Текст книги "Легенда о Пиросмани"

Глава 9. Сон в дождливую ночь

Была ночь. Кура тихо шелестела своими водами, а небо, тёмное от туч, казалось низким, как потолок его крохотной кладовки с пустыми бутылками из-под водки. Где-то за горизонтом блеснула яркая вспышка молнии, и из-за туч начали раздаваться глухие перекаты грома. Пошёл дождь, сначала мелким шорохом, но вот уже его тяжёлые капли барабанят по жестяной кровле духана, не давая спать. Нико оторвал голову от мутаки, нехотя поднялся со старой тахты и, обойдя полки с кистями, красками в аптекарских пузырьках и известкой для штукатурки, подошёл к мутному окошку, в которое и днём-то еле пробивался свет. За окном уже лило как из ведра. Дождь и молния во мраке. Ещё молния. Ещё гром. А между ними – кромешная темнота и шум падающей сверху воды.

Как страшно очутиться в такой час на улице!

Он вздрогнул. Сейчас, когда ему уже много лет, он так же, как в детстве, остерегается громовых раскатов… боится грозы. Хорошо, что в сию злобную пору не оказался он под открытым небом.

Спасибо за это Бего Яксиеву, славному человеку, благодетелю! Не знает Нико, чем ему приглянулся, но стал тот ему симпатизировать. Уже три года, как приютил его здесь, в своём духане на Песковской улице номер сорок, возле самого начала Цициановского подъема. Может пожалел его, но дал кров, а денег никаких не берёт. Многим Нико обязан ему за добро!

Конечно, всякий хозяин духана прежде думает о своём «деле», чтобы посетители не переводились, чтобы продукты были свежими, еда – вкусной, а вино – не кислым. И Бего такой. Если много работы, Нико с радостью помогает ему, по дружбе. Оба надевают фартуки и, стоя бок о бок, вино разливают по кувшинам из бурдюков, бесстыдно обнаживших свои надутые пуза.

Но главным делом Нико всё-таки остаётся написание картин для Бего. А что, для него он готов на всё: будет рисовать и день, и ночь. И ничего, что хозяин ему не платит, зато кормит прилично, не хуже чем сам ест, поит, по пятницам водит в баню, одежду на базаре покупает. В семью к себе приглашает по праздникам. И не тревожит его, когда он проводит вечера в маленьком садике за духаном, сидя неподвижно под ореховым деревом и о чём-то думая. В такие дни заботливый Бего присылает к нему подавальщика с едой и чаркой доброго вина, такого же доброго, как и сам хозяин, который не хочет беспокоить его задумчивое одиночество.

Душевный он, этот Бего. Не командует им, не давит. Впервые, познакомившись с Нико, лишь спросил: «Сможешь хорошо нарисовать?», и он, Нико, улыбнувшись, ответил: «Какой же я мастер, если не смогу нарисовать? И тебя, и всю твою семью нарисую, если только будет беленькая водка… Дайте мне клеёнку или картон, немного красок, и я напишу кого хотите за два-три часа. Это мне не составит труда». Получив всё необходимое, он достаёт кисти и тряпки из своего чемоданчика, раскручивает свернутую трубочкой клеёнку, набивает её на подрамник и приступает к работе…

Спокойно ему здесь, не то что в других местах. Эти духанщики – люди ведь неотёсанные, от искусства далёкие. Одни требуют, диктуют, как и что ему рисовать, другие – настойчиво просят, советуют «на пользу делу». Все картины ему портят! Приходится или уступать им, или грубить. Вот недавно, например, писал он для виноторговца Созашвили картину «Сбор винограда». Будто бы он, Нико, на луне родился, а не в Кахетии, не видел ртвели собственными глазами! Стал Созашвили рассказывать в подробностях, что именно должно происходить, а потом вмешивался в работу, стоял у него за спиной и не давал сделать ни одного мазка кистью без его одобрения. Нико не выдержал, нагрубил ему: «Что ты здесь торчишь, за спиной у меня? Уходи отсюда, что мне – на тебя смотреть или на картину?!» Но тот продолжал советовать: чтобы бурдюки были поменьше, чтобы быки были красного цвета, и так далее. Он долго это терпел, потом вдруг вскричал: «Какой у тебя может быть вкус? Ты торгаш, сиди за своим прилавком!» – и ушёл оттуда… И правильно сделал! Если такой умный – пусть берёт кисть и сам рисует себе картины! А то думает, что он и есть автор, раз поручил, что надо изобразить. А я тогда кто? Только исполнитель, что ли?

