Текст книги "Легенда о Пиросмани"

Глава 8. Духанный живописец

Уже третий день бродил он по городу с окаменевшей душой. Вновь и вновь мерил его усталыми шагами вдоль и поперёк: то спускался к прибрежью реки, то нехожеными доселе тропами упорно карабкался вверх по скалам Сололакского хребта. Но нигде не находил он своего места под солнцем. Одно было ему ясно – прежняя жизнь его кончилась, новая же пока не началась.

Да и начнётся ли? Одному Богу это известно.

Временами он останавливался лишь с целью уткнуться взглядом в одну точку на горизонте, где случайно показалась маленькая тучка. Туда он готов был направиться в следующую минуту, словно за ней скрывалось то действенное целебное снадобье, что успокоило бы его, унылого неудачника, помогло бы высвободиться из плена обманчивых иллюзий и глупых мечтаний.

А ведь ещё совсем недавно ему казалось, что скоро он получит то, чего так долго ждал. Ощущение счастья было таким близким, а всё остальное, что происходило вокруг, делалось рядом с ним не имеющим значения, тусклым и ничтожным.

Чаяния оказались химерой, напрасными и глупыми фантазиями.

Всё рухнуло в одночасье, как замок на песке, растаяло как мираж в раскалённом воздухе, а жизнь приняла печальные очертания холодной пустыни. А он, он-то искренне верил, что обладает безграничным разнообразием богатства возможностей, чтобы строить мечты и воплощать их в жизнь.

Увы, от всего этого ничего кроме вреда!

Потому что ему, в его возрасте, нельзя питать пустые надежды!

Его время ушло безвозвратно, оно никого не ждёт! Кануло в далёкое прошлое и осталось там, в глухой безвестности. И теперь ему всё равно, что преподнесут своенравные небеса, не терпящие чьей-либо воли над собой. С покорностью агнца примет он очередной удар судьбы, любое – да хоть самое жестокое – злосчастие на свою голову!

Даже смерть готов он встретить безропотно – ему она не страшна. Ведь нет более цели в жизни! А раз нет цели, значит нет смысла… Тогда лучше уйти, заснуть вечным сном, нежели прозябать! Каждый ведь умрёт когда-нибудь. Какая разница – случится это раньше или позже, в собственной постели или под ступенями грязной лестницы? Никому не дано знать, когда и в каком последнем приюте уготовлено для него вечное ложе покоя. И уйдёт он один. Все ведь уходят в одиночку, непременно в одиночку. Так и он, Никала, отправится в неизвестность, разделив участь всех прочих наивных простаков. Они вот тоже гонялись за своими фантазиями, пока не пришёл их последний час.

Он закрыл глаза и замер, изнемогший и обессиленный от голода, бесцельного дневного блуждания и бессонных томительных ночей под первой же парадной лестницей какого-нибудь дома…

Никто в Тифлисе больше не видел его смеющимся, никто не слыхал от него шутки. А тем немногим горожанам, кому не довелось услышать о несчастной истории любви Нико Пиросмани, со стороны было удивительно видеть человека, одетого в заморский костюм из дорогого крепа – чёрного и двубортного, модно приталенного по фигуре, с высоким воротником и широкими лацканами, да с укороченными рукавами, чтобы манжеты ещё недавно белой рубашки выступали из-под рукава.

Что он делает здесь, под пеклом полуденного солнца, когда все приличные горожане ищут спасительной тени? Лакированные его ботинки более не скрипят от новизны, а безропотно принимают на себя удары неровных булыжников разной величины, смиренно служа своему патрону и медленно покрываясь сероватой мучнистой пылью. А он, этот странный господин, и не замечает, что шнурок его правого ботинка давно развязался и сиротливо болтается в дорожной грязи. Не чувствует он потёртостей и кровавого волдыря на пятке. Не поёт, не смеётся, не кричит и не плачет он, ещё не старый, но на вид – почти старик: бледный, небритый, больной, оборванный. Ходит себе средь бела дня по улочкам Тифлиса, отсвечивая слабой тенью своего угловатого силуэта, как серый призрак прошлого величия, ещё живой при уже давно умершем хозяине, жизнь которого поглотило страшное несчастье.

