Текст книги "Легенда о Пиросмани"

* * *

Хромоногий Нукри и двенадцать его собратьев по садовому делу, все в холщовых фартуках, завидев платежеспособного заказчика, беспрекословно стали собирать в охапки все цветы, что были ими свезены сегодня на продажу, и грузить их на арбы: гордые розы всех оттенков крови, оранжерейные лилии, как символ доброты, садовые гвоздики, гиацинты, как хрустальные творения неземной красоты, камелии, астры, бегонии, пионы… Каких цветов тут только не было!

Поднялись шум и суета, мол, «какой-то чудак сегодня скупил на корню все цветы в Тифлисе! И все цветы, которые росли под Тифлисом, и все цветы, которые пришли в Тифлис на поездах из Батума…».

Недалеко от этого базарного характера действа торгует один кинто по имени Сико. В чёрном ахалухе, подпоясанный тяжёлым, сплошь из серебряных чеканных накладок с чернением поясным ремнем. Шаровары у него с напуском на мягкие полусапожки, из-под ахалуха на груди проглядывает яркая, красного цвета сорочка со стоячим воротником. С утра носит он съестное и зычно кричит: «Агурец, агурец, Александре молодец», «черешни, вишни испанцки», «яблок антоновцки», «перцик, перцик, априкос», «красавица памадор», «бадриджани, свежий луки, немецки слива!». Но сейчас, больше чем продать свой товар, торопится он разнести ошеломительную весть по всему городу:

– Клянусь, что земля всех садов в Тифлисе сейчас черна. – сообщает он каждому встречному и поперечному, громко жуя «ляблябо» – орехи с кишмишом. – Пусть цветы никогда не вырастут на моей могиле, если остался сейчас хоть один цветок в городе…

– А что? Что случилось, Сико? Почему так? – с любопытством спрашивает подошедший к нему другой кинто с фруктами, разложенными на подносе-«табахи», который он держит на голове. Затряслись от интереса у него на плечах весы с большими медными тарелками на цепях, которые носит он, как коромысло, держа в отдельном холщовом мешочке гири разных размеров.

– Да вот этот Нико все цветы в Тифлисе скупил… Мильон роз!

– Вах! Что я слышу? Какой Нико? Зачем? Почему? Для кого?

– Слушай, Сако, ты его знаешь. Этот Никала держит молочную лавку на Верийском спуске.

– Пиросман, что ли? – догадался тот наконец. – Ва-а-а! Говорят, он и так немного чокнутым был…

– Да-да, он самый, не от мира сего. Влюбился в какую-то артистку. Француженку.

– Как влюбился? Это шутка, что ли?

– Ну, шуры-муры, понимаешь, да? Вот этими ушами всё слышал – садовники шушукались. Говорили, лавку свою продал, на все деньги цветы купил. Совсем разум потерял. Вот что женщина с человеком делает!

– Вах-вах-вах! – покачал головой Сако. – Бедный Пиросман. Чувствую я, сгорит его сердце от этой любви…

– А ещё новость знаешь?

– Что за новость?

– Говорят, жених живёт у неё в Париже,

Он по моде очень-очень рыжи.

Она зовёт его Жаком,

Потому что ходит он пинджаком…

Ва-а-а!

Они переглянулись и оба шумно расхохотались. И смеялись бы долго, если бы вдруг один не посмотрел на другого и спросил с серьёзным выражением лица:

– Слушай, Сико, я тебя вчера почему весь день не видел на базаре? Где был? Что делал?

– Болел я…

– Вай ме, болел? Как болел? Чем?

– С разным девочкам гулял, сильно наслаждался, нехорош болезнь поймал – насморк назывался…

– Ва-а-а! А я кутил в дуканах. А потом нанял два фаэтона… Сел в передний…

– А второй для кого?

– А во втором ехал моя шапка! Он тоже человек!

– Ва-а-а!

– Кля-нусь чесный слова!

Сами же над собой они и смеялись, а мимо проходила незнакомая молодая женщина, которую юбочник Сако не мог пропустить мимо, чтобы не задеть:

– Ах, попалась, птичка – стой! Мадам-джан, пойдем в баню! Любую выбирай на твой вкус, красавица…

– Фу! Срамник! – покраснела та и поторопилась поскорее удалиться.

– Не хочешь – как хочешь. Ходи тогда грязный!

