Текст книги "Легенда о Пиросмани"

* * *

…Их кутежное веселье в «Дарьяле» затянулось допоздна. Потом они, вместе с зурначи6161
  Зурначи (азерб. яз) – Музыкант, играющий на зурне.


[Закрыть], взяли грустного извозчика в армяке с яркими пуговицами и, удобно устроившись в его фаэтоне на широких сиденьях из тёмно-красного бархата, понеслись по ночному Тифлису. Башенные часы над Думой на Эриванской площади только пробили одиннадцать и люди давно разошлись по домам. После удушливого дневного зноя и сутолоки уже не слышны были выкрики продавцов, были закрыты все магазины и лотки. Утих непрекращающийся гомон на базаре. Город, натруженный в течение всего знойного дня, сейчас отдыхал от забот. Но в верхнем Сололаки – таком родном ему Сололаки – где он знал каждую улочку и каждый дом, на кровлях некоторых домов сидели люди, наслаждаясь свежим вечерним ветерком, веющим с горы Мтацминда и со стороны садов Ортачала, где сейчас вовсю гуляет дворянство и купечество. Гладкие, покрытые глиной и пылающие жаром крыши кто-то охлаждал водой из чанов и кувшинов. Некоторые стлали ковры. Выносились мутаки – цветастые подушки продолговатой формы. Где-то устраивались общие увеселения, восхитительно плясали «Лезгинку».

Нико и не заметил, как фаэтон доставил их в Ортачала, к Орбелиановским серным баням, чьи двери круглые сутки были открыты для всех желающих.

– В Цовьяновских банях сегодня женский день. – со знанием дела объяснил извозчик, поправив на голове цилиндр. – В Мирзоевскую и Бебутовскую не протиснешься в этот час, а баня Царя Ираклия – на ремонте.

Гостеприимный банщик встретил их на пороге, откуда неслась противная вонь от серы, и провёл внутрь под сопровождение зурны.

– Располагайтесь, господа-батонебо! – учтиво предложил он, рассматривая гостей. – Я сейчас позову его…

– Кого? – поинтересовался один из друзей Нико, Гогия.

– Того, кто не сеет, не пашет, – только жнёт, тем и живёт… – ответил тот хитроумной загадкой и быстро удалился. Все переглянулись и только один из них, Васо, смекнул:

– Пошёл за цирюльником.

Баня была большой и каменной и имела отдельные номера со сводами. Свет проникал в них сверху, через купола, едва освещая глухие кирпичные стены. Пол в предбаннике выложен плитами из серого камня и устлан коврами, а лавки покрыты разноцветным сукном, в изголовье которых лежали мутаки. Сами ванны в купальне облицованы мрамором. Когда-то в одной из них мылся сам Пушкин, а потом описывал роскошь тифлисских бань…

Пока гостей брили, успели, не спрашивая, накрыть стол. Иначе нельзя! Зашипел огромный самовар с ароматным чаем из мяты.

Худой лысый тёрщик без возраста, чудом выживший в этом аду и пару, подошёл к Нико и уложил его на тёплом каменном полу, запрыгнул ему на плечи, стал вытягивать ему суставы, скользил ногами по бёдрам и плясал по спине вприсядку, бил кулаком, не причиняя боли, а лишь давая удивительное облегчение. После этого стал тереть его всего «кисОй» – шерстяной рукавицей-мочалкой и намыливать полотенцем, чтобы опять, по второму кругу, сдирать с него грешную шкуру.

Эх, тёрщик, тёрщик! Древняя у тебя профессия! Знаешь и молчаливо хранишь все самые сокровенные тайны моющегося. А как же иначе? Перед тобой, как перед Богом на исповеди, все равны в своем естественном, неприкрытом обличье.

А тот, верой и правдой служа благому своему делу, ещё и громко напевал:

 
«Лучше нашей серной бани
Нет, поверь, и не бывает.
Все похмелье прочь выходит.
Все грехи она смывает».
 