Но корил он себя нещадно за один поступок. Среди его приятелей был мясник по имени Шалва, любитель весёлых компаний. Там где стол и вино – везде этот Шалва! Он не раз просил Нико сделать его портрет, предлагал и деньги, и водку, но Нико всё было некогда, приходилось отказываться, откладывать это дело на другой раз, извиняться. И вдруг этот несчастный Шалва внезапно умирает. Его похоронили на Кукийском кладбище и на второй день пришли туда доброй компанией. Сделали всё как надо – зарезали барана, принесли сыр, зелень, хлеб, пили вино и звали приятеля: «Вставай, вставай, Шалва! Твои друзья пришли, вино тебе принесли. Привели Никалу, он будет рисовать твой портрет». Лили из рогов вино на могилу: «И ты отведай вкусного! Не горюй, и мы скоро там будем, посмотрим, как ты нас будешь встречать!» Тогда он, Нико, плакал сильнее всех: «Вай, бедная моя голова! Откуда мне было знать, что так рано умрёшь!»

Конечно, он чувствовал себя виноватым, места себе не находил. Через несколько дней он написал картину, и, на девятый день, когда кутилы пришли на могилу, они изумились, увидев, что на надгробном камне сидит сам Шалва с рогом для вина в руке, рядом с ним – музыканты, бараны и любимая собака покойного. А сам он смотрит на собравшихся, как бы спрашивая: «Рамбавия? Что случилось?».

Эх, не жалует смерть никого!

А здесь, у Бего, ему хорошо. Простодушный и весёлый он человек. Умеет приободрить другого, поддержать в ненастье, а если надо, то и песню свою затянет: «Всё на свете чепуха, выпьем!». Как каждый настоящий грузин, любовь и уважение к вину он впитал вместе с молоком матери. Но увидев однажды утром, с каким воодушевлением Нико потребляет вино, он молвил:

– Что это ты, Никала, надумал на рассвете кровь свою подогреть добрым вином? В это время чай положено пить с сахаром вприкуску, да шоти горячий с сыром уминать…

– Этот чай – хитрая китайская выдумка! Честное слово, нет в нём души, Бего. Да и кушать неохота, кусок в горло не идёт. Хочу вот картину закончить. Только два кувшина с вином пририсовать осталось, и надпись сделать…

– Трудишься ты, Никала, как буйвол. Только пить много стал. Работаешь, чтобы пить, и пьёшь, чтобы работать. Не дело это…

– Буду вино рисовать сейчас. Должен же я вспомнить его вкус!

В тот день Нико завершил картину и посвятил своему кормильцу. Изобразил на ней семейный пикник: стол, за ним шесть человек. Позади – пейзаж с деревьями. С двух сторон картины – большие кувшины с вином. Еда разложена на столе и прямо на земле, перед столом. В синем небе рядом с летящими птицами надпись: «Да здравствует компания Бего. Бог да умножит всем добрую жизнь». Крайний слева – сам хозяин духана Бего – разливает своё знаменитое вино, густое и тёмное. И о самом себе Нико не позабыл – изобразил себя в пиджаке и шляпе, с рыбой в руке…

Дождь всё не прекращался, продолжая настойчиво стучать по крыше. Нико никак не мог уснуть, то и дело вздрагивая и вздыхая от ночных шорохов. Он услышал шуршание: кто-то тихонько царапал коготками по деревянному полу. Поднял голову и в лунном свете увидел крохотную мышку коричневого цвета с розовыми, тонкими, почти прозрачными ушками. Блестящие её глазки моргнули, она пискнула и юркнула в угол, под совок. Бедняжка, ты только не попадись на глаза Бего! Тот повсюду расставил мышеловки с кусочками бараньего курдюка, а он, Нико, жалея глупых грызунов, снимал приманку с крючка и скармливал ею эти «божьи создания».

Напрасно он ворочался с боку на бок на скрипучей тахте и старался ни о чём не думать. Сон бежал от его глаз, и они не смыкались – хоть ты лопни. У его изголовья толпились люди, когда-то задевшие его жизнь, в голову лезли всякие ненужные мысли, а с картин, висевших на стенах, на него взирали их персонажи.

