И злился, что впустил в свою голову мрачные подозрения. Ведь ОНА, ЕГО «чистый ангел», здесь всего лишь проживает.

Незаметно соскочив на землю, Нико испытал минутное замешательство.

– Подойти к ней? Встать на колени и признаться в своей любви? – спрашивал он самого себя, но тут же задавался другим вопросом, – Но как? Без цветов? Нет, так нельзя! Это не по-мужски! Так он никогда не поступит!

…Уже совсем стемнело от туч, и скрежещущий удар пронёсся по небесам. По иссохшей земле застучали дождевые капли и, наконец, хлынул ливень. Он хлестал по кронам деревьев, по крышам домов, фаэтонов и колясок, по булыжным мостовым. Потоки воды с шумом неслись вдоль тротуаров. Сквозь сверкающую пелену дождя пробивались тусклые лучи одинокой и равнодушной луны. Загулявшие допоздна девушки, приподнимая пышные юбки, со звонким смехом пробегали мимо.

Но Нико не замечал дождя. Он, подталкиваемый неведомой силой, куда-то шёл быстрым шагом и вскоре оказался в Харпухи, где упрямо стучался в старую деревянную дверь хромого на одну ногу садовника Нукри. Он знал, что на заднем дворе этого дома цветут пышные клумбы роскошных роз, которые тот продавал на Мейдане. Помнил, что Нукри, как и его отец, был не просто букетчиком, а, прежде всего, очень хорошим садовником, умел своей заботливой рукой прививать и выращивать фруктовые деревья и разводить новые цветы.

– Кто там? – услышал он и в окне показалось заспанное лицо пожилого человека.

– Это Нико.

– Какой такой Нико – не знаю. Знаю, что ночь уже на дворе. Всем спать пора. Что тебе нужно?

– Цветы. Очень нужны. Сейчас.

– Цветы тоже спят, генацвале. Нельзя их тревожить, когда они отдыхают. Приходи завтра, на рассвете. – но, увидев, что ночной гость очень расстроен, всё-же сжалился. Встал, отворил ему дверь, и, ступая шаркающими шагами, провёл гостя в тёмный притихший сад, умытый щедрой рукой дождя. Объяснившись в любви к выращенным им цветкам и попросив у них прощения, он аккуратно их срезал большими садовыми ножницами и отдал странному покупателю: несколько очаровательных роз, обильно покрытых дождевой росой, крупных и душистых – за полтора рубля.

Видел бы сейчас эту сделку его компаньон Димитри! Да, он бы насмерть убился, но никогда бы не отдал денег за цветы. Сказал бы ему: «Эй ты, градом побитый! На что такие деньги тратишь? На веник? Что? Это цветы? Какая разница, что цветы? Всё равно завтра в веник превратятся! Слушай, хочешь цветы – пойди нарви где-нибудь! Э-э-э, кацо, что тебе ещё сказать? Настоящий ты чокнутый! За полтора рубля целого ягнёнка купить можно в базарный день! Пир закатить!».

А ему, Нико, не жалко никаких денег для «ангела, сошедшего к нему с небес»! К тому же, Нукри их заслужил, уважил его просьбу, встал с постели посреди ночи, хоть он и ранняя пташка: засветло ложится и спозаранку встаёт! Поистине, великий он садовник, даже холщовый фартук на нём не преуменьшает его особого величия! Не бывает ведь роз без шипов, а вот он так умело их срезал своими золотыми руками, что смог избежать уколов. Точно, как и хороший пчеловод, которого не жалят пчёлы, когда тот крадёт у них мёд.

С букетом в руках он торопился, почти бежал на Головинский, к гостинице «Ориант». Швейцар в ливрее преградил ему путь, не впустил к заезжей «звезде», сославшись на слишком уж позднее время суток. «Никого не велено пущать к госпоже артистке! Сударыня нынче почивать изволит». И если бы он не дал ему щедро на «чай», а потом ещё столько же – и портье, ему, вероятно, так и пришлось бы ночевать сегодня либо на мокрой скамье Александровского сада, находящегося под боком, откуда его когда-то погнал строгий дворник, либо идти в свою лавку, чтобы провести бессонную ночь в смежной комнате, на излюбленном снопе сена. Но цветы! Цветы! Ведь они неизбежно завянут к утру! А если и поставить их в воду, то и в этом случае они будут уже не так свежи, грустно повесят свои головки. Гостиничный портье с крашеными в чёрный цвет короткими волосами, расчёсанными на прямой пробор и щедро смазанными бриолином, провёл его, утомлённого и взволнованного, пахнущего потом, в отяжелевшем от ливня костюме и грязных ботинках – к заветной двери.

– Как подойти к ней? Что сказать? – мучился он коварными вопросами. – Как надо разговаривать с такой знаменитостью? – французского языка он совсем не знал. Вот грузинский – да! русский – тоже, пожалуйста! даже на армянском мог изъясниться, в чём была заслуга Калантаровых. А вот на французском – ну никак, ни единого слова не знал. Непонятный язык ведь какой-то, странный, ни на что не похожий…

В итоге, собравшись с духом, он постучал в дверь.