Ближе к вечеру он подыскивал себе бесплатный кров. И находил его там, где придётся. Парки, скверы, берег Куры, подъезды и подвалы домов на постепенно пустеющих улицах, в сумерках уходящего тёплого дня открывали ему свои объятия, давая временное пристанище, иногда – неприветливое, но чаще – вполне сносное, где он, после долгого мытарства обустраивая неприхотливый ночлег, должен был испытывать истинное блаженство.

Но облегчение не приходило. Бывало, забившись в какой-нибудь угол тёмного каменного подвала, он начинал бредить и порой терял сознание.

– Конченый я человек! – твердил он самому себе в полумраке. – Неужели всё, что мне осталось, это одни страдания?

Но ответом ему была тишина, уютно поселившая среди старых матрасов, ставших ненужными с незапамятных времён, поломанных керосиновых ламп, порванного тряпья, каких-то пустых банок и толстого слоя вековой пыли.

Но и покой не бывает всевечным!

Вот и сейчас безмятежное затишье нарушила большая и пузатая навозная муха, которую он стал отгонять, махая рукой, а она продолжала кружиться над ним и гудела, гудела, словно давала концерт на виолончели. Назойливо садилась на его волосы, лоб и руки. И его уши стали глохнуть от этих звуков.

В углу подвала – толстая липкая паутина клочьями свисает с балки низкого потолка. Он видит, что гадкая муха влетает в неё, бессознательно попав в самую середину ловушки. И тщетно пытается выбраться из плена, шевеля лапками, громко гудит, жужжит крыльями от отчаяния, всё сильнее и сильнее путаясь в ажурной сети, а по её нитям, натянутым как корабельные канаты, уже ползёт мерзкий паук. Крепко схватив парализованную жертву мохнатыми лапами, он начинает свой чудовищный пир. Немного спустя муха перестаёт жужжать, и становится так тихо, как бывает только там, где лежит мертвец.

Всё немо, холодно и бездушно.

– Неужели единственное, что мне осталось, это страдание? – спрашивает он самого себя. – У кого узнать? Кто даст ответ?

Ответить могут только друзья. Но где они? Куда все уходят из его жизни? Впрочем, и сам он не стремится к ним, породнившись с уединением – сторонится сытых, избегает удачливых. Всё равно ведь не поймут! Не сумеют…

А кто бы сумел?

Элизабед? Добрая, милая, мудрая Элизабед! Она понимала его с полуслова, понимала даже тогда, когда он и вовсе ничего не говорил. Но к ней он не обратится за советом. Не может быть дружбы на пепелище, оставшемся от костра любви!

Иамзе? Девочка с шаром, похожая на солнышко и имевшая весёлый, звонкий голосок? Да, и она могла бы поддержать его добрым словом. Но её нет. Бедняжка, она так внезапно покинула его! Мир её праху!

Неужели и его черёд настал?

Молчаливо и одиноко прошел он свой путь от начала и до конца… Превратился в одряхлевшего старика, которому суждено последние дни своей жизни бродить по улицам, побираясь.

Горе сдавило обручем сердце, превратившееся в одну большую печаль. Отчаяние подступило к горлу, закипело, заклокотало в груди и наконец хлынуло слезами из глаз.

«Даже в час смерти я не буду оплакан никем», – пришло ему в голову.

А ведь нет ничего проще, чем вот так взять и умереть. На ум почему-то пришли слова великого Шота Руставели: «Лучше смерть, но смерть со славой, чем бесславных дней позор».

Да, поэт был прав! Теперь ему осталось лишь одно – найти верёвку и все счёты с никчёмной, безрадостной жизнью будут сведены.

Конец мытарству и страданиям! Да здравствует вечный покой!

Он стал пристально смотреть по сторонам, силясь разглядеть что-либо в полумраке. Вот так всегда: когда что-то нужно, хоть умри – никогда этого не найдёшь!

Вдруг взгляд его упал на земляной пол, откуда из-под разной рухляди, ненужного хлама и ветоши торчал шнурок. Он ухватился за него и потянул на себя. Шнурок оказался старой бельевой веревкой, довольно длинной и прочной, вовсе не изветшалой беспощадным временем.

То, что надо! Не порвётся, выдержит!