Теснота делает вещи необычайно большими. Вот и сейчас, красочные изображения казались ему много больше, чем были на самом деле…

В конце-концов глаза его слиплись и его объял сон, но странное, поистине удивительное видение навестило его затуманенное сознание.

* * *

Ему явился рыбак. Сошёл с картины и стоит вот так перед ним, большой и злой, с усами и соломенной шляпой на голове. Штаны закатаны, в руке – ведро жестяное, а с одежды вода капает. Сдвинул он брови, и говорит осуждающим голосом:

– Эй, Нико. Ты зачем меня в красной рубахе нарисовал? Где видел меня в красной рубахе? Нет у меня такой!

– Как это нет, брат! Сам видел, как ты в ней рыбачил. Сома поймал, бил он тебя хвостом. Вот этими глазами видел. Была на тебе красная рубаха!

– Врёшь ты всё! – фыркнул тот недовольно. – Никогда не было! А была бы даже – всё равно не надел бы: только рыбу пугать. Ни один рыбак не надел бы!

– Эх, человек! На моей картине ты добрый, весёлый и черноусый. Улыбаешься наивно и открыто, как ребёнок. Знал бы я раньше, какой ты в жизни, изобразил бы тебя злым.

– А я спрашиваю, зачем неправду нарисовал? – мотнул головой рыбак и глаза его гневно засверкали. – Зачем людей обманываешь? Художник правду должен рисовать! Выходит, ты плохой художник… Мазила!

И исчез так же внезапно, как и появился… Точно в реку канул, и поминай как звали. А-а, вот ты где – вернулся на своё место на стене, ну-ну!

Вдруг, словно из-под земли, перед ним расселись три князя, в чохах и папахах. Глаза блестят, по сторонам озираются.

– Эй, Нико, а ну-ка отвечай, почему назвал картину «Пир трёх князей»? – спрашивает первый, что держал в руке кувшин с вином.

– Как почему, благоверные? – простодушно отвечает им Нико. – Потому что три князя сидят на траве и хотят выпить и закусить.

– Что значит «хотят»? – раздражённо спрашивает второй князь, раздувая ноздри. – Так и будем сидеть всю жизнь и хотеть выпить и закусить? Тоже мне: «Хотят»! Почему не нарисовал, что уже пьём?

– А что это на столе? Цыплёнок, два куска дыни – и всё? – сердито говорит третий князь и недовольно косится на Нико.

– И пучок редиски… – добавил первый князь.

– Ещё три рыбки лежат на тарелке. – осторожно вставил Нико. – Чем пировали, то и нарисовал. Ничего не добавил от себя…

– Хорошо считать умеешь: три князя – три рыбки… Мне одному эта рыбёшка – на один зуб! Мог бы и шесть нарисовать, не обеднел бы! Не покумекал, что потомки о нас подумают? «Нищие князья» – вот что они подумают! Одна чоха, одна сабля, и один кувшин вина! Выходит, пожалел ты для нас еды, Нико! Ну спасибо тебе, удружил! Большой пир устроил нам. Эй, князь Геворг, скажи, хорошее хоть вино в кувшине, который держишь?

– А мне откуда знать, что за вино в этом кувшине? Сколько лет не могу наклонить голову и заглянуть внутрь! – первый князь заглядывает в кувшин и трясет его. – Эй, Нико! Обманул, да? Хитрец! Пустой кувшин нарисовал!

– Почему плохо стол накрыл? Еду рисовать не умеешь? – ворчал третий, сердито зыркая в сторону Нико, а лицо его потемнело от недовольства.

– Умею, благоверные князья. Вы, наверно, не видели мои натюрморты?

– Видели, дорогой, видели. – хмурился первый. – Только вот зачем рисуешь еду отдельно, людей отдельно? Ты негостеприимный, да? В каком таком грузинском доме видел, чтоб еду от гостей прятали?

– Вы ничего не понимаете, светлейшие! Это натюрморт! – пытался объяснить им Нико. – Его нельзя соединять с людьми. Так все художники делают.

– Это кто не понимает? Мы не понимаем? Как ты смеешь дерзить князьям, сын батрака! И чушь нести!

