Текст книги "Легенда о Пиросмани"

Глава 6. Верийский молочник и Падшая красавица

Вот уже несколько часов он, будто тень, бродил по оживлённому Тифлису, а с лица не сходила растерянная улыбка. И временами ощущал себя совершенно свободным, как вольная птица, та, глядишь, взмахнёт крыльями и полетит куда захочет, по необозримым просторам синего неба, среди белоснежных облаков и ночных звёзд – навстречу ветру. Только вот куда лететь – этого он ещё не знал. Тем не менее, в такие моменты он наслаждался пёстрой картиной мира: разнаряженными барышнями, скользящими по Головинскому проспекту под ручку с кавалерами, и оставляющими за собой шлейф французского парфюма, неугомонным чириканьем воробьёв на густых платанах, стуком колёс изящных фаэтонов. А потом внезапно подкатывало ощущение, что теперь он – никому не нужный, всеми забытый и покинутый человек. Да и человек ли? В голове кружило множество всяческих мыслей.

Когда стемнело, он, одинокий и неприкаянный, свернул в Александровский сад, что расположился между Головинским проспектом, Барятинской и Александровской улицами. Днём здесь делает променад масса хорошо одетой и благовоспитанной публики, гремит военная музыка и бьют фонтаны, запускаются ракеты. А сейчас здесь шастали одни кинто вместе с «грубыми дамами» с фонарями под глазами. То и дело раздавались их громкие песни и хриплые звуки шарманки. Другая категория публики являлась большей частью прислугой, которая стекалась сюда с предложением сомнительных услуг в качестве домашней кухарки, лакея, уборщицы, няни и прочее. Здесь, среди скамеек, деревьев и клумб с цветами, бродили добродушные собаки, сюда с прилегающей улицы доходил звук колясок и переклички наездников…

Ну, вот и всё. С ненавистной службой на дороге покончено. И он свободен от обязательств. Это хорошо.

Совершенно не замечая, он вступил в диалог с собственной совестью. Его собеседник – внутренний голос – без промедления перешёл на критику, вопрошая:

– Ну, и что теперь? Куда подашься? Неужели опять к господину Калюжному? Нравится ли ему, что ты бросил службу: не вынес «тяжкого бремени». Да и неизвестно, в Тифлисе ли ещё Алёша? А что делать тебе без него у Калюжного? Смотри, как бы не вытолкал за порог взашей.

– Не выгонит, – неуверенно ответил Нико. – Сам ведь когда-то приглашал…

– Ну, даже если и примет из сострадания и доброты, то будет смотреть с немым укором… – возражал глас. – Да, и к Калантаровым тоже не вздумай ходить! Имей совесть!

– Я сильно по ним скучаю… нет у меня никого ближе…

– Как смотреть старым тётушкам в глаза будешь? Чем похвастаешь перед Элизабед? – ехидничал собеседник. – Лучше сквозь землю провалиться, чем такой позор пережить! Неудачник ведь ты – горе луковое!..

…Пока окончательно не стемнело, пора было присмотреть ночлег. Но прежде нелишне где-то укрыть свой кожаный чемоданчик с красками и кистями – прощальный подарок дорогой Элизабед. Намыкался он горя, бедолага, вместе с хозяином: обветшал на железных дорогах, износился до дырки на боку. Но злодеи-то на изъян не посмотрят – уведут из-под носа и имени не спросят.

Он приметил одинокий старый дуб на окраине обезлюдевшего сада и, подойдя к нему, внимательно осмотрелся кругом. Никого. А вот и дупло! Неудивительно, ведь в каждом настоящем дубе обязательно должно быть своё дупло, если хорошо поискать. Вот и это достаточно просторное, чтобы вместить в себя чемоданишко.

В конце концов он нашёл слегка покосившуюся скамеечку в таком месте, где и обзор был, и народ не слонялся почём зря, и устроился на ночёвку, сняв с себя пиджак и укрывшись им с головой.

В окружении высоких деревьев и шелестящей листвы ему удалось быстро заснуть, а по лицу его ещё долго бродила всё та же наивная, почти глупая, улыбка. Ему грезились Мирзаани, виноградные поля, милая матушка с драчливым петухом Мамало, и девочка с шаром – он больше не забывал её имя – Иамзэ. А потом приснилась Элизабед, мудрая и такая прелестная… Но безмятежной ночной идиллии не суждено было длиться вечно – кто-то разрушил её, грубо толкая его в спину:

– Эй, вставай! Поднимайся, говорю тебе!

