Текст книги "Легенда о Пиросмани"

* * *

Каким-то образом, скорее всего, не без участия Димитри, до Мирзаани дошли слухи о том, что у Нико есть собственная лавка в Тифлисе.

– Видишь, какое прибыльное дело завёл мой брат? Говорят, вышел в богачи. – сообщила мужу новость Пепуца. – Давай-давай, собирайся! Поедем, навестим его. Может и нам что перепадёт по-родственному. Одной плоти и крови мы, как-никак.

И они, прихватив бурдюк кахетинского, отправились в Тифлис: вино наше – угощение ваше!

– Как ты возмужал, Никала. Царство небесное нашим родителям, не узнали бы они тебя! Красивый стал, умный, богатый! А что не женился до сих пор? Ещё не встретил свою княгиню в таком большом городе? Грех холостым жить! Жизнь коротка. Надо и тебе след на земле оставить. Род наш Пиросманашвили продолжить.

– Мне свобода дороже, Пепуца. Не хочу быть птичкой в клетке.

Но сестра с мужем не унимались и, став часто наведываться в Тифлис, каждый раз говорили об одном и том же: о его деньгах да о женитьбе. И звали к себе в гости, в Мирзаани…

В конце-концов, дождавшись весны, Нико приехал в родное село. И не с пустыми руками – с богатыми подарками и деньгами. Сестре он привёз швейную машину «Зингер» – эту диковинку в селе никто раньше в глаза не видывал. Пепуца растрезвонила во все колокола, что брат приехал строить новый дом, куда вскоре и приведёт молодую хозяйку.

Нико старался изо всех сил: достал камень, известку, сам работал, месил цементный раствор и помогал каменщикам возводить стены. А потом, на удивление сельчан, привёз из Тифлиса настоящее кровельное железо – те о таком чуде даже слыхом не слыхивали! И заказал мастерам из Сигнахи двери, окна, перила.

– Ай-да Никала, ай-да молодец! – делились известиями сельчане. – Дом построил самый лучший! Возле него посадил ореховое дерево, огородил его, чтобы животное чужое ненароком не сломало. Говорит: «Вот примется, раскинет ветви, лягут под ним люди, вспомнят меня!»

– Пей, Никала, – Пепуца поднесла ему чашу вина. – Домашнее вино. Из нашего марани… Тебе уже тридцать семь лет, совсем скоро, не успеешь миску лобио съесть, будет сорок, а ты ещё не женат. Всё рисуешь, как мальчишка! Играешь! Пойми, жена тебе нужна! Чтоб умная была, хозяйственная! Ты на красоту не смотри! У нас есть тут одна… домовитая – дело горит в руках! Да и лицом она хорошенькая, пухленькая, как булочка… Что глаза вытаращил? Да, как булочка. Ну что с того? Зато в постели не потеряешь… Я тебе её сосватаю. Тем более, что и дом уже готов. И согласие её я получила. Будете жить в нём, детишек заведёте. Род наш продолжится! Вот пост пройдёт – так и сыграем свадьбу. Пошьём тебе белую чоху, кинжал купим…

– Это не для меня, сестра…

– Что не для тебя, Никала?

– Этот дом. Он мне ни к чему. Это вам нужен новый дом. Старый совсем ветхий стал. Вот соломенная кровля вся уже истлела…

– А как же ты, брат?

– Я буду смотреть на вас и радоваться!

Дом в деревне построили. Устроили пир. А Нико написал и подарил сестре картины, изображающие праздник: «Гости слушают тамаду», «Гости за столом», «Возвращение домой» и «Сона Горашвили играет на гармонии».

Он рисовал луну и звёзды, свадьбу, ангелов и осликов, а за ужином объявил сестре, что не может оставаться в деревне. И уехал в Тифлис. Сказал на прощанье, что хочет одного – рисовать, так как понял, что живопись – главное дело его жизни.

Итак, затея Пепуцы сосватать невесту для брата рухнула. Но родственники не унимались. Той же осенью 1899 года они высылают ему депешу:

«Дорогой брат Никала. У нас беда. Срочно приезжай. С деньгами!»