– Никакой ты не художник, а простой маляр! – наперебой раскричались не на шутку рассерженные богачи, махая руками, засучивая рукава и тряся кулаками.

Нико хотел успокоить незваных гостей, но их и след простыл, как ветром с Алазанской долины их сдуло обратно, на стену.

Не успел он перевести дух, как появилась ОНА. Его ангел из ада души под названием «память»! Маргарита! Он застыл в оцепенении, а она, охваченная грустью, зашуршала своей юбкой и тихо присела на край его одинокой постели, обдав его всё тем же еле уловимым запахом духов, который когда-то довёл его до потери рассудка. Вдруг она заговорила. Заговорила, к его удивлению, на грузинском языке, с сильным акцентом, делая ошибки. Когда же она успела его выучить? И изредка вставляла французские словечки:

– Эй! Бонжур, Николя.

– Здравствуйте, Маргарита, – с благоговением произнёс он, не отводя от неё взгляда.

– Когда-то ты, Николя, с ума сходить по французская актриса Маргарита. Даже свой лавка молочный продать, чтобы много тсветки покупать, актриса покорить. А теперь ты делать virage и меня разлюбить, да? – она нервно теребила в руках кружевные перчатки.

Он хотел возразить, но она не дала ему этого сделать, закрыв своей ладонью его высохшие губы.

– Ну конечно, мон ами, у тебя другой амплуа: ты не «делать» деньги, не бежать за богатство, тебя не интересовать шик и роскошь. Ты… как это сказать? непорочен! Честно трудишься, искренне умеешь любить, и мужественно переносишь все проблема в жизни. В твой голова витать чистый идея и светлый образ. Твой патриархальный, человечный мир противостоять миру, в котором я жить. Да-да, Николя, Париж – это жестокий, холодный символ прогресса цивилизации… Наши люди жадный до власть и деньги. На тех, кто обладать богатство и могущество, у нас все смотреть как на бог…

– Но, но почему вы решили, что я разлюбил вас, моя Маргарита?

– Потому что только разлюбивший человек может так изуродовать женщина! Лучше бы ты совсем меня не любить, Николя. Подарил бы маленький букетик тсветки, как другие, и всё.

– Не понимаю… Вы недовольны своим портретом?

– Да, я не есть довольна, – с холодной надменностью произнесла она. – Что есть портрет? Портрет – когда повторять в линия и краска живое лицо и показать оригинал в точность, все черты внешность и карактер. А что здесь? Ну, разве я такой в жизни, как на этот непонятный рисунок? Или ты незрячий, что не разглядеть мой красота? Мой ножки стройные! – она вытянула вперёд свою ногу в изящной туфельке на босу ногу. – А ты что делать? Ты натянуть на них голландский чулки. Кто тебя просить? Они ведь меня делать полный! В свой жизни я никогда не носить полосатый чулок!

Нико молчал.

– А руки?.. – продолжала она. – Что ты с ними сделать, Николя? Зачем ты так нелепо их растопырить? Что это за поза такой, как у кукла? Будто я выводить два бриар, французский овчарка, на une promenade по Елисейский поля, а кто-то кричать «attaque!» и они тянуть в разный сторона… один к Jardin des Tuileries, другой – к Arc de Triomphe, Триумфальный арк… А мой une grimace: губы капризно надутый и этот противный складка на шея. Откуда? Неужели я такой толстый? И потом, мне холодно! Ты слышать? Мне просто холодно! Смотри, какой ветер ты нарисовать на трава! А плечи у меня открытый, совсем голый. Мог бы на них хоть шаль накинуть. В мой страна – ни один француз не заставит женщину мёрзнуть… в одиночество. Ты это нарочно, Николя, да? Хотеть взять revanche и мне мстить?

Нико молчал, а она удивлённо вскинула бровь и гневно взглянула на этого невежу. Лицо её вытянулось, губы приоткрылись, улыбка исчезла.