Главное сделано. Дел то осталось сущий пустяк – один конец закрепить за балкой на потолке, вот ведь она, расположилась не высоко – только ногами встать на старую керосинку, всю в копоти, на ней, наверное, когда-то варили вкусную чихиртму, – да руку вверх протянуть. Из другого конца связать верёвочное кольцо и накинуть на шею.

Он поставил одну ногу на отслужившую свой век керосинку – для другой ноги на её поверхности не хватало места – и закинул верёвку за балку…

Вот и всё!

* * *

…Ему показалось, что его кто-то зовёт и при этом толкает в бок…

– Никала…

Он помнил свой крик. Помнил, как куда-то летел. И больше ничего. А сейчас, прислушавшись, он сообразил, что действительно слышит голос. И зов этот, такой мягкий и знакомый, мгновенно вывел его из оцепенения:

– Очнись, Никала, бичо!

С трудом подняв веки, он увидел склонившуюся над ним женщину.

– Слава Богу, пришёл в себя! – молвила она.

Её затуманенные глаза были широко распахнуты, губы сжаты, а кожа была бледной как полотно и мерцала в тусклом свете луны, проникающем в подвал через маленькое застеклённое отверстие вверху стены, у самого потолка, выходящее на тротуар.

Он вскрикнул так, как будто увидел привидение! Хотя он знал, что в настоящей жизни не бывает привидений и оживших покойников. Но то, что он увидел, казалось совершенно невероятным.

Перед ним была Иамзэ!

Он, отказываясь верить своим глазам, протёр их в изумлении и посмотрел ещё раз – всё осталось прежним и женщина оставалась там же, более того, сейчас она обрела чёткий контур. Знакомые волосы, чёрные и такие же роскошные, как в жизни, пышный бюст, белая накидка. Теперь он мог убедиться, что это не кто иной, как она! Да-да, она! Та самая Иамзэ из Ортачальских садов, девочка с воздушным шаром из его кахетинского детства!

– Ты? – шёпотом спросил он, неотрывно глядя на неё и пытаясь взять в толк, как такое могло произойти.

– Да, Никала. Это я. – услышал он в ответ и удивился тому, что, оказывается, у мёртвых сохраняется всё тот же голос, каким он был при жизни человека, с той лишь разницей, что к нему добавляется некоторый отголосок, как если бы всё это происходило в глубокой пещере.

Она прикоснулась к его виску, вытирая капли крови на свежей ссадине. И он вздрогнул от этого касания, не от боли, а от того, что не почувствовал его, таким оно было лёгким, почти воздушным. Однако он уловил холод. От ужасающе холодной – руки мертвеца!

– Но ведь ты… мне сказали… что тебя больше нет?

– Да, – хладнокровно произнесла она. – Меня нет…

– Выходит, и я умер… – возникло у него в мыслях. – Значит, у него получилось…

А вслух он произнёс:

– Где я, Иамзэ? В аду или раю?

– Тебе ещё не время туда, Никала. Ты жив! А вот я и в самом деле умерла. Но всегда жива перед Господом. У Него ведь все живы… – она взволновалась, отчего её бледные щёки зарумянились, а пухлые губы запылали, как будто она, как и прежде, покрыла их толстым слоем красной помады… – Ты помнишь, сегодня ведь сороковой день с моей кончины?

– Сороковой день… – повторил он шёпотом, не сводя с неё глаз и ещё ничего не понимая. – Но что ты здесь делаешь, если отправилась на тот свет?

– Всё это время, Никала, я странствовала между этим и тем мирами. На третий день после смерти душа моя предстала перед Господом и ангелы небесные показывали мне райские обители. Забыла я на время о скорби, помнила лишь, что виновата в грехах, и корила себя за то, что не так прожила жизнь, что провела её в беспечности, а не послужила Богу. На девятый день ангелы привели мою душу на поклонение Господу. Я с трепетом стояла перед Ним и ждала…, ждала, чтобы кто-нибудь на земле помолился, попросил Милосердного Судью помиловать мою грешную душу. Не дождалась. После поклонения меня отвели в ад, где показывали мучения нераскаявшихся грешников. Я носилась по тем местам тридцать дней, опасаясь, чтобы и самой не быть осужденной на заключение в них. А сегодня отпустили меня на землю, чтобы могла я проститься с родными людьми. А из родных то у меня только ты, Никала, да две подруги – Кекела и Маро. Вот прощусь с вами, вознесусь на поклонение, а Он и решит на Страшном суде, куда определить мою душу – в райские ли кущи или в самую бездну, где буду обречена на вечные муки в аду?