Он сейчас же выехал в Мирзаани, оставив лавку на попечении Димитри. Картина, которую он увидел, поразила его. Кахетию постиг сильный неурожай, вызванный засухой. Начался голод. Исхудавшие люди продавали скот за копейки, чтобы купить хлеба.

– Никала, спаситель ты наш! – самым жалобным образом причитала Пепуца у порога, завидев его. – На тебя одна надежда, брат! Спаси и сохрани!

– Ты не плач, сестра. Скажи, что мне делать? – не понимал он. – В Тифлис хотите переехать?

– Нет, Никала, как дом здесь оставить, хозяйство? – она продолжала молиться и плакать. – Ты лучше вот что… если хочешь доброе дело сделать для нас, и для сельчан, начни торговать мукой. Видишь же, сгорел весь хлеб! Мука сейчас ох как в Кахетии нужна, по цене золота пойдёт! Это выгодно! Не прогадаешь!

Недолго думая, он согласился. Вернулся в Тифлис, купил там целый фургон белой муки из Одессы.

– Нико, что ты задумал, чокнутый? – пытался остановить его Димитри. – Куда везёшь такую дорогую муку? К нищим односельчанам?

– Хочу чем-то помочь, Димитри. Голодают они там…

– Слушай, если будешь продавать муку дешевле своей цены – будет тебе убыток. А если дороже, тогда не говори, что делаешь доброе дело…

Он вернулся в Тифлис через несколько дней, кричал и плакал:

– Они обманули меня, Димитри. Родная сестра и её муж – я убью его! Сказали: «ты не волнуйся, отдыхай с дороги. Мы сами продадим муку». Вином угостили и спать уложили…

– Выгодно хоть продали?

– За полчаса всё сбыли… за полцены. Потом сказали, что надо бы помолиться Святому Гиоргию и пожертвовать ему скотину, чтобы уберёг от следующей засухи. На последние деньги купил я тельца, и поехали мы в Бодбе. А они сами сожрали тельца, все деньги от муки присвоили, а меня высмеяли, выгнали со словами: «мы думали, ты нормальный человек! Хотели жену тебе найти, свадьбу сыграть. А ты – сумасшедший! Зачем тебе жена, дети?»…

Он надолго замолчал, смотря куда-то вперёд невидящими глазами. Димитри хотел встряхнуть его, вернуть к действительности:

– Ты не переживай, Никала. Не беда! – он хлопнул компаньона по плечу и шагнул в смежную комнату, где держали на продажу глиняные кувшины с кахетинским вином. Рядом в корзинах, сплетённых из прутьев, лежали тяжёлые гроздья винограда. – Деньги еще заработаешь… Тебе и так мало надо… Вот, пей вино – оно утешит твоё сердце…

– Дурак ты, Димитри, если не понимаешь, что не в деньгах дело! Не это огорчило меня! Хотел ведь помочь я им, спасти от голодной смерти. А у них задние мысли… Больше не поеду туда – не буду иметь с ними никакого дела…

Он налил себе в чашу густого крепкого вина из глиняного кувшина и залпом её осушил. За первой чашей последовала вторая, потом третья, пока, наконец, кувшин не опустел.

– Хороший мы народ – грузины, только тут у меня ничего нет… – он показал на свою голову. – Как мне надоела вся эта суета, Димитри! Принеси еще вина! – потребовал он.

– Ты закусывай, Никала. Вот есть хлеб, свежий сыр, помидоры…

– Принеси ещё!

На прилавке появился следующий кувшин… Нико надолго припал к чаше, а затем протянул руку к кувшину, чтобы вновь наполнить её. Рука его дрожала.

– Пьешь вино, как ишак – воду, – стал волноваться Димитри.

Но Нико не обращал на его слова никакого внимания. Он пил жадно, медленными и долгими глотками. Потом внезапно вскочил на ноги в таком буйном исступлении, что едва не опрокинул прилавок, такая прыть под силу разве что тигру. Стойка дрогнула, и третий, ещё недопитый, кувшин покачнулся и полетел на пол, разлетаясь на крупные и мелкие черепки и разбрызгивая свое красное содержимое во все стороны.