– А в рука что? Пучок розы! Это те самые, с площадь? Мог бы тогда получше их изобразить. А то торчать в рука, как веник… К тому же, они белый. Тсвет траур в мой страна. Я что, уже для тебя умерла? – она тяжело вздохнула и встала. – Ну всё. С меня хватать. Мне пора ехать, Николя, пора un voyage во Франция. Зачем ты удержать меня здесь как несчастный, беспомощный и маленький пленница? В этом baraque дешёвого restaurant, среди пустой водочный склянки? Здесь полно отвратительный серый мыши, которых я боюсь до смерть! Дрожу от страх вся ночь, когда они скребутся в угол! И соседство у меня тоже мучительный, cauchemar! Справа этот месье с уловом, оттуда тухлой рыбой несёт. Слева – три князя. Взирать на меня лукаво, подмигивать equivoque, двусмысленно, настойчиво к столу приглашать, хотеть aventure. Думают, раз я актриса, то со мной и пофлиртовать можно? Кто им позволять приставать, лезть в мой vie privée, личный жизнь, нарушать мой право на собственный liberté? Тоже мне, князья. Не понимать, что это неприлично? Ни один французский маркиз, ни один наследный виконт или, тем более, шевалье не позволять себе такой отношения к мадемуазель…

Кажется, она обиженно шепнула «оревуар», он не разобрал. После чего растворилась в ночи, ушла в свою клеёнку, растопырив руки и оставив взамен себя гробовую тишину…

– Этого мне только не хватало на голову! Герои моих картин ополчились на меня, – возмущённо размышлял Нико.

Ему было досадно, нестерпимо больно, словно бунтарями были не один рыбак в красной рубахе, три пирующих князя и актриса Маргарита, а весь мир. Мир, который он, Пиросмани, мечтал избавить от зла.

– Им, видишь ли, не нравится, как я их написал! Это вместо благодарности за то, что я их породил и увековечил. Да что они понимают, бездельники? Висят себе на стенах, недовольно гудят, да ещё и оскорбляют! Да картине висеть на стене – всё равно что человеку иметь свой дом и свою тёплую постель. Валяйся себе сколько угодно! Что вам ещё нужно? Вы все пристроены! И пыли на вас нет.

Слышите, вы?

Будет лучше, если вы заткнётесь, а не то…

Ну? Что же вы приумолкли?

…Молчат! Испугались, видать, что под нож пойдут…

Какое-то время он лежал, уставившись в тёмное пространство. Потом заворочался на своей тахте, недовольно кряхтя и вздыхая. И, уткнувшись носом в стену, он наконец погрузился в долгожданный сон, но сквозь его белёсую пелену он расслышал тихий и знакомый голос:

– Э-эй, Николя! Salut! Ты что, уже спать?

Он молчал, затаив дыхание. Голос принадлежал Маргарите.

– Я знаю, что ты не спать, только притворяться… Зачем ты такой несправедливый ко мне? Вспомни, кем ты был? Месяцы и годы ты кутить, пьянствовать, гонять ночи напролет по Тифлису на фаэтоне, шуметь, плакать и смеяться, ссориться, сорить деньги ради какой-то случайный собутыльники… Обижен ты на меня, Николя… А ведь я, актриса из кабаре, и есть твой ангел-хранитель. Твой единственный amour! Женщина, который убить в тебе торговец и сделать из тебя настоящий художник…

Глава 10. Скандальная известность

Осенью 1916 года на узких привокзальных улицах появились два молодых человека. То и дело, они останавливались у прилавков торговцев и лавок ремесленников, расспрашивая о чём-то погрязших в суете людей. Те в неведении пожимали плечами, отвечая по-разному: «Понятия не имею», «Да видели его недавно в Дидубе. Кто его знает, этого Пиросмани, где он шатается?», «Вы на Пески поспрашивайте», или «Кацо, где ты был раньше? Вот только что ушел! Зайди завтра, может, появится».

– Не иначе как ищем иглу в стоге сена, Мишель, – сказал один путник другому. – Тифлис – большой город. Напрасно стараемся.

– Найдём, Кирилл, обязательно найдём, – ответил ему второй, после чего тихо добавил:

– Если он ещё жив… Не может быть, чтобы не нашли. Такой известный в городе художник – его каждый духанщик, каждый дворник знает…

…Недавно основанное общество грузинских художников наметило в конце декабря провести свое первое учредительное собрание. И поручило им, молодым художникам, разыскать в винных погребах Тифлиса Нико Пиросмани. И, во-первых, вручить ему от имени общества небольшую сумму денег на еду и на краски, а во-вторых, убедить его присутствовать на предстоящем собрании, несмотря на то что фигура Пиросмани среди тифлисских живописцев была довольно спорной: одни считали его гордостью грузинского искусства, другие же – свидетельством его деградации.