Напоследок он окунул разомлевшего Нико в ванну с целебной серной водой из горячих подземных источников. И жизнь вернулась в его тело вместе с аппетитом. Ощущая внутри себя сладость бытия и освобождённость от забот, закрыл он глаза в упоении, желая одного – до самой смерти продлить это блаженство.

После того как их беззаботную компанию побрили и помыли по всем банным правилам, они, свежие и обновлённые, поехали дальше – гулять так гулять! До глубокой ночи! До следующего утра! А лучше всего – и вовсе бы не возвращаться домой, в эту постылую молочную лавку…

Их фаэтон покатился дальше, сквозь узкие улочки, обгоняя коляски-одиночки и другие фаэтоны, что понаряднее, явно петербургской работы, со спешившими в Ортачальские увеселительные сады князьями, сопровождавшими своих разодетых дам и уже изрядно подвыпивших гостей. Любители пиров – кто быстрее, а кто не спеша – съезжались сюда со всех районов Тифлиса – из Авлабара, Сололаки, Воронцова, Харпухи, с Хлебной площади и Шейтан-базара. Все с радостью и нетерпением предвкушали покутить здесь как следует, пообщаться, на людей посмотреть и себя показать, послушать баяты и мухамбази ашугов, увидеть весёлые танцы кинто и другие забавные зрелища.

Из приоткрытых окон и распахнутых дверей духанов слышались песни, звуки зурны и саламури, мелодия шарманки. И носились в воздухе волнительные и дурманящие запахи пряностей, которыми были обильно приправлены грузинские блюда. У входа на мангалах поджаривались шашлыки из нежного мяса, бадриджанов и сочных помидоров, вокруг них пританцовывали краснощёкие мангальщики, ловко совершая необъяснимый, почти магический ритуал над громко шипящими углями и исходившим от них одуряющим дымком. Рядом, в тонэ, пекли хлеб «шотиспури» и предлагали добрые кахетинские вина: Цинандали, Саперави, Телиани, Карданахи…

Компания – Нико и сопровождавшие его приятели-карачохели: Гогия, Васо и Шакро – вошла в один из духанов. Заказали купаты, ткемали, сулгуни, шотиспури, харчо, фрукты и вина. Побольше вина! Эй, микитан, шевелись, тащи сюда весь бурдюк! И свежий шашлык из барашка. «Ещё утром бегал, травку щипал!». И не успели замерцать на небе звёзды, как все они уже были навеселе, не сердито подшучивая друг над другом.

– Аба, Васо, если ты такой умный, скажи, – спросил Гогия приятеля и, озорно подмигнул другим, – что такое нос?

– Нос? – удивился тот. – Нос – это… это – часть головы.

– Ну, хорошо, пусть будет так. А зачем это твоей голове нужна такая огромная часть? Чтобы шашлык нюхать?

– Как зачем, Гогия-джан? Нос человеку нужен обязательно! Представь, утром ты просыпаешься, а у тебя носа нет.

– И что? Что за трагедия?

– Как что? Носа не будет – глаза передерутся!

Оба залились смехом, а третий, Шакро, затянул своим приятным баритоном:

 
«Я гол и бос – так что ж? Я не в убытке:
Моя душа весёлая поет.
Карачохели всё пропьёт до нитки, —
Но шапку чести не пропьёт!
 

Его красивое негромкое пение было подхвачено остальными:

 
«Пусть миллионщик деньги копит —
Последний грош да будет пропит!»
 