А когда женщина скрылась из виду, Сако добавил со смехом:

– Наверно, изъян у неё есть какой-нибудь. Потому не хочет. Стесняется мадам-джан.

Под ногами торговцев, покупателей и зевак сновали мальчишки-тулухчи с глиняными кувшинами, распевая: «Тунели вада, халодни вада, чисти вада!» Человек, утоливший жажду водой из тоннеля, видел приклеенную с наружной стороны дна стакана надпись «пил халодни вада – копейка платить нада!»…

Тем временем горы купленных цветов – в больших и маленьких корзинах – были уложены в нанятые повозки с впряженными в них лошадьми. А когда корзины закончились, цветы стали сваливать и без них, поверх самих плетёнок, перевязывая их тесьмой. Одна повозка, вторая, третья, четвёртая, пятая… они, доверху нагруженные срезанными и обрызганными водой дарами флоры, заскрипели и тронулись в путь с Мейдана – через Армянский базар – в сторону Головинского проспекта. Позади них шёл Нико, по лицу которого, не столько от яркого полуденного солнца, сколько от волнения, ручьями лился пот. И кружилась голова, пьянея и сводя с ума от приторно-сладкого благоухания цветов, над которыми, словно над цветущими лужайками, летали беззаботные стрекозы, шурша своими прозрачными крылышками, жужжали трудолюбивые пчёлы, стрекотали кузнечики, порхали легкомысленные бабочки…

Вереница повозок остановилась около гостиницы «Ориант». Носильщики, сопровождавшие груз, вполголоса переговариваясь, – нельзя в этом солидном заведении шуметь! – начали суетливо снимать охапки цветов восхитительной красоты и заносить их внутрь, поднимая на второй этаж с его элегантным интерьером, к дверям номера знаменитой актрисы. Ставили пахнущие ароматом корзины повсюду: к двери, вдоль длинного коридора, стали заставлять помпезную мраморную лестницу, запрудили ими парадный вход в гостиницу. Но неразгруженными оставались ещё три повозки. И тогда цветами стали усыпать сначала широкий тротуар, а потом уже и саму мостовую Головинского проспекта. Их запах заполнил всю округу, привлекая пытливых прохожих. Швейцар гостиницы многозначительно бросал зевакам, жадно наблюдавшим удивительное зрелище:

– Большой князь… Кто именно? Не велено сообщать! Проходите-проходите, господа хорошие, не толпитесь у входа! Это вам не цирк ведь! Помилуйте, не велено мне говорить!

Но люди не расходились, продолжая глазеть на непонятное зрелище. Шум, галдёж, громкие разговоры и возгласы удивлённых прохожих, поднимавших головы и пытавшихся разглядеть окна той загадочной счастливицы, кому предназначалось сие дорогущее преподношение, разбудили Маргариту. Она села на постели и вздохнула. Море запахов – ласковых и нежных, радостных и печальных – наполнили её комнату. Взволнованная, она быстро оделась, ещё ничего не понимая. Надела концертное платье, тяжелые серебряные браслеты, прибрала свои роскошные волосы и, выглянув в окно, ахнула. Oh mon Dieu!6969
  Oh mon Dieu! (франц. яз.) – О, Боже мой!


[Закрыть]

Отроду не видела она такого чуда! Всё было, как в сказке! Хотя и в сказках она о таком не читала. Сердце её замерло. Она догадалась, что этот праздник устроен для неё. Но кем? Кто этот таинственный незнакомец, бросивший к ЕЁ ногам миллион алых роз!

Счастливая улыбка родилась на её лице, губы смеялись, а на прелестных глазах навернулись слёзы умиления, которые она аккуратно смахнула кончиками своих тонких пальцев. Выглянула ещё раз в окно, под которым собралась чуть ли не половина Тифлиса с поднятыми вверх головами. Все смотрели на неё. И она – истинная артистка – начала рукоплескать публике.

– Марго! – услышала она за спиной громкий и страшно взволнованный голос сестры, ворвавшейся к ней в номер. – Ты видела это? Море цветов – видимо-невидимо! Как это понимать? Что за богач здесь чудит?

– Не знаю. Франсуаза, – она пожала плечами. – Сходи вниз, разузнай, s’il te plaît!

Через минуту сестра вернулась в номер. И не одна. За ней медленно вошли знакомый ей гостиничный портье, неплохо изъяснявшийся по-французски, и какой-то странный, худой и бледный, но очень прилично одетый мужчина, должно быть, коммерсант. Или, мерчант, как называют богатых торговцев у неё на родине.