Оцепенев, Нико молчал, слушая гулкие удары собственного сердца. А она наблюдала, как быстро он покрывается краской, затем договорила уже другим тоном:

– Ты помоги мне, брат, помолись Христа ради! Я ведь не могу этого сделать за себя, это удел земных.

– Я не умею молиться, Иамзэ… – молвил он с прискорбием. – Я бы рад, но не знаю, что говорить…

– Повторяй за мной: «Упокой, Господи, душу усопшей рабы твоей Иамзэ, и прости ей все согрешения вольные и невольные, и даруй ей Царствие Небесное»…

Трижды, слово в слово, повторил он святые слова, воссылая молитву Богу, и стены сумрачного подвала гулко вторили сакральным звукам. Закончив, в тот же миг он почувствовал, как легко, чисто и радостно стало на душе.

– Благодарствую, брат! – произнесла она. – Господь да услышит твою молитву. Он милостив…

А ты, значит, Никала, удавиться вздумал, да? Сидел тут, горемыка, слова великого Руставели припоминал: «Лучше смерть, но смерть со славой, чем бесславных дней позор». Думаешь, славу приобретёшь или бессмертие, если повесишься, как христопродавец Иуда на осине? Или не ведал ты, что грех это великий перед самим собой? Какую славу захотел? Великомученика… за несчастную любовь?

Видела я, как проклинал ты жизнь и небо, как бился головой о стену, как просил и молил, надеясь, что в этом унижении увидит она, французская актриса, величие твоей души! Не увидит и не услышит! Она далеко за морями. Опять поёт и дрыгает ногами как ни в чём не бывало, только на другой уже сцене, перед другими людьми. Очаровывает их – пленит – сводит с ума – и бросает!

А ты? Сидел и плакал, как баба. Фу! Стыдно мне за тебя, брат. Хорошо, вовремя керосинку успела выдернуть из-под ног, пока ты петлю на шее не затянул! Посмотри, на кого ты стал похож? Исхудал до неузнаваемости, лоб разбит, а костюм весь в грязи и пыли. Тебе не жалеть себя надо, а жить дальше! Жить как все. Ещё сильны твои руки, ещё остро зрение и верен глаз. Трудись в поте лица целый день – и ты заработаешь гривенник. Хватит и на чёрствый хлеб, и на ночлег…

– Как трудиться, сестра? Что я умею делать? – пожал Нико плечами. – Ничего ведь не умею… Торговать так и не научился. Претит мне это. Да и кандалов на себя надеть не могу. Не буду заниматься и ничтожными тёмными делами, удачным и неудачным обманом.

– Да, для всего этого ты слишком прямодушен и горд… – она покачала головой.

– Не умею, как весёлый и наглый кинто на Мейдане, делать деньги «из воздуха», из анекдота, из неприличной шутки, из «ишачьего крика».

– Но ведь ты умеешь рисовать, Никала!

БЕРИ В РУКИ КИСТЬ И РИСУЙ!

Если надо, рисуй вывески на духанах. Не нужны вывески – пиши объявления! И это будет не нужно – стены крась как простой маляр! Сам же мне рассказывал в Ортачальских садах, что было тебе в детстве видение? Не помнишь разве? Что сам Святой Гиоргий на могучем серебряном коне явился твоему взору. Явился и сказал:

«Быть тебе большим художником, сынок. Но путь твой будет тернист. Не головой будешь жить, а сердцем. Так все грузины должны жить, чтобы Бога вмещать. А в голове… в ней живут одни лишь сомненья… Ты будешь жить, чтобы служить добру, любви и красоте. И примешь муки за это. Но смотри, не дрогни, не уклоняйся от своей судьбы. Так ты достигнешь бессмертия и утвердишься в Царстве Небесном.