Потом опять запел Шакро:

 
«Сегодня пьян и весел я, но, брат мой,
Я разве помешал кому-нибудь?
Вино – нам верный друг в судьбе превратной,
И ты мне другом будь!…»
 

– Эх, хорошие вы люди – карачохели, – молвил Нико, – с широкой душой, как птицы вольны и беспечны. В поте лица своего трудитесь шесть дней в неделю, чтобы всё прокутить в день седьмой…

– Нико, наш мир – дешевле соломы, а деньги не стоят жизни, и всё золото мира не стоит одной красавицы! – произнёс Гогия и проникновенно запел:

 
«Облака за облаками по небу плывут,
Весть от девушки любимой мне они несут…»
 

– Живи сегодня, брат мой, – назидательно говорил Васо, обратившись к Нико, – день завтрашний препоручая небесам…

– Но правда, честь и дружба бесценны для карачохели! – вторил ему третий. – Правде мы низко кланяемся, честью дорожим, а дружба наша крепка навеки – за друга мы голову сложим. Я говорю длинно, братья, чтобы все имели время выровнять вино в своих чашах… Аба, Нико, золотой ты человек, за нашу вечную дружбу! Чвенс дзмобас гаумарджос!6262
  Чвенс дзмобас гаумарджос! – (груз. яз) – означает «Да здравствует наше братство!»


[Закрыть] Пей до дна!

Так они, умудрённые жизненным опытом мастеровые, почти что поэты, веселились и пили доброе вино из «кулы» – деревянной чаши, обитой серебром, пока мимо них не прошёл расхлябанный кинто, разодетый в просторные сатиновые шаровары, заправленные в носки, в ситцевую, в белый горошек, рубаху, подпоясанную ремешком, с высоким, не застёгнутым, воротником. Из-под пояса у него торчит лёгкий красный платок. На ногах – сапоги «гармошкой», на голове – картуз, а из нагрудного кармана свисает массивная золотая цепочка от часов. Он громко пел своим надтреснутым голосом озорную песенку:

 
«А жена моя, Анет, —
Ночью душка, утром нет…
…Чи-ки, чи-ки, файтон-чики…»
 

– Вот, посмотри, Нико, на этого бездельника Симона, – Гогия указывал пальцем на кинто. – Не человек он – плут, обманщик и воришка! Днём торгует на базаре плохими фруктами и увядшей зеленью – семь пудов на голове носит! Всюду восхваляет свой товар, так и норовит одурачить любого простака, продать ему втридорога, и ещё обмерить и обвесить, ловко обсчитать и громко обругать… Совести у него, что волос на курином яйце. А по вечерам – он здесь, в Ортачала, ни один духан мимо не пропустит, народ веселит да деньги выпрашивает.

Скользила, плавно покачивая бедрами, чёрная тень пляшущего кинто, поющего «Ах, попалась, птичка – стой!». Сколько раз наблюдал Нико дикий разгул их братии, запомнил синие белки их чуть раскосых глаз, оскал зубов… Пальцы ныли от желания написать все это – всё просилось в картину…

Он видел сейчас, как шкодливый Симон подходил к столам с пирующими и, подобострастно согнувшись, веселил их песнями в обмен на шашлык, чарку вина или деньги:

 
Как родился я на свет, дал вина мне старый дед.
И с тех пор всю жизнь свою я вино, как воду пью.
Если б я не пил вино, я б засох давным-давно.
Даже бочка без вина рассыхается до дна.
Джаан, айя-джан, айя-джан, айя-джана-джан.
Джаан, айя-джан, айя-джан, айя-джана-джана-джан!
 
 
Вот барашек поднял крик – это блеет мой шашлык.
Вот гранат уже в соку – это соус к шашлыку.
Все, что скушать я хотел, за меня хозяин съел.
Неужели для того я работал на него?
Джаан, айя-джан, айя-джан, айя-джана-джан.
Джаан, айя-джан, айя-джан, айя-джана-джана-джан!
 
 
Плачет даже крокодил, если свет ему не мил.
Но чтоб плакал я, Кинто, не видал еще никто.
Если ж я погибну вдруг, положи меня в бурдюк.
Брызжет пена через край – в бурдюке мне будет рай.
Джаан, айя-джан, айя-джан, айя-джана-джан.
Джаан, айя-джан, айя-джан, айя-джана-джана-джан!»
 