Почему именно им было поручено сие важное задание? Да потому, что они, братья Зданевичи, «открыли» этого живописца ещё несколько лет назад. Они: двадцатилетний художник Кирилл и восемнадцатилетний поэт и художник Илья, а также их друг и ровесник, художник, студент Академии художеств Мишель Ле-Дантю. Братья были тифлисцы, по отцу – поляки, по матери – грузины. В Тифлис они вместе с Ле-Дантю приехали на каникулы, но не только отдохнуть. Их твёрдым намерением было сделать некоторое открытие в этом удивительном городе, городе их детства. Молодые люди были уверены, что непременно найдут то, что обогатит мировую художественную культуру.

Тогда, на вокзальной площади, они почувствовали голод и зашли пообедать в духан «Варяг», над входом которого торчала вывеска, изображавшая крейсер «Варяг», несущийся по бурному морю, и палящему изо всех орудий.

Духан был наполовину пуст, лишь два стола были заняты. За одним сидела компания карачохели, они поднимали тосты – один краше другого. И пили за правду, за честь и дружбу. За обиженных судьбой, за вдов и сирот, за убогих – за всех, кто страдает в этой жизни.

За другим столом сидели три ремесленника, похожие на жестянщиков с Молоканского базара. Посетители эти были явно не в духе и выражали недовольство обедом:

– Эй, бичо, микитан! – позвали они буфетчика. – Ты говорил: «Ах, какое чахохбили! Пальчики съедите!». А какое же чахохбили без курицы? Где она?

– Как где, гости дорогие? В чахохбили…

– Ты вот это называешь курицей? Да это же крылышко от дохлого воробушка!

– А про вино что говорил? – нахмурил брови второй жестянщик. – Что «такое вино сам губернатор Воронцов не пробовал!». Не вино у тебя, а уксус столовый, копеечный!

– Если еда наша вам не нравится, вино не по вкусу, тогда зачем вы всё съели и выпили без остатка? – злился буфетчик. – Платите, а то околоточного8282
  Околóточный надзиратель (околоточный) – в Российской империи чиновник городской полиции.


[Закрыть] крикну.

Взгляд Кирилла нечаянно упал на картины, украшавшие внутренние стены помещения: «Отшельник Гиоргий», «Портрет двух друзей», «Царица Тамар», «Трактирщик с приятелями в виноградной беседке», «Грузин с рогом для вина», «Охотник с ружьём», «Пастух в бурке», «Шота Руставели», «Ираклий II». На оконных стёклах духана была роспись: вареная курица на тарелке, шашлык на шампуре, бутылки с вином.

Молодые люди, на своём веку успевшие повидать много произведений искусств, были потрясены увиденным.

– Да это же современный Джотто! – воскликнул тогда Ле-Дантю. – Это рисунки гениального мастера!

Они ходили от картины к картине, возвращаясь к некоторым по нескольку раз и сбивчиво выражая друг другу свои восторги.

Хозяин духана заметил их интерес к рисункам, и, уже привыкший давать пояснения новым посетителям, подоспел к ним с ослепительной улыбкой под пышными усами:

– Садитесь, гости дорогие. Да пошлёт вам Бог всякого добра. Сейчас шашлыка принесём вам, только с мангала сняли. Зелень, цицмат, болоки, киндзу, вино хорошее подадим. Вы на этих дураков не обращайте внимания. Вкусная у нас пища, свежая – никогда не залеживается!

– Что это? – перебил его Кирилл, показывая головой на картины.

– Это? – переспросил духанщик. – Это царица Тамар, – сказал он, указав пальцем. – Но если вам это мешает, можно пересесть за другой стол.

– Нет-нет, – успокоил его Кирилл. – Наоборот…

– А это Шота Руставели, наш великий поэт, он «Витязя в тигровой шкуре» написал, – продолжал излагать духанщик. – А вот это, – он указывал пальцем на очередную картину, – это хозяин трактира в бурке и его двоюродный брат, оба стоят в беседке, обвитой виноградом, и хотят выпить водки…

– Кто автор этих работ? – спросил духанщика Мишель. – Все картины подписаны неким Пиросманашвили. Кто это?