– Не к добру это, – покачал головой Димитри, – ой, не к добру! – и перекрестился. А Нико, одержимый яростью, кричал:

– Обманули меня… думают, что я безотказный… сумасшедший… И ты тоже, да? Братом меня называешь, а вместо вина воду подаёшь?

– Что ты говоришь, Никала? Какую воду? Ты уже совсем пьян! Вино от воды не отличаешь… Остановись, пока не поздно…

– Кто – я? Я пьян? Да я в жизни ничего кроме коровьего молока не пил. И ещё лимонад – у Калантаровых…

Первый кувшин вина, выпитый им на этом грустном пиршестве, был чашей его смирения, второй – опьянения, третий же, недопитый, – полного омерзения. Последний, казалось, высосал содержимое его разума, отчего в голове у него царила пустота, как в только что разбитом сосуде, превратившемся в разбросанные черепки на полу их молочной лавки.

На мгновенье он погрузился в странный ступор и, обездвиженный, едва мог поднять голову. Чаша бытия казалась ему чужой и отдалённой. Пресытился он ею, отверг вино жизни, и пришёл к сознанию того, что радости и горести, чувства и переживания не заслуживают никакого повторения.

– «Помни, ты избранный!» – отчётливо услышал он голос свыше. – «Ты должен жить, чтобы служить добру, любви и красоте. И примешь муки за это. Но смотри, не дрогни, не уклоняйся от своей судьбы. Так ты достигнешь бессмертия и утвердишься в Царстве Небесном».

Устроившись полулёжа на полу, в луже багровой жидкости и осколков, он выглядел теперь мучеником, чья жизнь была распята обманом и предательством. А пятна от разлитого вина на одежде походили на капли крови, сочившейся из его израненной души. Казалось, он медленно испускает дух. Не поднимая глаз, протянул он дрожащую руку к глиняному черепку, взял его и поднёс к самому своему носу, отрешённо разглядывая с разных сторон шершавые острые сколы:

– Ме вар венахи… Я есть виноградная лоза, а Отец мой – виноградарь. – вдруг многозначительно, с тяжелым вздохом, вымолвил он, чем не на шутку напугал своего земляка. – Каждую мою ветку, не приносящую плода, Он отсекает… Я есть лоза, а вы ветви, кто пребывает во мне, ибо без меня не можете делать ничего… Эта чаша – кровь моя за ваши грехи. Пейте из неё все…

* * *

Спустя месяц к ним пришло страшное лихо. Чёрной вороной, огромной и зловещей, слетело оно с корявой сосны и обрушилось на семью Димитри Алугишвили. Это было горе, горше которого не может и быть для человека – внезапная смерть маленькой дочери. Родители чуть не сошли с ума от безысходности, а страх их и отчаяние находили выход в беспрерывных потоках слёз.

Маленький гробик установили в центре комнатки, украсили его полевыми цветами. За ним, у изголовья, поместили таблу – небольшой столик со священной едой для усопшей, дабы обеспечить её душу пищей: здесь лежали чаша с зерном, стакан воды и вина, а также сахар и соль.

– Зажги масляный светильник, – скомандовала пожилая женщина, много повидавшая на своём жизненном пути, той, что помоложе. – Он укажет нашей Марусе путь в загробный мир! И следите, чтобы маслице в нём не заканчивалось, чтобы горел он до сорокового дня, пока душа её безгрешная не покинет дом и не вознесётся на небо…

Неугасимая красная лампадка замерцала на табле, разливая дрожащий полусвет в комнате и освещая строгие лики святых, внимательно смотревших на пришедших со своих образов. На пол и стены падали мягкие тени, падали и колебались.