И столько было запала и куража во взоре этого забияки! И пластика танца его граничила с фокусами циркача! А потом пошли в ход острые анекдоты этого пройдохи:

«По Головинскому идёт пара – муж и жена – одна сатана. Проходят мимо аптеки.

Жена спрашивает: «Гиви, что это?», и показывает на змею вокруг чаши.

Муж: «Нэ знаю!».

На обратном пути идут опять мимо этой же аптеки.

Жена опять: «Гиви, ну скажи, что это такое?!»

Муж: «Ээээ, что ты пристала! Что это? Что это? Это твоя мама у меня дома чай пьёт, никак не напьётся!».

– И я хочу выпить! – продолжал кинто, обращаясь к одной дружной компании, занявшей самый большой стол в духане. – Только не чай! А вино с этого красивого стола! Хочу выпить за эту прекрасную барышню! – он бросил взгляд на полную грудь женщины, которую, наверно, уже знала треть Тифлиса. Звали её Кекела. За талию её обнимали чьи-то крепкие мужские руки. Кинто без стеснения смотрел на её бёдра, обрисованные длинной юбкой, во рту у него пересохло от страсти, а глаза заблестели и замлели. – Но сначала я спою! – и ария любви полилась из его уст:

 
И ты, и я красивые, Кекел джан,
На что нам сваха, Кекел джан?
Из-за реки Куры принесу тебе персики
И ты желала, и я желал, Кекел джан…
 

Он закончил петь. В глазах горел жар:

– И выпью я, друзья, вина из-под стройных ног Кекелы, а чашей мне станет её туфля! …Чи-ки, чи-ки, файтон-чики…

Между столами с веселившимися гостями осторожно лавировала другая молодая девушка, Маро, прижимая к груди огромный «доки», или кувшин, с вином, и нервно вздрагивала каждый раз, когда посетители протягивали к ней жадные руки или наполненные до краёв чаши и рога.

Нико изрядно захмелел и встал из-за весёлого стола, чтобы немного пройтись. Он вышел из душного помещения и направился вглубь сада. Присел здесь на разостланную под деревом тростниковую подстилку и набрал полную грудь прохладного ночного воздуха.

– Молодой человек! – услышал он низкий женский голос рядом с собой. – Папироской не угостишь?

– Вот, угощайтесь на здоровье, – сначала он полез в нагрудный карман и только потом медленно повернул голову. Голос принадлежал довольно перезрелой женщине, небольшого роста и в теле, лет тридцати семи – тридцати восьми, не намного младше его самого, чьи чары давно стали увядать. Была она удивительно белотелой, с густой копной чёрных волос. Её пышный бюст прерывисто и тяжело вздымался под белой накидкой, что источала запах дешёвых женских духов.

Пухлые губы цвета крови, словно разделённые чёрной полоской, глубоко и с наслаждением затянулись папироской, а потом выпустили тонкую струйку дурманного дыма. Сама она вначале выгнула спину в неге, а потом присела рядом, вытянув вперёд уставшие ноги в красных туфлях на каблуке, и произнесла с усмешкой:

– Папиросы «Трезвонъ» – три копейки вагон…

Нико молчал.

– Скучаешь? – спросила она, томно закатив глаза, и, не дождавшись от него ни звука в ответ, попросила:

– Закажи мне выпивку, тогда грустить тебе не придётся!

– Кто ты? – спросил Нико, внимательно взглянув на неё ещё раз. Лицо её, освещённое сейчас светом луны, привлекало какой-то таинственной силой. Его удивительная зрительная память, не замутнённая ни частой выпивкой, ни быстротечным временем, и внутренний голос – всё твердило ему, что он видел её раньше. Но где и когда? Он молчал, мучительно копаясь в воспоминаниях. И вдруг что-то осенило его. Не может этого быть! А что, если он прав…

В воздухе повисла странная тишина.

– Скажи, кто ты?

– Кто я? – переспросила она и, затушив огонёк папиросы в траве, мило улыбнулась ему своими большими и чёрными, не утратившими жизнь глазами, в которых он уловил оттенки страсти.