– Да, это наш Никала-маляр, Никала Пиросмани. Вы что, молодые люди, его не знаете? Все его знают. Это он все тифлисские духаны разрисовал. Все в шутку называют его «графом» за то, что ходит степенный, в русском костюме. Мало говорит. Только рисует. Рисует и пьёт, и опять – рисует и пьёт… Полгода, наверное, будет, господа, как был он у меня. Пришёл совсем бледный, весь дрожал. «Ещё умрёт», – подумал я, – «надо покормить!». Лобио дал ему, харчо горячий. Он три ложки лобио съел, больше не стал. Выпить попросил. А взамен предложил нарисовать что угодно и сколько угодно. Поселил я его на заднем дворе. А что, я не жадный. Пусть себе живёт. Человек он усердный – работал с утра до ночи. Бывало часто, что и при свете лучины рисовал, так это дело любил!

– Как его найти? – не выдержал, спросил Зданевич. – Он нам очень нужен.

– Как вам сказать? Ходит себе по городу. Каким ветром его носит – никто не знает. Поищите в каком-нибудь из духанов.

– В Тифлисе сотни духанов, уважаемый…

– Начните с вокзала… найдёте его где-нибудь на левом берегу Куры: в Дидубе, Нахаловке, Авлабаре. У него и на Песках много друзей было. Вы сходите туда, вам скажут, где он и как… А, впрочем, зачем он вам, любезные, а?

– Мы хотели бы помочь ему…

– Как помочь? Чем? Деньгами? Нет-нет, деньги Никале не предлагайте. Были они у него когда-то, не дорожил он ими. Да он и не возьмёт у вас. Гордый он очень…

– У вас есть ещё его картины?

– Есть. Конечно есть. У меня наверху ещё его «животные» есть.

«Наверху», над питейным заведением, располагалось жилище духанщика. В нём молодые студенты, Кирилл и Мишель, увидели изображения ланей и оленя, но больше всего их внимание привлёк жираф, животное с человеческими глазами.

– Когда я увидел у него эту картину, – поведал им духанщик, – я очень удивился. Это существо пристально смотрело на меня и знало всё, что творится у меня на душе. Я спросил: «Хм, разве бывает такой зверь, Никала?».

А он ответил: «Ещё как бывает, Автандил-генацвале. Это жираф. Видишь, какая у него шея длинная?»

А я ему: «А как он сюда попал, этот странный зверь, этот… жираф?»

«Пришёл из другой страны», – ответил он мне. – «Оттуда, где нет корысти и хитрости. Где есть уважение друг к другу…»… Ну что, молодые люди, нравятся вам картины?

– Очень. Если вы уступите, я могу купить, – заявил Кирилл.

– Отчего же не продать? – почесал голову духанщик. – Могу и продать, если с оплатой не поскупитесь…

Молодые люди были поражены лаконичностью рисунка и лёгкостью письма, простотой и искренностью работ доселе неизвестного им художника, многие из которых были выполнены на простой клеёнке.

– Это какой же виртуозностью, какой смелостью нужно обладать, чтобы писать на клеёнке, таком неблагодарном материале? – удивлялся Кирилл.

– Бедность… – отвечал ему Мишель. – Это она сделала его виртуозом…

Стремительные мазки кисти на картинах выдавали руку мастера – умелую и твёрдую, хотя и демонстрировали отсутствие академических навыков. Друзья не сомневались в том, что перед ними художник большого дарования и редкой самобытности.

– Ты только представь, Мишель, что было бы, если бы самородку Пиросманашвили дали настоящее художественное образование? Он мог бы, вероятно, превзойти Эль Греко или Тициана и выразить другое, гораздо более сложное и величественное содержание… – восхищался Кирилл Зданевич.

Их энтузиазм крепчал день ото дня. Было решено, что они продолжат поиски картин Пиросмани, а также непременно отыщут его самого и познакомятся с ним. Они скупали всё, что им попадалось в духанах и винных подвалах на Мейдане, у вокзала, в Нахаловке, в Сабуртало, в Ортачала, даже несмотря на то, что владели небольшим личным заработком. Да и родители их были довольно бедны в то время. Однажды покупка двух картин посадила всю семью на хлеб и воду. Кроме того, приходилось пускать в ход всё своё красноречие, а подчас и хитрость, чтобы заставить какого-нибудь духанщика отказаться от вывески над своим заведением. Первое время те продавали вывески за гроши, но когда прошёл слух, что какие-то молодые художники скупают их якобы для заграницы, духанщики начинали набивать цену.