А картины… картины, которые ты будешь продавать за гроши, когда-нибудь станут бесценны. Но это не важно. Главное, будь хорошим человеком – всё, что делаешь, делай по совести. Не забывай – всё временно, всё бренно. Будешь земным – в прах превратишься, а будешь жить для вечности – тогда станешь как тот гордый орёл, что высоко летает над земной суетой…

И помни имя своё. Ты – Нико Пиросмани. Ты избранный…»

…В подвал, где царил полумрак, неожиданно заглянул одинокий лучик солнца. Пробился сквозь застеклённое окошко вверху стены, озаряя прямоугольные трапеции суетливо порхающих пылинок. И утро заиграло беззвучную увертюру ясного, почти беспечного дня.

Иамзэ несколько секунд постояла под ласкающим лицо солнечным лучом, а потом вспомнила, что торопится.

– Мне пора, брат мой Никала. Я ухожу навсегда. Будь здоров, не взыщи и прощай! – на её губах появилась улыбка, а за плечами засияли очертания огромных белых крыльев.

Через мгновение её образ растаял, растворился с восходом солнца в ярком белом свете, исчез с лица земли, словно его тут никогда и не было. Навсегда ушло всё, чем он дорожил. Но осталось сильное ощущение чего-то безгранично светлого и радостного…

* * *

Да, он любил живопись, и только живопись. С того самого момента, когда он впервые стал рисовать, он раздаривал свои картины и бывал необыкновенно счастлив, когда их охотно брали и вешали на стену. Вот и в большом доме Калантаровых все стены комнат украшали его картины, висели даже в святая-святых: гостиной с камином, где часто собирались деловые люди: князья, банкиры и купцы первой гильдии.

Стал он бродить по Тифлису, в котором особенно любил верхнюю часть старого города. Ходил там по кривым улочкам и извилистым запутанным переулкам, которые, казалось, уходили вверх, за облака, в бескрайнее синее небо, а солнце, если и заглядывало сюда, то долго потом плутало, чтобы найти выход. И дворики здесь были типично тифлисскими: маленькие и большие – все на один лад, с коврами на перилах резных балконов, с «крантом» посреди двора. А за стенами – живут разговоры, беседы с Богом, слова о гордости, чести и верности, смех и стоны, шёпот и крик, шелест поцелуев, мечты и предсмертные вздохи.

– Эй, Никала!

Он радовался, если его окликали. Вот и сейчас он кому-то понадобился:

– Никала, бичо! Поднимись, стены покрасить надо, облупились совсем. – пожилая женщина с грустными глазами машет ему рукой из окна и зовёт слабым голосом.

Зашёл в дом, снял шляпу и тихо поздоровался. Огляделся по сторонам. Здесь чисто и уютно, если бы не потолок и стены – тусклые, желтовато-серые, плохо крашенные.

– Одна я. – словно оправдывается старуха. – Муж вот уже пятый год как умер. Болел он. А сын в Екатеринодаре работает, не думает приезжать, совсем старую мать позабыл. Только деньги присылает аккуратно, думает, деньги могут заменить мне сына. Вот и приходится к чужим людям обращаться за помощью.

– Когда в последний раз здесь красили стены, матушка?

– Я и не помню, сынок. Лет тридцать назад будет, молодые мы были тогда, счастливые.

– Я думаю, что сначала надо бы побелить потолок, а потом стены…

Трудился он без отдыха: твёрдой рукой заделывал дыры в стенах и потолке, штукатурил, красил, починял…

Он был голоден, и оттого ослабел.

– Отдохни, Никала. Устал ты. – говорила заботливая женщина. – Дай-ка я покормлю тебя, сынок. Вкусное лобио у меня есть, джонджоли, гоми с сыром – пальчики оближешь…

Когда к вечеру он закончил работать, женщина протянула ему рубль:

– Спасибо тебе, Никала! Добрый ты человек.

А он вежливо отстранил её руку, отказался от щедрого вознаграждения:

– Не нужны мне твои деньги, матушка. Лучше позволь мне переночевать где-нибудь.

– Конечно, сынок. Места здесь много. Оставайся до утра.

На рассвете он спустился вниз, на Мейдан. Здесь околачивалось человек двадцать пять – тридцать мастеровых. Кто с мешком стоит за спиной, кто на корточках сидит – все застыли в тягостном ожидании, что подъедет вот на коляске приказчик какого-нибудь купца, работу предложит в доме или по хозяйству – починить, покрасить, дымоход прочистить или кровлю сменить.