А сердце его тревожно забилось: «Господи, да ведь это она!»

– Таких, как я, называют жрицами любви. Я утешительница в бедах и горестях жизни, я – радость и гордость настоящего мужчины…

– Как зовут тебя? – спросил он вполголоса, боясь услышать её ответа.

– Я давно позабыла своё имя, мужчин это не интересует… – но, заметив его выжидательный взгляд, всё же изрекла:

– Иамзэ, – и наигранно поправила свои роскошные чёрные волосы.

В эту минуту над ним прогремел гром и земля содрогнулась в ужасе:

– Она! – застучало в голове, и сердце сжалось от уныния. – Иамзэ! Та самая девочка с воздушным шариком из их села Мирзаани, что приглянулась ему в далёком детстве, а потом нередко являлась ему в добрых воспоминаниях…

* * *

…Он приходил к ней часто, с цветочком в руках, и, набравшись смелости, открылся ей в один из вечеров. А потом слушал неторопливые, взволнованные рассказы «сестрички» о самой себе. Она же, называя его «братом» и «другом», была рада тому, что он навещает её, не отводит глаз от её позора. И откровенничала с ним так, точно общалась со старой подругой по несчастью:

– Мать болела, Никала, кашляла сильно, с кровью. Все причитала: «Швило, что с тобой будет, когда в землю уйду? По рукам пойдёшь!». Потом умерла от злой чахотки. Отца я никогда и не знала. Осталась одна в Мирзаани. Что мне там было делать? В двенадцать лет кое-как добралась до Тифлиса, где меня прямо с Мейдана похитили два кинто, увезли в фаэтоне под звуки шарманки. И привезли сюда, в Ортачальские сады. Тогдашний хозяин духана – сейчас его уже нет в живых, упокоился он рядом со своими дедами на Кукия, – с большой головой и волосатыми руками, сказал, что раз уж родилась красивой, надо делиться этой красотой с другими! Говорил, что мои «губы похожи на только что распустившийся бутон, обещающий неземные наслаждения тому, кто покорит сердце этой красавицы…». Он видел мои слёзы и рыдания. Но на сопротивление у меня уже не было сил: первый раз я сказала «нет» и покачала головой – и осталась голодной на три дня. Снова покачала головой – и опять сидела взаперти три дня без воды и хлеба. И в третий раз покачала… а потом покорилась, сжав кулаки и стиснув зубы: умру, так умру! Овладел он мною. С того дня изменилась моя судьба, навсегда заклеймив несмываемым позором…

Потихоньку научилась пить и курить, сначала махорку и трубку, а потом вот появились папиросы. Когда мне минуло четырнадцать, я стала на содержании у князя дигомского. Потом – у князя ортачальского. Он один табак нюхал, и пил – не закусывал… Один раз, помню, даже Его Сиятельство князь Акаки Цицишвили заезжал повеселиться… Но что князья, Никала? Они сами бывают бедны, оттого и прижимистые такие. Что у них есть, кроме имени, титула и герба? Ничего! Но ведь гордые: никого в свой круг не пускают. Считают ниже своего высокого достоинства. Даже авлабарских и сололакских купцов первой гильдии. Зато эти имеют большие деньги, а значит – почёт и уважение! Когда я однажды сказала ему, что мне нужны деньги, он устал угрожать, что бросит меня. Укорял и приговаривал:

– Я тебя так кормлю, что должна меня на руках носить. Клянусь своими усами, что ты ещё пожалеешь! Горькими слезами будешь заливаться. Потому что настоящие князья на улице не валяются!