– Bonjour! – вежливо поздоровалась актриса.

Мужчина в дорогом костюме ничего не ответил. Только снял шляпу, прижав её к груди, а затем пригладил свои поседевшие, но благоухающие модным парфюмом волосы, и застенчиво взялся рукой за стену, словно боялся упасть.

– Это он, – сказала Франсуаза по-французски. – Ты не помнишь его, Марго? Вчера он преподнёс тебе букет цветов. – она указала на красные розы, стоявшие в китайской вазе на полированном столике. – Тогда я приняла его за нарочного. А сегодня – вот! – всё, что ты видишь – дело его рук!

– Oh là là!7070
  Oh là là! (франц. яз.) – эти слова выражают удивление и восторг.


[Закрыть] – нечаянно вырвалось из уст артистки. Она, очаровательно улыбнувшись, протянула ему кисть для поцелуя. А он стоял, как поражённый молнией – наверное, его компаньон Димитри бы прав, когда называл его так! Сейчас он впервые услышал, как этот прелестный голос, такой знакомый, обращается к нему, впервые увидел, как идол, которому он поклонялся, сходит с пьедестала и хотя мгновение, но живёт и улыбается лишь ему одному. Он, художник, заметил, как луч утреннего солнца меняет черты знакомого лица, сделав мадемуазель Маргариту ещё прелестнее, чем при свете рампы на сцене! Не сразу он сообразил – ему шепнул портье, – что к протянутой руке в таких случаях положено прикоснуться губами. Что он и сделал, ощутив в этот миг, что кожа её нежной ручки обожгла его пламенем.

– Quel est son nom?!7171
  Quel est son nom? (франц. яз.) – означает «Как его зовут?»


[Закрыть] – полюбопытствовала актриса с неподдельным интересом.

– Николя. – сухо сообщила Франсуаза.

– Merci, monsieur. – выговорила она, ласково смотря ему в глаза. – Merci beaucoup, Nicolas! Но… но затчем столько тсветки? Мой голова будет ломатса от боль. И вы тратить много деньги… очень много…

Он молчал. Только тихо смотрел на её ангельское лицо, чуть дыша.

– Он не есть князь, Марго. И даже не мерчант! – хладнокровно вставила Франсуаза на своём языке. – Простой мелкий лавочник. Ничего не имеет за душой. Странноватый чудак из Тифлиса. Попрощайся уже с ним. С минуты на минуту подъедет экипаж. Саквояжи я уже упаковала. Ты готова?

ОНА ВСЁ ПОНЯЛА!

Он полюбил её, заезжую артистку с берегов Сены. Капризную, избалованную примадонну маленького театрика. Влюбился так, как безусый юнец может влюбиться в девушку – с первого взгляда. И, сам веря в сказку, подарил её ей, искренне теша себя надеждой на ответное чувство, рассчитывая, что и она, Маргарита, покажет ему силу своей большой, необъятной любви.

Но, пардон! Позвольте! Ведь она совсем не знает этого человека. И поэтому не может ответить на его чувства взаимностью, а только… только жалеет этого мечтательного романтика и идеалиста. Ему бы, с его сентиментальной душой, не лавочником быть, а поэтом или художником…

Санта Мария! Неужели она, сама того не желая, разбила его сердце и сделала несчастным? Тогда ей надо покаяться! Хотя в чём состоит её вина перед ним? В чём ей каяться и укорять себя? За что терзаться муками совести? Она вздохнула и вспомнила:

«C’est la vie!» – «Такова жизнь!» – так любила поговаривать её бедная матушка, когда ничего нельзя было изменить и оставалось принимать жизнь такой, какая она есть.

На башне городской думы часы пробили двенадцать раз. Полдень. Послышался приближающийся стук колёс. Высокий экипаж, запряжённый парой лошадей, подкатил к парадному входу гостиницы и замер в ожидании пассажиров. Кучер спрыгнул с подножки на тротуар, учтиво приподнял фуражку и распахнул дверцу.

Пора!

Слуги стали выносить вещи и грузить сзади, в отделение для багажа – два приличных, затянутых ремнями, дорожных саквояжа, туго набитых чем-то. И большой деревянный сундук, который грузчики несли за ручки с двух сторон.