Ремесленники, завидев издалека высокого странного мужчину с грустью на лице, говорили про него друг другу:

– Смотри, смотри, а вот и граф наш идёт.

– Почему граф? Ведь он бедный?

– Это сегодня он бедный. И согласен на любую работу. А вчера был богатый!! Не видишь разве, как он одет? Не так, как положено одеваться мастеровым, а в дорогой костюм! Настоящий граф!

Его костюм «времён шумного успеха» можно было назвать «русским» или «европейским», но ровно до того дня, пока он окончательно не замусолился и истёрся до дыр от его скитальческой жизни. Говоря начистоту, одежда эта была теперь пригодна разве что только для утиля. Да и сидела он на сильно исхудавшем хозяине как тяжёлая ноша, взваленная на хрупкие плечи.

Утром Нико проходил мимо этих мастеровых и видел, что они ждали появления «дела», чтобы, выручив гривенник под конец дня, с грехом пополам накормить детей. И сейчас, ближе к вечеру, идя обратно, видит он, что они опять сидят и терпеливо ждут своей удачи. Только нет уже огонька в их чёрных глазах.

Эх, нет работы, выходит. Неудачный день выдался, плохой!

Зря он пришёл сюда. Говорят, народ вон бунтует от жизни несладкой: грузчики бастуют, извозчики. И он поспешил убраться восвояси, потому что не будет он у этих честных людей работу отнимать. А то ведь приказчик может приехать и на него, Нико, пальцем указать. А он этим трудягам и в подмётки не годится. Нет, лучше уж он завтра поищет чего-нибудь в переулке у кустарей или башмачников, там он ещё не был. Может быть, повезёт в этот раз…

На следующий день, взяв с собой кисти и ведро, свернул он в сумрачные и узкие переулки старого города, заглядывал там в лавочки цветочника, булочника и ателье портного, в мастерские горшечников, плотников, кузнецов и одного серебряных дел мастера.

– Эй, граф! – кричали ему мастеровые-карачохели, узнавая его и приглашая разделить с ними по-братски небогатую трапезу. – Иди выпей с нами по стаканчику! Есть хорошее вино, горячий лаваш, немного сыра и свежий цицмат. Посмотри, какой запах!

И он подходил к ремесленникам со словами «Мир вашему дому», заводил с ними не долгие разговоры и сообщал, что готов к любому подряду. Один из них и направил Нико к сапожнику: «Сходи к нему и скажи, что так и так, мол, ищешь ты работу.». Где найти его? Так около кузнеца он… под землёй, увидишь….

Мастерская хромого кузнеца располагалась неподалеку. Знали его все в округе, говорили, что рука у него точно свинцом налитая: мог убить одним пальцем, если бы захотел. Но донельзя добрый был малый – букашку не обидит! Так вот, рядышком с кузницей находился подвал. И только старожилам было известно, что в этом подземелье, в убогой тёмной каморке, жил поседелый сапожник по имени Шио с больной женой. Были у Шио когда-то золотые руки. С двенадцати лет сам шил он и сапоги, и ботинки. А с годами постарел, глаза его потеряли свою ясность. Сидит себе, сгорбившись, старый дед, тачает какой-нибудь разбитый мужицкий сапог, а жена его копошится около него, пособляет чем может, и тихонько мурлыкает простенькую песню. Вот так, трудом праведным с горем пополам поддерживают они свою несладкую жизнь.

Заслышав разговоры на улочке, сапожник высунул голову, белую от седины, и, в надежде встретить нового заказчика, стал поспешно выбираться из-за прилавка на свет Божий. Заслезились его полуслепые, отвыкшие от дневного света глаза.

– Кто здесь? – спросил он, поднимаясь по ступеням.

– Здравствуй, отец! Это я, Никала Пиросмани. – тут он увидел, что смотрит сапожник как-то криво – одним левым глазом, – потому что второй наглухо затянут жёлтым бельмом.

– Пиросмани? Не знаю такого! – закряхтел тот. – Лучше скажи – сапоги, башмаки нужны?

– Нет, отец. Мне работа нужна. Написать-нарисовать могу всё что угодно.

– Правду говоришь? Не шутишь? А кисти—краски есть?