Нико тяжело переживал смерть девочки – ведь он крестил её год назад. К страшной беде добавилось горькое чувство одиночества. Он не находил себе места, почему-то считая себя виноватым в её смерти, мол, это его несчастливая жизнь повлияла на судьбу девочки. Выходил из комнаты во двор, к тихо судачащим там мужчинам, и снова входил в дом, подходил к покойной и мороз пробегал по спине, когда он смотрел на прелестное личико, озарённое моргающим светильником, и видел, что множество херувимов над нею блюли её, как зеницу ока, ограждая мечами своими.

И смотря в глаза каждому пришедшему в дом на прощальную панихиду, он обращался к крестнице со словами:

– Бедная, бедная моя Маруся. Это я погубил тебя. Сглазил своей похвалой… Ничего хорошего делать не научился. Приношу людям одно несчастье!

Во дворе накрыли общий стол для поминальной трапезы – «келеха». Приволокли молодого безмолвного барашка, беленького, с медовыми глазками, светлого, как облачко в чистом небе. Привязали его верёвкой к старой, облезлой акации во дворе. Обречённый на заклание агнец склонил голову набок и безропотно ждал своей участи. Его маленькое сердечко отчаянно билось, а в лучистых глазах застыли ужас и тоска. Тоска по полю с молодой травкой и пахучими цветами, по запаху земли, дождя и солнца, которое так хорошо грело, так улыбалось и обещало счастье. Там, на поле, был и человек в бурке и шапке, угрюмый и молчаливый, и огромный пёс, лохматый и верный. Пёс – это хорошо, и человек – это хорошо, он гладит по голове, смотрит в небо, иногда поёт… Но почему же эти чужие люди бьют его? Зачем они притащили его сюда, в это странное место, где трава вся стоптана, и так много людей, а собаки на верёвках… Где нет свободы, нет тишины и покоя, нет жизни… За что они с ним так?

Нико, завидев ягнёнка, подходит к нему и гладит по светлой голове, потом поспешно срывает с улицы свежей травы, ставит воды в плошке и норовит отвязать бедное животное от старого дерева:

– Пусть пощиплет траву, – словно самому себе говорит он. – Бедняжка, что тебе осталось? Совсем ничего. Ещё немного, и придётся самому ублажать других. Молодой ты. Жалко тебя! Что ты видел в жизни? Поживи ещё!

Агнец доверчиво прижимается к ногам своего покровителя, и смотрит в такие же печальные глаза своим лучистым взглядом. Опустившись на колени, Нико нежно обнимает его мягкое, тёплое тельце и гладит его, гладит…

Прости нас, людей, светлая ты душа…

Того ягнёнка вскоре зарезали, освежевали и, по древней традиции, голову и ноги животного отдали заколовшему его палачу. Специально приглашённый мзареули, то бишь повар, готовил на костре поминальную пищу – шилаплави. Не женское это дело: пусть вот бабье сословие лучше возится с пхали и прочей ерундой и подаёт её к столам! А сам искусно нарезал барашка на кусочки вместе с курдючным салом, не пожалел свежего лука, добавил для вкуса душистого тмина, соли и перца, всыпал в котёл риса, щедро залил водой и варил сие ароматное кушанье до консистенции каши…

Возвратившись с Кукийского кладбища, людей встречали во дворе дома с ведром воды для ритуального омовения рук, кружкой для полива и полотенцем. Потом был соблюдён обряд обмакивания хлеба в стакан с вином, после чего присутствующих попросили сесть за поминальный стол. Мужчины и женщины расселись порознь: мужчины за одним длинным столом во дворе, женщины – за другим, что поменьше, внутри дома. До этого на столы, наряду с вином, хлебом, кутьёй и солью, были выложены и холодные закуски: рыба, пхали, зелень, соленья. Но к еде никто не притрагивался, помня о том, что это недопустимо до поры до времени.

Пурисупали, или тамада на поминках, попросил всех встать на ноги и произнёс первый тост:

– Да будет светлой память усопшей Марии, Царствие Небесное её душе! Пусть она обретёт вечное пристанище и да будет ей пухом родная земля. Путь её будет праведным и да благословит она свою семью! Пусть в семье нашего дорогого Димитри больше не будет горьких утрат…

Только после этих слов разрешалось «преломить хлеб», а на столе стали появляться и горячие блюда: бозбаши, лобио, заправленное орехами и специями.