Он подскочил от неожиданности, спросонок пытаясь сообразить, где он находится. Над ним стоял немолодой уже человек в чёрных калошах. Дворник? Да! Потому что на нём это написано, да-да, так именно и написано на его форменной фуражке «Дворникъ». И ещё номер какой-то приписан сверху: «1035». Сутулится в своём поношенном чёрном пальто из грубого сукна, поверх которого напялен белый передник. Беззубые щёки его ввалились, крупный нос свисает книзу, а уши почти слились с лицом:

– Нечего здесь околачиваться! Ходят тут всякие!

– Кто? Я?

– А то кто же! – и опять тыркнул его своей палкой.

– Зачем дерёшься, уважаемый? – робко спросил Нико. – Что я натворил? Деньги у тебя украл, что ли?

– Не положено спать на городских скамейках! Не ве-ле-но! – сердито ответил дворник, но губ его Нико так и не увидел. Они были покрыты рыжей растительностью. Как и волосы, похожие на клочья сплошного лишайника! – Здесь тебе не Багдад, а Тифлис! Ев-ро-па! Ишь ты, разлёгся, всю скамью занял, как будто это мамин дом – папин духан!

– Кацо, тебе что, скамейку жалко для человека, да?

– Может и жалко. А вдруг приличные люди придут, им она и понадобится. А ну-ка давай, вставай отсюда, матховаро шена5252
  В пер. с груз. яз. означает «Ты – попрошайка!»


[Закрыть]! – дворник грозно застучал по земле толстой палкой с загнутой ручкой, которую он держал в своей правой руке, словно посох отшельника.

– Кому я мешаю? Какие ещё приличные люди в такое время гуляют в саду? – возразил ему Нико.

– Кто гуляет? Кто гуляет? Мало ли кто? Князь какой-нибудь знатный возвращается с пирушки в Ортачальских садах, захочет посидеть на скамейке, отдохнуть, воздухом подышать. А здесь – ты разлёгся как на диване! Куда деваться бедному князю? Или сын богатого купца из Сололаки и дочь другого купца из Авлабара захотят туда-сюда… поцеловаться на этой скамейке. А здесь – снова ты! Что несчастным детям делать прикажешь? Не целоваться?

– Слушай, генацвале, я не понимаю, где ты видишь «бедного князя», где «несчастных детей» увидел? Никого же нет вокруг!

– Это пока – нет. Но в любой момент подойти могут.

– Когда подойдут – встану. Дай поспать человеку.

– А вдруг сон увидишь?

– Какой такой сон?

– А кто тебя знает… мало ли какой? Ан-ти-го-су-дар-ствен-ный, вот какой! Народ недовольный увидишь! «Долой царя» кричать будут! «Долой наместника!». Зачем мне такие неприятности, на моей скамейке? Устал я уже бродяг со скамеек поднимать! Уходи отсюда, по-доброму прошу. А нет – околоточного позову.

Покидая своё прибежище под открытым небом, услышал он, как дворник запел довольным голосом:

 
«… в Александровском саду
музыка играет,
разным сортом барышня
туда-сюда шляет…»
 

Весь следующий день его прошёл в бестолковом скитании по городу. А под вечер он очутился на какой-то неосвещённой улице, где фонарей не полагалось, и, боясь вывихнуть себе ногу, если ненароком попадёт в одну из ям или рытвин, он спустился к Куре, где сел на её покатом берегу, глядя на воду и пытаясь освежить мысли чистым воздухом.