– Есть, – ответил он. – А что тебе, отец?

– Вывеску надо сделать. Давно уже пора. Как тебя зовут, сынок, напомни?

– Нико Пиросмани.

– Аха, ну хорошо. Значит, вывеску надо сделать, Никала. А то ходит здесь народ разный, шастает туда-сюда, туда-сюда. И никто вниз не посмотрит. Раньше, когда помоложе был, всех на лицо знал, и меня все знали. Большим людям сапоги тачал – лаковые, высокие, блестящие. Сыну князя Дадиани такие ботинки сшил, что ни у кого в городе не было – красные сафьяновые с золотыми подковками. Его мать, когда увидела, в обморок упала, три дня лежала – не вставала…

Нико молчал, давая старику возможность выговориться.

– Эх, Никала, давно это было… Хорошее время ушло… А сейчас в Тифлисе много люду всякого появилось. И никто не знает, что старый Шио сидит тут, как крот под землёй, возится, молотком стучит, гвозди забивает. Свет моей лампады с улицы никто не видит – окна нет. Да-а-а, жизнь идёт – нас не ждёт! Старость так незаметно пришла. Силы уже не те, пару сапог шью почти четыре дня, а раньше – день. Если уставал, поднимался на воздух, садился здесь у порога и всякий раз, когда кто-нибудь был обут в мои башмаки, любовался своей работой, с гордостью говорил: «Смотрите, добрые люди, вы знаете, кто это сделал? Это я сделал! Вот этими руками!».

– Я сделаю тебе вывеску, отец! Разговорами дело с места не сдвинешь. Скажи только, что написать…

– Что хочешь, пиши… сынок, главное, чтобы люди прочитали и поняли, что здесь живой человек живёт, трудится, сапоги шьёт. А то видят подвал, спускаются по ступеням нужду справить, совсем совесть потеряли… Погоди, попадутся они мне, шкуру с них спущу… – Когда начнёшь?

– Да хоть сейчас!

– Да благословит Бог начатое тобой дело, сынок!

Кряхтение и вздохи старика продолжались четверть часа, ровно столько, сколько понадобилось Нико, чтобы расписать вывеску. Она гласила:

«Бедны Шио

в подвале жиот

сапоги и калоши шиот».

– Молодец, сынок! Ай да спасибо! Подожди здесь… – он отодвинул полог и исчез в сумраке своего склепа. И вскоре появился оттуда с парой хороших, крепких ботинок в руках.

– Деньгами не богат я, Никала, но расплачусь с тобой этим. Это не какой-нибудь там халам-балам. Это – Вещь! – старик, называя ботинки «вещью», имел в виду, что они будут крайне полезным, поистине бесценным приобретением для Нико. Сейчас он горделиво поднял оба ботинка на уровень единственного зрячего глаза и рассматривает их со всех сторон, любуясь искусным мастерством. – Прими от меня! От чистого сердца даю. Носи на здоровье! Почти новые, тебе как раз будут. На сто лет хватит, без ремонта – даю голову на отрез! А то твои так стоптались, что уже скоро пасть разевать начнут, воду в неё набирать. И подмётки, вижу, уже отрываются. Видно, сильного они горя хлебнули, что даже починить их не взялся бы… Работу, говоришь, ищешь? Ты вот что, Никала, ты сейчас сверни направо, дойди до середины улицы. Увидишь там трактир и много духанов. Хозяева хотят их расписать и разукрасить. Бог тебе в помощь! Цади, генацвале. Цади! Маград икави!7474
  Цади, генацвале. Маград икави! (груз. яз.). Ступай, дорогой. Будь молодцом!


[Закрыть]

– Спасибо, отец! Сто лет жизни тебе!

– Не важно, сколько проживёшь, сынок. Важно – как? И каким словом тебя вспомнят. Дай Бог, чтобы добрым. Я вот, когда умру, тоже хочу добрые слова услышать, потому что доброе слово за усопшего – оно как молитва Богу за упокой его…

Нико шагал неторопливо, не забывая вежливо уступать дорогу прохожим, разглядывал старые выцветшие вывески на всяких лавках и питейных заведениях. И озирался по сторонам, боясь услышать что-то типа: «Эй, ты, не задерживайся, проходи. Лавку не загораживай! Не стеклянный – через тебя не видно!».