А когда мне исполнилось семнадцать, стал ко мне сам русский генерал наведываться. Иван Николаевичем звали. Жандарм его сопровождал, откидывал подножку экипажа, дверцу открывал, и такой светловолосый красавец, высокий и статный, в светлом кителе с генеральскими эполетами, вылезал оттуда и, быстрым шагом, чтобы его не заметили, направлялся ко мне, тихо напевая:

 
«Однажды русский генерал
Вдоль по Кавказу проезжал
И грузинскую он песню
По-менгрельски напевал…»
 

И говорил потом приятным своим голосом:

– Здравствуйте, сударыня-фиалочка, отрада моя! – и подносил руку к фуражке. Говорит, честь отдавал, а я уверена, что глаза свои прикрывал от моей ослепительной красоты.

Я отзывалась на его приветствие: «Здравие желаю, Ваше Высокопревосходительство!» Так он радовался этим словам, как юнец безусый!

Помню, спрашивал, мол, «скажите мне, душенька, какое вино лучше – красное мукузани или напареули?» А я отвечаю – «гурджаани».

А он:

– Вина у вас изумительные на Кавказе. Но весьма коварные. Пьются очень легко, только с некоторого момента вдруг обнаруживаешь, что встать уже и не можешь! С головой всё в порядке, а ноги, ноги то уже не идут!

А потом:

– Душенька, гостил я недавно в доме известного писателя Мачабели, слышал там чудесную песню некой Вариньки Мачавариани на стихи великого Акакия Церетели. Уж очень красивая песня была. «Сулико» называлась…

В этот момент я запела её:

 
Увидал я розу в лесу,
Что лила, как слёзы, росу.
Ты ль так расцвела далеко,
Милая моя Сулико?
 

– Душенька, да это же та самая песня! До чего же она красивая! Душа ликует! А голос ваш – как прохладная вода, которой жаждет земля… Научите и меня петь «Сулико», страсть как хочется.

А когда Его Высокопревосходительство узнал, что «сулико» как раз и означает «душенька», то так обрадовался, что и меня стал звать Сулико. Бывало, рассказывал истории интересные из своей военной службы. Один раз поведал, что когда был ещё совсем молодым прапорщиком, полковник предложил ему вопрос о том, как следует отступать при превосходном числе неприятеля. На что он ответил:

– Ни при каком числе российскому воину отступать не приличествует.

– Ну, а если бы вашу роту атаковало скопище тысяч в пять?..

– Отбился бы… И тому примеры из героической истории нашей имеются, Ваше Высокоблагородие.

– Ну, а тысяч десять?..

– Надеялся бы на Бога, господин полковник.

– Это хорошо… Но представьте себе, что на вас набросилось бы видимо-невидимо…

– Стал бы готовиться к смертному часу… а об отступлении бы и не подумал.

– Я полагаю, его больше и экзаменовать нечего? – обратился полковник к окружающим.

– Разумеется, офицер будет бравый. Ну, Иван Николаевич, поздравляю тебя с эполетами!

Эх, щедрый он был, мой генерал от инфантерии! Привозил мне, своей «Сулико», целое приданое: дорогие духи, бельё из шёлкового батиста, тонкого, как паутина, с кружевами и лентами. Любая парижская кокотка позавидовала бы! И вот эти красные туфли тоже привёз для меня – купил в Петербурге! Говорил, что я восхищаю его, вдохновляю на жизнь… Нравилось ему, как я лезгинку танцую! Господи, помню его улыбку, его глаза и губы! Чудное это было время! С замиранием сердца ждала я каждой нашей встречи. Но ничто не длится вечно, всему приходит конец. Так и он – закончил свою службу на Кавказе и вернулся в родной Петербург. Писал мне поначалу послания: «Бесценная сударыня Иамзэ, свет очей моих! Мысленно целую ваши прелестные пальчики, с совершеннейшим почтением и нежной любовью, навеки ваш…», а однажды приписал в конце письма: «Уроните слезу, душа моя, если я геройски паду на поле брани!». То было последним его письмом…