Она текла, тёмная и холодная, ворчала и хлюпала об изрытый берег и неслась куда-то в далёкое Каспийское море. Капризная река порой демонстрировала жителям Тифлиса свой норов, переполняясь водой от сезонного таяния снегов с гор либо от сильного весеннего ливня. Тогда, разливаясь, она нещадно затапливала все низменные части города, выкорчёвывая деревья, смывая мосты и хозяйственные постройки. В первую очередь страдал район Пески5353
  Пески – один из районов в Тбилиси, по-грузински – Рике


[Закрыть], тот самый, в котором удачливым мукомолам позволили ставить мельницы. Вот и совсем недавно, пока Нико ещё служил на железной дороге и находился в Елисаветполе, уровень реки превысил Песковскую улицу более чем на четыре метра. Остальные улочки, на которых подвалы и нижние этажи домов оказались под водой, уподобились Венеции – по ним на лодках развозили еду людям, укрывшимся на верхних этажах. Под воду ушли знаменитые Верийские и Ортачальские сады, частично обрушившийся Верийский спуск и парапет Цициановского подъёма, затопленные караван-сараи у Авлабарского моста и рельсы ортачальской линии конки. Это страшное наводнение затопило девяносто домов и лавок, а улицы были занесены густым слоем ила и песка…

Нико, погружённый в мысли, то и дело всматривался в мутную воду, откуда слышались то всплески хищного судака, терпеливо поджидавшего свою добычу в засаде, то показывалась тёмно-зелёная, с синеватым отливом, спина костистой шамаи.

 
«Если ты меня не любишь,
На река Кура пойду.
Меня больше не увидишь —
Как шамайка поплыву…»
 

– вспомнил он слова недавно услышанной из уст весёлого кинто песни.

Одна за другой зажигались в небе звёзды и взошла полнотелая луна, озарившая Нико сочувственным бледным светом. Воцарились мир и звенящая тишина. А затем откуда-то донеслись звуки музыки и пение. За ними приплыли вкусные запахи жареного мяса и вина – видать, где-то гуляют бесшабашные люди. А спустя минуты показалось и само ристалище сего пиршества – бревенчатый плот, медленно скользивший по серебристой воде. На нём кутили весёлые карачохели в своих чохах, окружённые музыкантами с дудуки, доли и зурной. Парные барабанчики «диплипито-ногара» выбивали плясовую дробь. Слышалось блеяние барана под скрип шарманки, а над всем этим какофоничным весельем распростёрлась мгла вперемешку с белым дымом, поднимающимся от раскаленного древесного угля, на котором поджаривался сочный шашлык…

– Тысячелетиями вода из этой реки течёт в морскую бездну, – воображал Нико. – Эх, вот бы и мне такой плот! А то лишний я здесь! Пущусь по течению, навстречу случаю… навстречу будущему…

– А осилишь ли, Нико? – спросил его недоверчиво собственный голос.

– Да что там! Всей науки-то – работай веслом, следи, чтобы плот носом по течению шёл, подальше от камней и коряг.

Но глас безжалостно рушил его мечты, сердито напомнив:

– Зачем тебе ещё один плот? Не хватает ли тебе одного, на котором сидишь посреди огромного океана тоскливой пустоты?..

…За спиной раздался тихий шелест травы и шорох. Похоже, кто-то крадётся. Не разбойник ли местный? Вот ведь на днях целую шайку поймали, что грабила людей по ночам. И во всех тифлисских газетах об этом писали, предупреждали, что не стоит по ночам в одиночку бродить по безлюдным местам, где шатаются карманщики и всякий пьяный сброд. А что с него взять-то, с убогого? Нет у него ни толстого кошелька, ни золотой цепочки. Хорошо ещё, что чемодан спрятал. Вместе с деньгами – целых сорок пять рублей в нём, прямо под красками и лежат! Сейчас у него только шляпа есть, костюм старый, да ботинки изношенные, что остались после службы на железной дороге. Пусть всё забирают на здоровье! Ему не жалко!

Вдруг шорох исчез, но вместо него появился нетерпеливый звук, напоминающий звонкое журчание фонтанчика. За ним последовал вздох облегчения. Судя по всему, какой-то мужик, найдя для себя в этой пустынной тьме отхожее место, возносил благодарения невидимому спасителю.

– Эх, что я за человек? – удручённо пронеслось в голове у Нико. – Даже место себе нормальное выбрать не смог. Что нашёл – и то нужником оказалось! – он медленно обернулся и в нескольких шагах от себя разглядел силуэт коренастого человека, справлявшего в кустах «малую нужду».

Тот тоже его заметил, смутился и стал торопливо завязывать бечевку на широких шароварах:

– Извини, брат. Не заметил тебя.