Маргарита, опираясь рукой на согнутую в локте руку Нико, стала спускаться по лестнице вслед за вещами. Их сопровождала бесстрастная Франсуаза, а за ними следовал портье. Он нёс в руке корзину с удивительно нежными алыми розами. Всего лишь одну корзину! Потому что увезти с собой целое море цветов не под силу никому, даже всесильному чародею!

Казалось, что-то необъяснимое удерживало Маргариту. Она не желала торопиться, не хотела отрывать от Нико своей руки. А чем он, герой её сегодняшнего романа, отличается от кудесника? Ровным счётом ничем. И достоин большего, чем просто быть взятым под руку! И она, слегка приподнявшись на цыпочки, вдруг чмокнула его в щеку. Жар красным пятном растёкся по его лицу…

Франсуаза, увидев эту картину, решила проявить твёрдость и подтолкнула сестру к дверце, сказав вполголоса на французском:

– Довольно, Марго! Устраивайся поудобнее! Мы отправляемся!

Та, вздохнув, решительно ступила на лесенку под свод экипажа.

– Adieu, mon ami!7272
  Adieu, mon ami. (франц. яз.) – означает «Прощайте, мой друг»


[Закрыть] – не сказала, а почти крикнула она ему на прощание, а потом стала громко произносить какие-то фразы, которые тут же были переведены на грузинский язык услужливым портье, предвидевшим, что странный, но состоятельный господин осчастливит его щедрыми чаевыми:

– Мадемуазель говорит: «Николя, примите мою благодарность… Я тронута безмерно. И, поверьте мне, сохраню о вас самые лучшие, самые приятные воспоминания… Может быть, mon ami, если будет воля провидения, мы когда-нибудь увидимся»…

Маргарита, говоря о провидении, показала указательным пальцем вверх, имея в виду, что великая и необъяснимая сила судьбы выше всего земного, и обитает она где-то высоко над головой, в синем небе.

Дверца экипажа захлопнулась за женщинами.

Bon voyage!

Почти тотчас раздался стук в переднюю стенку кузова, который дал кучеру знать, что пора трогать. Подобно эху от пистолетного выстрела щёлкнул его кнут и экипаж затрясся по мостовой, подпрыгивая по булыжнику идеально прямого, совершенно европейского проспекта.

Нико не отводил глаз от быстро удалявшейся от него Маргариты. И не мог не заметить, как она дрожащей рукой посылает ему прощальный жест из окна. Сердце его колотилось, а по растерянному лицу потекли горькие слёзы. Он их вытер рукавом пиджака, а они опять потекли и застилали глаза. Он пристально всматривался в маленькую точку исчезающего экипажа, точно хотел сорвать её с горизонта. И не мог, не хотел поверить, что его «ангела» больше нет рядом.

Как во сне вернулся он в гостиницу и, старательно переступая через рассыпанные повсюду цветы, поднялся на второй этаж, прошествовал по коридору и вошёл в знакомый номер. Никого! Окна закрыты наглухо, шторы задвинуты, по комнате разбросаны этикетки от шампанского, визитные карточки поклонников и обрывки некогда нарядных афиш. И больше никого и ничего, кроме фимиама знакомых духов, смешанного с запахом женщины, которую он так нежно полюбил.

Он подошёл к широкой неубранной постели, бережно и с глубоким благоговением взял в руки подушку и прижал её к себе, блаженно закрыв глаза и поглубже вдыхая еле уловимый аромат дорогих благовоний.

Уехала!

Покинула его навсегда!

Опустошила его душу и похитила его сердце!

Он сам не свой спустился вниз. Дул ветер. Ветер разлуки. Закончилась волшебная сказка. Но какой в ней толк, если золото в итоге превратилось в черепки, Красавица уехала на край земли, где говорят на непонятном ему языке, а он – Чудовище – остался один? Недобрая вышла сказка, печальная, без весёлого пира, без счастливой свадьбы! А может всё это лишь сон? Он всё ещё не верил, что это произошло на самом деле.

Но НЕТ! Это не сон. Это было наяву!

Свидетельством тому была площадь перед гостиницей, затопленная морем цветов и солёных слёз.

Цветы… цветы надежды… цветы жизни… цветы любви…

Ещё сегодня утром он был уверен, что они приносят счастье. Увлечённо вдохнув благоухание их прелестных лепестков, он потерял голову и сохранил очарование их навязчивого запаха. А теперь… теперь лицо его омрачено боязнью, а душа, она охвачена вихрем, поднимающимся из тех туманных бездн мысли, где вулкан гордости тлеет под пеплом бессилия и неудач.