Маргарита с сестрой недавно вернулись в свой номер, отужинав в ресторане. Актриса только успела переодеться в пушистый белый халат, окончательно стереть макияж, как раздалось постукивание.

Déjà-vu! Стук в дверь! Боже, как часто это случалось в её жизни! Она научилась различать их оттенки: негромкий и деликатный, тяжёлый, продолжительный, грубый… но чаще всего ей приходилось слышать удары настойчивые и требовательные.

Схватив пуховку, она начала судорожно поправлять грим, словно пудра могла скрыть её страх от нетерпеливых глаз кавалеров и поклонников. Да-да, очередных бестактных поклонников, которые вот так, самым беспардонным образом, вторгаются в её покои, бесцеремонно будят её, Примадонну Парижского Театра, и несут потом несусветную чепуху, что якобы мечтают пообщаться с ней лично, с глазу на глаз, и заполучить автограф на вечную память! Несмотря на обаятельность и воспитание, будет она неприступна и холодна к этим назойливым воздыхателям, от которых слышала многое в своей жизни – банальные комплименты, маскирующие лесть, торжественные клятвы быть с ней «в радости и в горе», чувственные, однако, пустые обещания. Но лучшее, что она слышала – это тишина. Потому что не было в ней вопиющей, гнусной лжи…

– Vous avez besoin de quelque chose, monsieur?6767
  «Vous avez besoin de quelque chose, monsieur?» (франц. яз.) -означает «Вы что-то хотели, месье?»


[Закрыть] – спросила Франсуаза, отворившая дверь незнакомцу.

Он оцепенел от неожиданности. Удивительный голос этой женщины, одетой в плотное длинное платье от подбородка и до самых пят, показался ему знакомым. Не тем ли самым «золотым» голосом он наслаждался на концерте Маргариты? Но лицо её, сплошь покрытое грубыми рубцами, не говорило ни о чём и отталкивало. Он не понял её вопроса и не знал, что надо ответить. И, потеряв дар речи, которым, впрочем, никогда и не обладал, только нерешительно протянул цветы – роскошный букет красных роз. Та, учтиво кивнув, произнесла:

– Merci beaucoup, monsieur! – и отчего-то стала рыться в бархатном ридикюле на тонком шнурке. – Un instant s’il vous plait! 6868
  «Un instant s’il vous plait!» (франц. яз.) означает «Одну минуту, пожалуйста!»


[Закрыть]Её лакированная сумочка, похожая на шар, вмещала всё, что было необходимо настоящей моднице или актрисе – обрамлённое серебром овальное зеркальце с изящной ручкой, помаду, румяна и пудру, расчёску, флакон с нюхательной солью, игральные карты…

Но безумный взор Нико был устремлён вглубь комнаты, где у трельяжа, всего в нескольких шагах от двери, спиной к нему сидела ОНА, актриса Маргарита, его Непорочная Дева, благородная и чистая! Его Богиня красоты, хоть и земная от рождения! Она, словно почувствовав на себе чьё-то касание, слегка повернула голову и он поймал её растерянный взгляд, увидел светлые очи, в которых блистали искорки, подбородок, высокие скулы и маленькие губы, обрамлённые густыми прядями её распущенных пышных волос, которые так и просили, чтобы их целовали. Он смотрел на неё с неисчерпаемой нежностью и его стало трясти от страха, или от вожделения…

Она же, с некоторым удивлением на лице, рассматривала худого, промокшего до нитки мужчину. Кто он? Вид отнюдь не парадный или респектабельный, наоборот, неухоженный и измождённый. На лице – старая щетина, под глазами мешки, руки тонкие, почти прозрачные… В каком-то поношенном костюме, на неуклюжих ботинках – свежая уличная грязь… Фу! Не выношу грязной обуви! А на голове – низко надвинутая на глаза и насквозь вымокшая старомодная фетровая шляпа. В Париже давно уже таких не носят. Ему, должно быть, лет сорок пять. Ну да, она так и знала: очередной бесцеремонный поклонник… Чего ему дома не сидится в такую непогоду и поздний час? Хотя, возможно, она и ошибается. На поклонника ведь он не слишком похож. Больше всё-таки на нарочного. От какого-нибудь местного богача, наверное… как их здесь называют? князь? купец? С дорогими цветами и, наверное, с запиской – приглашением на обед или ужин – и пылкой надеждой на мимолётный адюльтер с нею, французской шансонеткой…

Женщина, что стояла перед ним, у самого порога, вытащила, наконец, из недр своей сумочки двугривенный и протянула его Нико, снова бросив что-то непонятное, и, прежде чем он успел опомниться, закрыла перед ним дверь.