Пурисупали, строгий знаток обрядов пития в траурном застолье, неукоснительно следил за тем, чтобы стаканы гостей опустошались до дна после каждого тоста, количество которых не должно превышать сакральной цифры семь.

Вскоре подали хашламу – большие куски отварной говядины. Тамада напомнил, что «есть её надо в горячем виде потому, что пар на небесах соединяется с душой покойника». После чего он благословил на счастье всех живых на земле словами: «Да избавит нас Бог от горя и ниспошлёт нам радость».

И вот, наконец, появилось обязательное для поминальной трапезы блюдо – шилаплави из мяса закланного агнца, успевшего таки перед смертью напиться и пощипать немного свежей травы. Что знаменовало завершение застолья. Пурисупали произнёс последний тост, вновь посвященный памяти безвременно усопшей рабы Божьей Марии Алугишвили. Гости выпили его стоя, кто-то из них негромко произнёс: «Ну вот и всё. Пора и честь знать», и тихо разошлись по своим домам.

Казалось, Нико горевал даже больше, чем Димитри с женой. Они, как и все, дочь свою вспоминали, но им пришлось закопать свою боль в глубине сердца, поскольку был у них и другой ребёнок, да и суеты много по домашнему хозяйству и в молочной лавке. Хотя всегда, за любым застольем, поминали они душу ушедшей вином и хлебом. Так, утрата постепенно теряла свою остроту, не была она уже так тяжела и горька – сама жизнь, вернувшись в обычный ритм, вытеснила её, изгнала из души. Ведь даже бессмертное горе когда-нибудь умирает…

Шли месяцы и вот – пролетел год со дня смерти девочки. Близкие, как положено, закололи убоину, пошли на Кукийский погост, взяв с собой вино, кутью, хашламу, шилаплави из барашка, разной закуски, а также церковные свечи, чтобы зажечь на могиле. И пригласили священника. Нико шёл, ссутулившись, и нёс перед собой большой букет цветов и красивую куклу с золотыми волосами, купленную им в модном магазине на Головинском проспекте. Он ступал через поваленные надгробия, огибая вековые могильные плиты, поросшие травой, и то и дело натыкался на полусгнившие деревянные ограждения.

Поминальный стол накрыли рядом с могилой.

– Хочу пить за бессмертную душу Маруси в её присутствии, – заявил Димитри. – Чтобы она слышала голос отца. Пусть будет ей вечный покой на небесах!

Нико много пил, смешивая вино и водку и пытаясь заглушить горе утраты любимой крестницы. Потом, заслышав колокольный звон кладбищенской церкви, он упал на колени и бил земные поклоны. В итоге, он напился допьяна и стал плакать.

Священник монотонным голосом совершал заупокойную литургию, после чего произнёс:

– Пусть Бог утвердит вечную обитель усопшей рабе Божьей Марии, да будет её душа в свете, а оставленным ею на земле – долголетие и радость. Помянем покойную.

Вдруг Нико остановил свой взгляд на батюшке. Он стал пристально его изучать, с головы до пят, поскольку закрались в его душу сомнения, искренними ли были слова служителя церкви, и правда ли тот так же неподдельно сопереживает их страшному несчастью, как скорбят они сами?

– Моя крестница – голубка, ангел, она улетела на небо, а что нужно здесь этому чёрту! – он указывал рукой на священника.