– Всё правильно! – рассуждал он, силясь найти оправдание своей не сложившейся судьбе. – Я ей неровня. Она – звезда, знаменитость и Красавица. А я – я обыкновенный лавочник. Хотя… уже даже и не лавочник, потому что нет больше лавки. Нищий! Ни кола ни двора! И будущее покрыто мрачной пеленой.

Мысли… мысли… они не давали ему покоя. И если бы рядом с ним в этот непростой для него период жизни оказался человек образованный, уж он то бы смог раскрыть ему глаза на очевидное. Он бы сказал ему, что для таких мечтательных натур, как Нико Пиросмани, нет ничего опаснее, чем любовь к актрисе, ведь она непременно сопровождается безумством и дурным сном. Что всё существование такого как он романтика сосредоточивается на одной – несбыточной – цели, и пока он стремится к ней, он счастлив – но стоит ему протянуть руку, чтобы коснуться идола, как грёзы рассеиваются. И цель растворяется в призрачном свете рампы…

Он тихо побрёл по Тифлису.

Спускался к воде, видел, как мели в середине реки отшибают Куру к берегам, с её тенистыми зелёными садами. Здесь летом бывает прохладно до холода…

Заглянул в ботанический сад, где смотрел на водопад под мостом, на весеннюю сосновую рощу…

Стал взбираться на Святую гору, где, подняв купола, стоит церковь с целебным источником. Мимо неё, медленно, как дворник с вязанкой дров по чёрной лестнице, полз на самую верхушку горы маленький вагончик фуникулера.

Забытый всеми, без роду и племени, он уныло повернул вспять, в Сололаки. Здесь, в подвалах, входы в духаны. Оттуда слышна негромкая песня. Он спустился. Горело жёлтым светом электричество. За столами сидели нарядные люди, пели, произносили красноречивые тосты о сердце, о вечной дружбе, о любви… И пили из рога. Он попросил у буфетчика графинчик водки… в обмен на свою жилетку с лацканами. Следующий графин он выменял на ненужный ему атласный галстук – и в придачу отдал венскую булавку с головкой из жемчужины.

Сердце его больше не стучало. Оно сгорело от большой любви, той, что не сможет поместиться ни в этом духане, ни в переулке, ни во всём Тифлисе!

Шло время. Ветер продолжал дуть. И пошёл дождь. Горемыка слушал бесконечный плач дождя, смешанный с протяжной песней сазандари «Махинджи вар»7373
  Махинджи вар (груз. яз.) – в смысловом переводе означает «Как безобразен я»


[Закрыть], и с удивлением обнаружил, что грустная эта песня, похожая на стон, затянута зурной и дудуки специально для него, несчастного Нико Пиросмани:

 
Махинджи вар,
Маграм шентвис гавкаргдеби,
Генацвале…
Мхолод шэн эртс Генацвале…
 
 
Пусть ангелы поют,
Как безобразен я.
Всю боль возьму твою
Себе, душа моя.
 
 
Печальные глаза,
Любимых губ кармин.
Как птица в небесах
Ты над плечом моим.
 
 
Я безобразен, да,
Но тёплый свет прольют
Пускай мои уста
Теперь на грудь твою.
 
 
Тебя покинет грусть,
Усталость и тоска.
И для меня ты, пусть,
Как прежде далека.
 
 
И ангелы поют,
Как безобразен я…
Всю боль возьму твою
Себе, душа моя…
 

Почти весь Тифлис уже знал о том, что случилось с Пиросмани. Все были потрясены, жалели его, сошедшего с ума от той, что украла его сердце. Все, кроме двух бесшабашных кинто, которые, как обычно, дурачились, напевая под нос:

 
«Он чудак, она —шарман.
Не сложился их роман».
 

А один благородный карачохели с убелёнными сединой волосами, терпеливый и умный, знающий праведную жизнь и оттого почитаемый не только в Сололаки, но и во всём городе, подсел к нему. Они в бездонно глубоком молчании выпили вина. После чего тот сказал:

– Что уши повесил, Никала? Не горюй! Негоже тебе превращать печаль в ремесло… Накрой её чёрным сукном, пусть унесут её воды Куры!

Он был простым кузнецом со стопудовыми руками, но истинным поэтом в душе, как и все тифлисские карачохели. Поэтому и продолжил свое напутствие стихами, наполненными силой истины и духом благодати:

Кто богаче, кто бедней.