– Никала! – услышал он и, обернувшись, увидел, как кто-то голосисто кричит и машет ему рукой. – Иди, иди сюда, работа для тебя есть. Видишь мой дворец?

– Что ещё за дворец? – подойдя, спросил Нико, не понимая шутки.

– Ты что, думаешь, это духан? Ошибаешься, брат, не духан, а настоящий дворец! Только вывеску обновить осталось. Совсем почернела от времени и солнца, заржавела от дождей. Замажь её и напиши на ней новую вывеску, чтобы издалека видна была, новых клиентов привлекала…

Еле разобрал Нико буквы, с трудом прочитал: «Вино, пиво, разные закусаки». И круг колбасы нарисован! Что такое «закусаки»? Закуски что-ли? Глупая вывеска, бестолковая!

Закрасил он её и стал рисовать всё, что приходило в голову: кувшины с вином, спелые тыквы, оранжевые мандарины, янтарные гроздья винограда, богатые натюрморты из шашлыков, помидоров, баклажанов, сыра и рыбы «локо» в уксусном соусе «киндзмари».

На вывесках других духанов писал он грузинское хлебосольство: многолюдные пиры и кутежи на траве, за узкими скатертями. То, что он изображал, уже не называлось странным словом «натюрморт», что, как ему объяснили люди знающие, означало «мёртвую природу» и очень его коробило. Теперь на его работах всё чаще и чаще стали появляться люди, пейзаж и животные: в основном нагруженные большими хурджинами ослики и шерстистые барашки.

– Молодец, Никала. Хорошую вывеску нарисовал! – хвалил его один трактирщик. – Теперь надо и название поменять. Чтобы весело было, не как у всех. И Пиросмани, усмехаясь, выводил что-нибудь замысловатое, вроде: «Шашлыки по-электрически» или «Одному не надо пить».

Когда приходило время расплатиться за его искусство, денег ему, как правило, не давали, зажимали копейку.

– Постой, постой! Куда это ты? Я тебя так не отпущу. Мы ещё выпить с тобой должны, бичо.

– Сегодня не хочется пить, генацвале, – отвечал Нико, – мне бы поспать где-нибудь.

– Как это так – не хочется пить? – не понимал духанщик. – Кацо, настоящий мастер, хочет – не хочет, должен пить. Ты это, давай, покушай да вина выпей. Такой мадчари7575
  Мадчари (груз. яз.) – молодое, полувыбродившее вино


[Закрыть] у меня – лёгкий, как сон красавицы, но потом – с ног валит. Заснёшь, как убитый. Зато тот, кто его выпьет – ни в огне не сгорит, ни в воде не утонет! Там, за кухней, у меня чулан есть, с тахтой. Поспишь, а завтра с утра стены духана разукрасишь.

И Пиросмани пил, не хотел он спорить и хорошего человека обижать.

Материала у него не было, и он начал писать на том единственном, что находилось всегда под рукой в каждом, даже самом бедном духане, – на простой клеёнке, снятой со столика. В ходу были клеёнки чёрные и белые. Пиросмани брал ту, что попадалась под руку, и писал, оставляя там, где это было нужно, незакрашенные куски клеёнки.

«Графа» любили. «Добрый он человек», говорили про него, «Простодушный. За тарелку харчо напишет что угодно».

На чёрной стене винного погреба создал он историческую картину: Гиоргий Саакадзе целует стяг перед боем, священный стяг кизилового цвета!. Люди охотно ходили смотреть такое, другим рассказывали. Чем больше покупателей в погребе – тем щедрее хозяин. Да и за картинами этими пятен жирных на стене уже не видно. Чем не дворец? Красота!

На следующий день создал он другое своё творение. Назвал его «Марани в лесу». Марани – огромный сосуд с вином – изображён в центре. Слева и справа две фигурки, сзади домик, вокруг деревья.

Потом, для другого духана, написал натюрморт на жести, внизу приписал по-русски надпись: «Да здрастуите хеба солнаго человека», не заботясь об орфографии. На чёрном фоне в центре изобразил кувшин, слева и справа – бутылки вина, бурдюк, рог с вином, стаканы на подносе, два шашлыка на шампурах, рыбки на блюде, жареная курица.