– Ничего-ничего, дзмао5454
  Дзмао (груз. яз) – обращение – брат


[Закрыть], делай своё дело. Это нужная вещь. Её на потом не отложишь.

– Нико, ты, что ли? – незнакомец вытаращил глаза, пытаясь рассмотреть во мраке лицо говорившего, наполовину закрытое шляпой. – Не узнал?

– Димитри? Шен хар? Гаумарджос!5555
  Шен хар? Гаумарджос! (груз. яз.) – Это ты? ЗдорОво!


[Закрыть] – по-детски воскликнул он, узнав в незнакомце своего земляка. – А я-то принял тебя за настоящего ночного грабителя! Слушай, какими судьбами ты в этих краях?

Тот с радостью обнял Нико своими натруженными руками с грязными, с черными ободками, ногтями, а его уставшие глаза добродушно сузились в улыбке, собрав на уголках целую сеть тонких морщин.

– Всё расскажу, Никала, шен генацвале! Дай поглядеть на тебя! Сколько лет не виделись, сколько зим!

Димитри Алугишвили был человеком среднего роста, плотный и налитой, с чёрными волосами и тёмно-лиловыми губами. Имел он невысокий лоб и типично кахетинский нос. А кожа его была смугла и несла на себе отголосок долгого ирано-турецкого владычества в Кахетии.

– Я вот в Тифлис перебрался, Нико. Жену привёл в дом, дочка у меня родилась. Всё бы хорошо, да вот только работы нет. Боюсь, что останемся без куска хлеба. Придется в деревню возвращаться. Да и там – некуда нам идти и не к кому. Дом отобрали за долги. Устал я горбатиться на князя, годы уже не те. Думал, подамся в большой город, ремеслу обучусь – но и с этим ничего не вышло. Здесь мастеровых, как собак нерезаных: они ходу никому не дадут. Остаётся одно – заняться торговлей. Но с пустыми руками не начнёшь это дело. Везде деньги эти проклятые нужны.

– Деньги есть. Димитри, – наивно произнёс Нико. – Сорок пять рублей. Остались со службы на железной дороге.

– Не шутишь? Правду говоришь? – Димитри недоверчиво сузил глаза. – Ну, хорошо. Раз есть деньги, может, вместе займёмся торговлей? Лучше быть хозяином в собственной халупе, чем прислуживать в чужом дворце. Откроем лавку, будем торговать. Разбогатеем, станем настоящими людьми, наймём столько приказчиков, что ты всех по имени не будешь знать! Что ещё нужно человеку для счастья?

– Я ничего не смыслю в торговле, Димитри. – признался Нико. В то же время он понимал, что земляк его был человеком хозяйственным, работящим. К тому же он семейный. На него можно было положиться. А если и нет, так хотя бы просто помочь хорошему человеку, как-никак, семья у него бедствует.

– Нехитрое это дело, Нико. Выгодно купить – выгодно продать! Главное, чтоб барыш был! Весь мир торгует, и мы будем торговать! – уговаривал его Димитри. – Что скажешь на это, братишка? Решено?

– Решено. – нетвёрдо ответил он.

– Насчёт прибыли ты не волнуйся. Будем её честно делить, по-братски. – спина его теперь была прямой, морщины разгладились, в тусклых глазах появился блеск надежды.

– Ладно. Будь по-твоему, Димитри. Я согласен!

* * *

Недолго думая, они сняли небольшое помещение на Верийском спуске и стали торговать. Вход с улицы украшают вывески кисти самого Нико: две коровы, одна против другой – белая и чёрная. И под ними надпись «Молочная». В центре лавки устроен прилавок. На нём – пирамида из круглых сыров: пресный осетинский, островатый на вкус имеретинский, пахучий тушинский, резиновый сулгуни с сочившимися из него каплями свежего молока. В больших глиняных кувшинах желтеет густое свежее мацони, покрытое коркой масла. В банках – парное молоко. На слое из ореховых листьев разложены круглые куски сливочного масла, покрытые чистой тряпкой. В других горшках переливается янтарём майский мёд, а рядом – мёд в сотах. Цены невысокие, и никто здесь не обсчитывает и не обвешивает покупателей. Да и товар хорош: молоко цельное, а сметана не разбавленная. Сыр всегда свеж и мягок! И всю сдачу отсчитывают до последней копейки. Вот и идут люди сюда, зная, что застанут продавца за прилавком в любой час и в любую погоду.