Кто страшней, кто красивей.

Друг Никала, не сердись,

Лучше Богу поклонись!

Ты здоров, Нико, одет,

И живёшь вдали от бед.

Остальное – это жизнь!

Что Бог дал – за то держись.

Знал, знал этот мудрый молотобоец, что только труд сделает из Нико настоящего Мастера, истинного художника.

– Святой Гиоргий тебе в помощь! – сказал он на прощание. – Верь в него!

* * *

…Нико не помнил, как оказался в тот вечер в Ортачальских садах. Как искал тот духан, в котором обитала его Иамзэ. Он не навещал её почти полмесяца. В последнюю их встречу он оставил ей два рубля – этих денег хватило бы ей на пропитание и по сей день, даже если бы она не заработала ни копейки…

Но куда же делся тот духан? Неужели он проглядел его в темноте, прошёл мимо?

Наконец, вот он – перед ним! Стоит – как стоял. А над самым входом – прибита картина, на которой он, Нико, изобразил «ортачальскую красавицу». Он с грустью осознал, что предприимчивый хозяин духана повесил её как вывеску. Теперь каждому понятно, что тут и девки имеются для любви или просто для компании, – «распивочно и на вынос».

Войдя, он огляделся по сторонам: духан был полон людей, все пьют, поют и веселятся. Но Иамзэ здесь нет. Он вышел во двор, обогнул ресторанчик с обратной стороны, где она, сдержанная и печальная, позировала ему в прошлый раз. Но двор тоже был пуст, только две бездомные худые собаки, трусливо поджав облезлые хвосты, смиренно дожидались объедков со стола после кутежа.

Нежданно в проёме задней двери показалась тонкая фигура женщины. Она принадлежала подруге Иамзэ, ещё молодой девушке Маро, которая, прижимая к груди тяжёлый доки с вином, обычно разносила его по столикам, наполняя чаши пьяных гостей, и, сжав губы, терпеливо сносила их непристойные прилипания. Он кликнул её, спросил, где найти Иамзэ. Та подошла, узнала его, и шёпотом поведала о том, что бедная её подруга заболела неизвестной хворью. Клиентов у неё уже совсем не было. Обслуживать гостей за столами ей не позволял хозяин, говорил: «чёрт, мол, знает, чем она больна?» Поначалу она, корчась от боли и согнувшись в три погибели, мыла грязную посуду, чтобы заработать на похлёбку. Потом слегла окончательно. А три дня назад уснула вечным сном, не проснувшись, как обычно, с криками горластых петухов на заднем дворе духана. В кармане у неё нашли два рубля, на то и схоронили в тот же день. Вернулись, выпили за упокой души по чаше вина, и каждый занялся своим делом. Где погребли? Где-то на Кукийском кладбище… Могилу её не ищи, всё равно не найдёшь! Нет там ни креста, ни камня, ни таблички какой!..

…Крепись, Никала!

Все знают, что лиха беда не ходит одна. Сама идёт – и другую ведёт…

…Где Ортачала – и где Кукия! Огромное расстояние! Но в кармане его нет ни гроша, чтобы нанять коляску. И он побрёл на Кукия пешком. Дошёл до обширного кладбища только глубокой ночью, нарвал здесь для Иамзэ фиалок с чужого захоронения, не забыв при этом попросить прощения у усопшего и пожелать ему Царствия Небесного. Стал искать свежую могилу при тусклом свете луны, споткнулся носком нового ботинка о мокрый камень и лихорадочно искал, за что бы ухватиться при падении. Упав, он сильно поранил колено о чью-то надгробную плиту, а пробираясь впотьмах, царапался о колючие ветки шиповника и острые металлические ограды.

Увы… дождь смыл все следы, беспощадно уничтожил все новые бугорки, сровнял их со старыми погребениями.

Лишь когда вдали замаячил рассвет он, промокший до нитки и оставленный всеми, упал в бессилии на сырую землю и обхватил руками свою несчастную голову. В ней зазвучали грустные нотки одной тоскливой песни, которую ему совсем недавно, всего полмесяца назад, тихо и нежно пропела девочка с воздушным шаром из увеселительных Ортачальских садов. Его Иамзэ.

 
Я могилу милой искал,
Сердце мне томила тоска.
Сердцу без любви нелегко.
Где же ты, моя Сулико?