– Зачем она вручила мне эти 20 копеек? – недоумевал Нико, раскрыв ладонь и глазея на монету. – За цветы заплатила, что ли? За посыльного приняла? – он был ошеломлён. Ведь он ожидал радушного приёма в будуаре знаменитости. А его и внутрь то не впустили, чаю не предложили. Не по-грузински это, не по-человечески как-то. А потом его враз осенило:

– А может они, эти французы, встречают незнакомого человека по одежде? И, если это так, тогда ему всё понятно. Вид то у него довольно посредственный. Ну, раз так, значит ему нужен новый костюм – конечно, не тот, в котором он ездит кутить с друзьями-карачохели по весёлым духанам да по деревянным плотам, передвигающимся по Куре. И не тот, в котором ранним утром покупает молочный товар у деревенских мальчишек. И уж точно не тот, в чём торгует за прилавком, с фартуком поверх него, но всё равно замызганном белыми каплями парного молока или липкими пятнами от мёда…

На его лице появилось выражение упрямой решимости, а где-то глубоко внутри проснулись бушующие чувства, надёжно до этого скрывавшиеся за его излишне застенчивым видом. Недаром ведь говорят, что слишком сильная любовь вызывает желания, недоступные трезвому человеку, и покоряет его разум.

– Будет у меня хороший костюм и новая обувь – не хуже тех, в какие были облачены купцы и дворяне на концерте! – твердил он самому себе, засыпая в своей балахане. – А у тебя, моя божественная Маргарита, будут самые лучшие цветы мира! Могилой матери клянусь!

* * *

На другой день, дождавшись компаньона, он сообщил, что согласен продать ему свою лавку, то есть ту долю, которая всё еще принадлежала ему. Удивлённый Димитри, не ожидая такого поворота дела, радостно потирал руки от выгодной сделки, глаза его сверкали от внезапно навалившегося счастья. Во всю прыть сбегал он домой – только пятки сверкали, – и вернулся в лавку с накопленными деньгами:

– Вот, Никала, держи, генацвале. Как договаривались. Ты смотри – не брось деньги в воду, дзмао… на ерунду не истрать!

Спустя четверть часа Нико уже нёсся что есть мочи по Головинскому проспекту. Зайдя в Дом готового платья «Венский шик», имевший также собственное пошивочное ателье, он нашёл здесь знаменитого Сержа, старая мать которого, зажиточная армянка Анна-ханум, часто покупала молоко и свежий сыр в его лавке. Серж считался лучшим портным Тифлиса, потому как Господь при рождении поцеловал его в темечко. Именно так говорила Анна-ханум о единственном сыне. Он совершенствовал своё мастерство сначала в Петербурге, а потом – в Вене и туманном Лондоне, и, при каждом удобном случае, хвастал, что пил чёрный чай с молоком вместе с костюмером самого английского короля Эдуарда VII, который, поговаривают, считается законодателем мод. А в качестве доказательства об окончании им портновских «академий» при всяком случае демонстрировал свои дипломы, висевшие здесь в рамках под стеклом. К этому первоклассному столичному швецу стекалась постоянная богатая клиентура из буржуазии и верхушки тифлисской интеллигенции. Под фигуру каждого он делал манекен, чтобы шить одежду стиля «модерн», не слишком утомляя клиента частыми примерками, и создавал «продукт» свой в строгом соответствии с пожеланием заказчика и по модным журналам, которые издавались в том же Петербурге, Вене и Лондоне. Имелся у него ассортимент материй как кусками, так и в образцах, в виде каталогов английских, русских и лодзинских фирм. И славился он своим намётанным глазом и умением создавать все виды и типы костюмов, в том числе военные мундиры, фраки, сюртуки и смокинги.

– Шить я не буду, Сержик-джан, – поторопился сообщить Нико. – Мне срочно приодеться надо. Я ждать никак не могу.

– Как хочешь, Никала… Желание клиента – закон!

Ему показали готовые пиджаки – двубортные и однобортные – черные, синие и тёмные в светлую полоску. Из крепа, бостона, шевиота. Порекомендовали купить удлинённый и приталенный, с высоким воротником и широкими лацканами, рукава у которого покороче, чтобы крахмальные манжеты выступали на два – три сантиметра из-под рукава. К пиджаку брюки дали неширокие, на подтяжках, жилет с лацканами, белую рубашку, тёмные носки, шляпу, скрипучие от новизны ботинки, а галстук из атласа повязали широким узлом, сколов его булавкой с головкой из жемчужины.

– Выпрямите спину, любезный! Одежда не терпит сутулости. Ну вот, теперь другое дело – костюмчик ваш тютелька в тютельку! Как влитой сидит! Головой ручаюсь! – говорил ему галантный продавец в Доме готового платья, ахая от восхищения. – Наряд этот отобьёт всех конкурентов и откроет путь в тот мир, где вас будут любить и страстно желать. Дело за малым – вам, генацвале, в парикмахерскую бы сходить ещё…

Что он и сделал. Побрился у лучшего цирюльника на Головинском, который за отдельную плату ещё и опрыскал его модным цветочным одеколоном «Вера-Виолет». В конечном итоге он, наивный человек, полный надежд на счастье, свежий, прилизанный и напомаженный, одетый с иголочки щёголь с немалыми деньгами в кармане, нанял извозчика. Лошадиное ржание, цокот копыт, и вот уже коляска стучит колёсами по мостовой вдоль тротуаров справа и слева, держа путь на Мейдан.

Впереди его ждала новая жизнь…