Конфликт постарались замять шуткой: кто-то тихо засмеялся в усы, мол, не обращайте внимания, человек сейчас пьян, мало ли что у него на языке… да и чудаковатый он какой-то…

Но он продолжал рыдать, лежа на земле, потом впал в хмельное беспамятство. Служба тем временем закончилась. Присутствующие, с наполненными до краёв стаканами, провозглашали витиеватые тосты – один за другим, – и чокались, соблюдая приличия и не пьянея. Напоследок выпили «ковладцминда» – за всех святых. Родственник Димитри со стороны жены – Зураб – опустошив, как положено, стакан до дна, мелодично затянул песню, означавшую, что траур окончен и семье надлежит продолжать обычную жизнь. Это называлось «черис ахсна», или «открытие потолка». Песнь подхватили и другие, ведь петь её следует звучно и так громко, чтобы голоса сотрясали потолок и могли «поднять его» для того чтобы в день годовщины душа покойной могла навсегда покинуть дом, вылетев через открытую крышу.

От громкого распевания Нико очнулся, осмотрелся по сторонам и вскочил на ноги, как ни в чём не бывало.

– А что это я один плачу, а все поют и смеются?! Все мы там будем – и вы, и я! Не будем же мы жить вечно! А сейчас хватит уже, ай-да отсюда! – и насильно погнал всех с кладбища, продолжая дорогой то плакать, то смеяться, и всё повторял:

– Не пугайтесь моих слёз и смеха. Мне можно, я – несчастный!

* * *

В молочной лавке он иногда становился дерзким и надменным. Торговля тяготила его, особенно тот факт, что для успеха предприятия им следовало, как любил говорить Димитри, «выгодно купить – и выгодно продать, чтоб поменьше дать и побольше взять». Он часто бросал прилавок, уходя в свою «балахану», как он называл смежную комнату с охапками свежей травы, где предавался думам и отдыху, пока Димитри обслуживал клиентов.

Порой рядом с ним становилось страшно.

Это случилось во второй половине дня, ближе к вечеру. Уже почти весь товар был распродан, оставалось только немного мёда и вина. Димитри был уверен, что Нико безмятежно спит в своей «балахане», как вдруг услышал громкий крик:

– Помогите, помогите! Мой святой Гиоргий, мой ангел-хранитель стоит надо мной с кнутом и кричит: «Хватит пить! Рисуй! Помни, ты – избранный!» – с этими словами он упал на колени, целовал пол с разбросанной по нему сырой травой и плакал…

– Успокойся, Никала. Не плач! Это был просто сон. – пытался угомонить его компаньон. А когда тот присмирел, молвил:

– Нельзя же так, Никала. Ты должен остепениться в конце концов.

– Что я должен делать, брат? – непонимающе спросил Нико, «остыв» после своих видений.

– Дело не сложное! Надо жену в дом привести! И всё наладится!

– Нет, Димитри, никого я искать не буду. Женщина – баран что-ли, чтобы её «привести»?

– Дзмао, ты ни о чём не думай. Не твоя это забота! Уже и нашли за тебя, и приведём для тебя. Красавица, а не девушка! Не хромая, не косая, не деревенская девка. Чистоплотная. Живёт на Башмачном ряду. Скромная – на мужчин глаз не поднимает. И семья у неё строгая, отец сапожник-карачохели, Аршак зовут. Работящий! Приданное за дочку даёт небольшое – семьдесят рублей – но и то хлеб, не откажемся! В молодой семье всё понадобится. Соглашайся, чего там думать? Пусть твоя Пепуца с мужем-пройдохой своим от зависти сдохнут, что ты тифлисскую в жены привёл, а не из Мирзаани…

Не внял Нико настойчивым увещеваниям компаньона, наотрез отказался, хотя тот всеми доступными ему словами и уговорами пытался достучаться до его разума своими дельными советами.

– Что мне до визга ребенка и до лечаки5959
  Лечаки (груз. яз) – деталь грузинского женского головного убора, треугольная белая тюлевая вуаль, вместе с багдади закреплялась на чихти, ниспадая на плечи и спину. Впереди из-под лечаки выпускались букли волос.


[Закрыть] жены! Мне только налей – выпей! налей – выпей!

– Много ты стал пить, Нико, упрямый ты человек. В пропойцу превратился. Жизнь свою напрасно прожигаешь!

– Много, много, дзмао. – вздохнул он. – Изменился я. А когда-то даже вкуса вина не знал.

– Это когда же такое было? – спросил Димитри и недоверчиво взглянул на него. – В другой жизни, что ли?