Компаньоны старались изо всех сил, начиная с самого рассвета, когда природа ещё дышала дремотой. А с первыми лучами солнца из окрестных деревень Табахмела и Окрохана по пыльной Коджорской дороге спускались усталые ослики с хурджинами на спинах. Из них торчали горлышки глиняных кувшинов. Мускулистые и деловитые сельские парнишки останавливали вьючных животных у дверей их лавки. А Нико уже стоял у входа, созерцая ещё холодные тени слабого рассвета. Юные погонщики любили этого странного торговца – не такой он, как другие. Не кричит, не клянёт предков, не хулит твой товар, а, бывало, ещё и предложит нарисовать мальчугана, леденец или свистульку подарит, посмеётся вместе с ребёнком, или побегает, да и гривенник даст в придачу! А потом может и саму картину подарить на память – «пусть малец радуется, дай Бог ему счастья!».

– Парень с головой! – говорили о Нико покупатели. – Смотри как дела-то повёл! Разбирается в торговле, знает подход к клиенту. Да чтоб я сдох, если из него не выйдет купец первой гильдии!

Действительно, новое дело пошло хорошо, хотя и сильно выматывало. Они оба – Нико и Димитри – сами себе были и хозяева, и слуги, и продавцы, и уборщики, и грузчики. Весь день на ногах, а вечером, когда ноги гудели, как колокол в Сиони, они пересчитывали выручку и засыпали без задних ног.

– Разбогатею, построю себе дом деревянный, на горе, чтобы город было видно. – мечтал Нико. – Куплю большой самовар, как у Калантаровых в гостиной. Будут люди в гости приходить, будем чай пить вприкуску и это время вспоминать…

Вроде бы, житейское счастье наконец улыбнулось ему. Но… как только прошёл елейный вкус новизны, с ним вместе ушёл и прежний, почти мальчишеский, азарт: теперь их заменили извечные, недоуменные вопросы:

– Ну вот, лавку открыл. И торгую, как все. – рассуждал Нико своим умом. – А что дальше? Всё тот же прилавок с товаром с раннего утра и до самого темна, а вечером – выручка? И так – день за днём, год за годом? – он тяжело вздохнул и помотал головой. – Неужели Димитри прав, когда говорит, что теперь я не просто торговец, а «коммерсант»? И настоящий человек? Дёшево купить – дорого продать! Это значит – «настоящий человек»? Ну нет, с этим я не согласен. Может быть, я так и не стал человеком!

Временами им овладевало равнодушие, и тогда он не появлялся за прилавком.

– Нико! – звал его Димитри. – Что торчишь у двери, как градом побитый? Иди сюда, смотри, сколько дел! – а компаньон его то пялился по сторонам, то смотрел вдаль, думая о чём-то своём…

Однажды в их лавку робко заглянула пожилая женщина, вся в чёрном и худая. Нико, завидев её, вздрогнул – настолько была она похожая лицом на его мать Текле. Было заметно, что она в дикой нужде живёт.

– Никала, сынок. Дай мне немного молока. Сын денег пришлёт – я отдам. – она смотрела на него умоляющими глазами. Но Димитри вмешался в разговор:

– Что смотришь? За товар платить надо! Ты что, скрипучая арба, ослепла от старости? Не видишь цену – крупно написано «20 копеек»? Или решила у меня на шее посидеть? Ничего не выйдет! Закон торговли: сначала деньги – потом товар…

Женщина, сгорбившись от отчаяния ещё сильнее, повернулась уходить, скорбно опустив голову, но Нико остановил её:

– Погоди, матушка! – та обернулась, подняв на него свои влажные глаза. – Вот, бери молоко, – он стал укладывать товар в плетёную корзину, – и сыр возьми, и десяток яиц. Не нужны нам твои деньги, не обеднеем…

– Святой Гиоргий да благословит тебя, сынок, за доброе сердце! – она осенила его крестным знамением и спрятала мокрые глаза…

– Ты что творишь, Нико? – негодующе вскипел Димитри сразу же, как только они остались наедине. – Зачем нищей старухе молоко и сыр без денег отдал? Да ещё и яйца в придачу?