Очень скоро воодушевлённые молодые энтузиасты заставили газеты писать о художнике. Первая статья, написанная самим Зданевичем под заголовком «Художник-самородок», появилась в газете «Закавказская речь». Тогда же братья впервые и показали картины и вывески художника в Москве и Петербурге, где профессионалы сразу оценили и признали Пиросмани. Земля, как известно, слухами полнится. А люди творческие на одном месте топтаться не любят. Вот так слух о Пиросманашвили долетел до Парижа; и вот уже парижская газета, с подачи Ле Дантю, помещает о нём статью, в которой были следующие слова:

«…Оригинальный грузинский художник. Дитя народа… Бедняк-маляр… Не проходил никакой школы, а в то же время… Связь с грузинской фреской, древним орнаментом… Самобытен. Выработал собственную технику».

«…При очень большой наивности может поспорить с крупнейшими мастерами Европы. Темперамент национальный, гордый, переливающийся на солнце…»

«…Спиральная композиция в картине „Рыбак“, колорит её, приемы письма напоминают лучшие вещи Дерена и Матисса, о которых грузинский самоучка и не слыхивал…»

«Натюрморты Пиросмани – маленькие шедевры. Портреты людей из народа… Реалистичен, как Сезанн…»

Статья была переведена с французского и облетела весь город. Среди творческой богемы началась активная полемика. Многих из этой братии ведь и хлебом не корми – дай поговорить. Обычно над его картинами просто смеялись, причем и равнодушие, и издевательства шли из среды интеллигенции, даже от художников, от которых, казалось бы, этого менее всего следовало ожидать.

Одни поддерживали Пиросмани, видя в нём природный талант, другие же говорили, что ему просто повезло. Вот так примерно выглядела дискуссия в художественной среде:

– Кто сказал, что Пиросмани – «примитивист»? – спрашивал один. – Это придумали те, кто считает народ примитивным. Но народ не примитивен. Он мудр! А Пиросмани – плоть от плоти народной. Не «дитя народа», как пишут французы, а мудрец!

– Не обидно ли вам, господа хорошие, – с язвительной усмешкой вопрошал второй, – что французы не нашли у нас другого «мастера живописи», кроме этого вывесочного маляра? Разве его работы можно считать за картины, ведь они написаны на обычных клеёнках, и совсем непохожи на произведения, коими мы любуемся в музеях и на выставках. А эти – находятся в низших увеселительных заведениях. Сказали тоже, Матисс и Сезанн! Бред какой-то! У французов явно деградирует художественный вкус!

Ему вторил третий голос:

– Ха-ха, интересно, как же это перевели на французский язык слова «Да здравствует хеба солнаго человека»?

– Неучи! – искренне возмущался Зданевич, и делал это дерзко и без особых церемоний, как истинный футурист. – Шакалы, питающиеся падалью европейского рынка. Вы уверены, что искусство обитает в театрах, и превозносите художников, питающихся отбросами импрессионизма. Многие из вас, критики и профессора, молодые и старые, не стоят сантиметра его клеенок. Грузинский народный художник оценен Европой. Это вызывает у меня гордость. Гордость за наш талантливый народ!

Cпустя несколько месяцев после выхода статьи, здесь, в Тифлисе, Илья Зданевич устроил у себя на квартире в Кирпичном переулке первую выставку картин художника Пиросманашвили. По всем правилам он отпечатал приглашения для всего города, организовал статьи в газетах. Выставка была открыта с полудня до шестнадцати часов, но её успело увидеть около восьмидесяти человек. Пресса разразилась восторженными отзывами. О Нико писали как о выдающемся явлении грузинской культуры, а о его «Натюрморте» отзывались как о произведении, которое «сделало бы честь самому Сезанну». Всё это вызвало немалый шум. Теперь это событие точно не забудется, а десятки чудесных картин Пиросмани не пропадут! Потомки же будут славить его имя и вспоминать с благодарностью тех, кто спас его от забвения и сохранил для людей.