– Это время утекло в прошлое, как воды Куры. Жил я тогда у одних людей. Целых пятнадцать лет жил. А потом еще три года – в доме их брата. Калантаровы их звали, да благословит их Господь за добро! По гроб жизни я им должен… – его взгляд переметнулся куда-то вдаль, и взор затуманила тоска по старым временам, по ушедшему беспечальному детству. Он сожалел о невозможности ещё раз испытать эти яркие впечатления. А когда перед глазами встал лик прекрасной Элизабед, мрачная грусть овладела его беспокойным и усталым сердцем. Спустя минуту, вернувшись из своих воспоминаний, он продолжил:

– Что я говорил?… – и оторвал взгляд от пола, взглянул на Димитри. – Да, вспомнил. Тётушки в том доме всегда ставили меня в пример подрастающим детям, выговаривали им: «Что это вы ходите вокруг вина на столе, как кот вокруг сметаны? Так и норовите полакомиться. Забулдыгами станете! Вот смотрите, какой наш Никала умница. Вообще никогда не пьёт!»

– А сейчас что-за чертовщина с тобой происходит? Чего тебе не хватает? С самого утра берёшь из кассы деньги и исчезаешь до ночи. А иногда и до утра. Или, как недавно было, до следующего вечера… С кем проводишь время, Никала, где шатаешься?

– Мало ли где в Тифлисе погулять можно, Димитри? Хорошие люди говорят, сто пятьдесят трактиров здесь, двести винных погребов, и столько же духанов! Во многих я был: «Сам пришёл», «Загляни, генацвале», «Не уезжай, голубчик мой», «Зайдешь-отдохнешь у берегов Алазани», «Сандро налей пива голова болит». Или, если лень далеко ходить, вот вся Михайловская, от Кирочной до Муштаида, в «садах», любой выбирай: «Сад кахетинское время», «Сад гуляния для золотых гостей»… Везде играет зурна и доли, подают недорогое вино из бурдюка, лобио и закуску – что ещё мне нужно для души, брат?… А в прошлую ночь был я на Куре… друзья-карачохели пригласили… плыли мы на плоту с факелами по чёрной воде… шарманку слушали – «Семь сорок», «Сулико» «Маруся отравилась»… сердце сжималось… Потом сидели молча под пение старого сазандара6060
  Сазандар (перс. яз) – народный музыкант


[Закрыть]:

 
«В Белом духане шарманка рыдает,
Кура в отдаленье клубится.
Душа у меня от любви замирает,
Хочу я в Куре утопиться…»,
 

– тихо запел он, но деловой компаньон, осуждающе подняв глаза и нахмурив брови, прервал его песню вопросом:

– Опять много истратил?

– На музыкантов потратил… – признался Нико. – Хорошие они люди. Им тоже детей кормить надо…

– А работать кто будет в этой треклятой лавке? Один Димитри? Кто молоко будет продавать? Сыр? Мацони? Масло? Мёд? Тоже Димитри? А товар кто будет принимать? Конечно, опять Димитри! Потому что «его сиятельство великий князь Николоз Пиросманашвили» – хочет гулять. А потом – отдыхать. Гулять и отдыхать… отдыхать и гулять. А когда возвращается – идёт уставший в свою «балахану», чтобы поспать на траве…

– Эх, – Нико тяжело и очень грустно вздохнул полной грудью. – Ничего ты не понимаешь, дзмао. Одни деньги любишь. Пойми, когда я там, я испытываю очищение от житейской суеты, получаю радость от свободного, бесхитростного общения… и возношусь к небу…

– Чтобы вознестить к небу, надо работать… Там ворота для лентяев и бездельников на десять замков заперты! – закричал Димитри, уже будучи не в силах сдержать свою ярость по отношению к этому «чокнутому» и «побитому градом».

Но Нико его уже не слышал. Он, надев свою фетровую шляпу, уже направлялся… впрочем, вероятнее всего, он и сам ещё не знал, куда ноги приведут его этой ночью…