Нико видел, как глаза её заблестели от наворачивающихся слёз, от отчаяния. Он понимал, что Иамзэ, видимо, как никогда до этого, было противно от своей профессии, противно от самой себя. И от стыда хотелось провалиться на месте, исчезнуть навсегда с лица земли. Но прежде ей, падшей женщине, надо было выговориться кому-нибудь, неважно, подруге ли или старому знакомому, коим оказался Нико, и она продолжала свою печальную, душераздирающую исповедь, с излияниями души и сердца:

– После Ивана Николаевича был купец второй гильдии. Из Авлабара. Гулять любил больше жизни своей! Князья его принимали с радостью. Любили они не его, безродного, а набитый его кошелёк! А он – сперва на фаэтоне с музыкантами поедет на крестины к князю Дадиани, потом на поминки к князю Кипиани. Потом в ресторан, а оттуда – в духан. А затем приезжал ко мне – в Ортачала. Был он со мной долго, почти пять лет. А потом вдруг стал холодным и грубым. Разлюбил, наверно. Всё больше молчал, и однажды сказал:

– Ты была красивая как серна, Иамзэ, и стройная как кипарис. А в последнее время махнула на себя рукой, растолстела! Я вот, думаю, что кушать тебе надо бы поменьше. Не похудеешь – другую найду – а ты по миру пойдёшь. Долго искать не придётся – вон сколько вокруг брюнеток! Да хотя бы твои юные подруги – Кекела и Маро. Кокетки как конфетки… Иф-иф-иф! Уже слюни текут!..

– Эх, Никала, Никала. – вздохнула она под конец. – Незавидный, брат, достался мне жребий. Всё бы отдала, чтобы повернуть время вспять, но судьбу изменить невозможно… Погибшая я…

В один из дней Нико упросил написать с неё картину:

– Стой так, сестричка, я нарисую тебя! Не говори, немного в тишине побудем… – вымолвил он и почувствовал ноющую боль в груди. Он попытался спрятать её поглубже, не показать виду, но боль настойчиво рвалась наружу из своей тесной клети, кричала и плакала, и всё требовала и требовала чарки вина или стопки водки для умиротворения. Он достал из дырявого чемодана кисти и краски…

– А бумаги-то у тебя нет, Никала. На чём расписывать мою красоту будешь? Неужели на песке? – вздохнула она. – Ну ничего, и то дело… полюбуюсь до первого дождика. Всё в моей жизни временно и зыбко, даже собственный портрет…

– Ты ступай в духан, – сказал он сосредоточенно. – Принеси одну клеёнку со стола.

– Клеёнку? – не поверила она. – Но она же чёрная… как моя жизнь…

– Принеси, говорю…

– Блаженный ты какой-то, Никала… не такой, как все… только не обижайся…

Её долго не было видно, потом она, наконец, появилась, покрасневшая и взволнованная, со свёрнутой клеёнкой в руке:

– Кинто Симон поймал меня, – объяснила она. – Проходу не давал, пока не ущипнул. Еле ноги унесла. От всех женщин он без ума, любит их породу…

…Иамзэ, возвышенная и лёгкая, спокойно возлежала перед ним на деревянной тахте, покрытой красным ковром, положив голову свою на белизну подушки, а руку держала под щекой. Другой же – стеснительно натягивала на себя накидку, застыв в ожидании… в извечном ожидании настоящей любви, счастья и умиротворения… На чёрном фоне клеёнки сияли две красно-белые розы и четыре белых цветка, похожих на лилии. А на плече её, в тишине и гармонии, отдыхал голубь, точно была она девой святой, а белый цвет накидки, очищая порочную душу, прощал ей распутное грехопадение…

Именно такую он её и видел, именно так он и хотел рисовать эту несчастную ортачальскую красавицу, в которую, по злосчастному умыслу судьбы, обратилась прелестная маленькая девочка с красным воздушным шаром на шёлковой ниточке! Жалел он её сильно. Давно возникли в глубине его широкой души сочувствие и печаль, и вырвались они, наконец, на волю немым одиноким криком:

– Женщина! Не «дочь греха» ты! Нет! Имя тебе – сама любовь!..