– Нельзя обижать старых и бедных, Димитри! Нельзя прогонять их.

– Всем раздавать товар – так по миру пойдём! Мозги твои набекрень! Ради чего мы здесь ишачим? Нам деньги нужны! Понимаешь? День-ги! – не унимался компаньон.

– Слушай, что ты заладил как попугай одно и то же: «деньги! деньги!»? Ну что такое эти твои деньги? Вода. Она приходит и уходит. Потом опять приходит и снова уходит. Жизнь коротка, как ослиный хвост – от крестин до погребения два шага. Человечным надо быть, Димитри, добрым! Доброта, в отличие от денег, если приходит, то уже никогда не уходит.

– Эх, Нико, Нико! Хочешь в рай за свою доброту попасть, да? Ну, ступай! Что смотришь? Иди, иди, никто тебя не держит. Я лично туда не тороплюсь. Мне вон семью кормить надо… дочку вырастить, на ноги поставить, потом замуж выдать…

Кое-как успокоились. Принялись за дело, но ненадолго. В лавку заглянула Лали, молодая женщина, живущая на соседней улочке. Соседки избегали с ней общаться, обходили за версту, держа в памяти её сутяжный нрав:

– Ты что это мне продал сегодня утром, Димитри? – крикливо начала она, суя ему под нос корзину с крынкой. – Буйволиное молоко?

– Ты что, Лали, не в своём уме? – отвечал ей компаньон. – Какое ещё буйволиное? Выдумала тоже! Продал тебе свежее коровье молоко, как всегда. Каждый день ведь приходишь в лавку, знаешь, что не обманем…

– А кто тебя, плута, знает? Торгаш – он и есть торгаш! Все вы одного поля ягоды! Сегодня хороший товар, завтра – плохой… Вот молоко твоё – видишь? Свернулось оно, полюбуйся! Загляни в горшок. Чем мне теперь детей поить, а?

– Всё бывает… диди амбавиа5656
  Диди амбавиа (груз. яз) – означает «вот ещё новость!»


[Закрыть]! Подумаешь, молоко у тебя скисло, ленивая ты женщина, Лали! Возьми и сделай из него хачапури.

– А ты мне не указывай, что мне делать! Бери обратно свой товар. Верни деньги или налей новое молоко… А то разнесу тут всё, камня на камне не оставлю. Ты меня знаешь!..

Пришлось опять Нико вмешаться в спор, дать женщине другое молоко. И вновь выслушивал он упрёки компаньона, мол, добрый он очень. Безотказный.

– Ты меня не понукай, Димитри. Я как умею, так торгую…

Он выскочил из лавки, словно ему в ней не хватало воздуха. Завидев мальчишек, что на двух осликах везли свежескошенную траву, он кликнул, остановил их и, опустив руку в карман, вынул оттуда рубль:

– Бичебо5757
  Бичебо! (груз. яз) – обращение – «мальчики!»


[Закрыть], продайте траву. Этого же хватит?

Потом втащил большую охапку зелени в заднюю комнатку при лавке и рассыпал по полу.

– Зачем тебе эта балахи5858
  Балахи (груз. яз) – трава


[Закрыть], чудак ты – человек? – недоумевал Димитри.

– Давно в деревне не был. Раскину её, лягу, приятно будет.

– Так у нас вся прибыль уйдёт! – бурчал Димитри. – На что деньги изводишь?

– Ты что там ворчишь, дзмао? Мои деньги заплатил – не твои же. Ты лучше поди сюда, пока клиентов нет. Дай я тебя так нарисую, что обезьяннее тебя на свете не найдется… Садись сюда, смотри на свет…

Когда портрет был готов, Нико повернул его лицом к компаньону:

– Похож? Дарю от чистого сердца! Возьми домой, повесь на стену, пусть жена порадуется! Я и дочку твою нарисую, как-никак, крестница же моя.

Тот, взглянув на рисунок, вздрогнул:

– Нет, Нико. Ты не обижайся, будет лучше, если я оставлю его здесь. Ребёнок увидит – испугается. И ещё, хотел тебя попросить… ты это… моей жене больше не показывай свои рисунки. Она порядочная женщина, а ты ей голых женщин под нос суёшь…