Читать книгу "Война, мир и книги"

Борис Межуев

«Перестройка-2». Опыт повторения

М.: Весь Мир, 2013[10]10
  Рецензия опубликована в журнале «Историк» (№ 89, май 2022).


[Закрыть]

Книга российского политического философа и аналитика Бориса Межуева, вышедшая в 2013 г., посвящена перипетиям отечественной политики периода «инноваций и модернизации» 2008–2012 гг. По задумке либеральных политологов и экономистов, этот период должен был стать своеобразной «перестройкой № 2». Должен был – но не стал! Слишком хорошо выученным нашим обществом оказался урок первой перестройки, завершившейся «победой протестных сил и последующим крахом государства, обвалом экономики, явным ослаблением суверенитета страны и обнищанием значительной части населения». Такое фиаско сформировало у нас настоящий «исторический невроз», выражающийся в широко распространенных опасениях и «низов», и «верхов» насчет того, к чему может привести политическая модернизация и либерализация.

И наоборот, антипутинская оппозиция уроков перестройки не выучила: она не смогла толком объединиться, выдвинуть харизматического лидера, представить свои лозунги и требования в виде интересов большинства россиян. Даже по собственным декларациям участников движения «белоленточников» это было выступление «креативного класса», то есть меньшинства «лучших людей», страшно далеких от нужд и настроений общества в целом. А нравственной силы и статуса «образцового класса», которыми располагала советская интеллигенция, ее наследники – «приличные люди» нулевых годов – и подавно не имели. Таким образом, повторения перестройки не получилось. Тем интереснее разобраться, почему и как стала возможной та самая, первая перестройка 1985–1989 гг., которой и закончилось существование советского государства.

Провал перестройки, считает автор, не был предопределен, существовали и вполне жизнеспособные альтернативные пути. Вопреки повторяемой «прорабами перестройки» мантре «Иного не дано!» альтернатив было множество. Первая из них-путь Рыжкова – Лигачева, продолжающий линию Андропова: активизация борьбы с коррупцией, торговой мафией, чистка аппарата партии и силовых структур, кадровое обновление, ставка на модернизацию тяжелой промышленности. Альтернатива 2 – авторитарное рыночное реформаторство пиночетовского типа, этот путь проектировали «системные либералы», во времена перестройки находившиеся на вторых-третьих ролях и призванные к власти только Ельциным. Альтернатива 3-интеллигентская, олицетворяемая Раисой Горбачевой с ее Фондом культуры: вера в то, что социализм прекрасно может ужиться с «культурной автономией», свободой творчества и уважением к национальному наследию. Альтернатива 4 – молодежно-комсомольская, родом из 1960-х годов, со ставкой на «инициативу снизу», пафосным призывом к переменам и готовностью объединить все левые силы планеты вокруг горбачевского «нового мышления». Идеолог этой альтернативы – бывший «шелепинец», участник «прокитайского заговора» в советском руководстве эпохи раннего Брежнева, а затем ближайший горбачевский советник Александр Яковлев. Альтернатива 5, которую можно связать с именем Шеварднадзе, – это «ставка на новую разрядку с США и включение либерализировавшегося СССР в новый мировой порядок в качестве одного из двух главных его демиургов». Реальная перестройка оказалась ожесточенной борьбой этих альтернатив, каждая из которых имела корни в идейно-политических течениях советской истории – от ленинско-бухаринского НЭПа и до андроповской «реформы под надзором спецслужб». В итоге провалились все альтернативы, в хаосе их столкновений исчезло и само советское государство.

Срыв демократического эксперимента периода перестройки – свержение Горбачева в конце 1991 г., а затем расстрел из танков Белого дома в октябре 1993 г. – оставил стране в наследство проблему незавершенности перехода к современным формам политического управления. Вместо разделения властей и представительного парламента мы получили плебисцитарную модель, основанную на прямом взаимодействии лидера и народа, практически без посредников в виде политических институтов. При всей ее эффективности она описывается так: «У нас есть вождь, и он нам нравится; когда он нам перестанет нравиться, мы его постараемся свергнуть. Зачем нам демократия?» Подход вполне подростковый, тогда как демократия – это политическое состояние, характерное как для «нормальных, взрослых народов, которые вышли из состояния патриархальной детскости, когда человек готов покорно слушаться более высоких по статусу, так и романтической молодости, когда душа тянется к чему-то необычному и харизматическому». Политическая взрослость как отказ преклоняться перед чужой силой есть фундамент особого типа мировоззрения, которое автор называет русским викторианством. Такое мировоззрение вызревало внутри позднесоветской культуры, но не успело сложиться в сколько-нибудь целостный и распространенный комплекс идей.

Его нераспространенность и слабость в нашей стране Межуев связывает прежде всего с непроработанностью вопросов национального суверенитета: «демократия в Россию могла бы прийти только на волне национального самоопределения», то есть отказа от преклонения не только перед внутренним, но и внешним – иностранным – господином. Пренебрежение, недооценка национального чувства дорого стоила этому течению, предопределив его непопулярность. Неудача же русского викторианства означала, что «демократическую планку» в национальном развитии мы не взяли – и пока еще остаемся во власти «подростковых» политических неврозов. В нашем сознании демократия и государственная слабость тесно связаны. Эта ошибка – понятная, но от того не менее грубая. Ее корни автор прослеживает вплоть до 1960-1970-х годов, изучая как перипетии политической борьбы в позднесоветском руководстве, так и их отражение в отечественной литературе и кино. Эта связка неслучайна: автор вводит термин «культурное поколение», описывая советских интеллигентов в их взаимодействии с властью. Будучи в своей массе предельно аполитичными, они стремились почти исключительно к обретению духовной свободы-свободы смотреть «запрещенные» фильмы и читать «неправильные» книги, то есть пользоваться плодами «несоветской» культуры. Их идеалом была «Касталия» Гессе, территория духовной свободы. По их мнению, «социум должен был измениться в одночасье, ему следовало превратиться в независимый от всякой политики мир культуры и свободного творчества». И ровно такую свободу интеллигентам дал Горбачев: примерно к концу 1988 г. эта программа была выполнена! Но как только интеллектуальный класс получил то, что он хотел получить, он немедленно захотел большего – как в знаменитом фильме Сергея Соловьева «Асса», когда хрупкого и аполитичного интеллигента Бананана сменяет в качестве героя поколения брутальный «свой парень» Виктор Цой, требующий немедленных «перемен».

Политика быстро вытесняет культуру, а затем, всего через пару лет, наступает крах надежд, разочарование в перспективах жизни в своей стране. Происходит тотальная деполитизация интеллигенции под лозунгом «А чего хорошего стоит ждать в этой стране?». Следующим шагом станет «колоссальная коммерциализация культуры», а с ней – и полная утрата интеллигентами «прежнего, почти неоспоримого в брежневские годы духовного влияния». Какой контраст со временами «застоя», когда авторитарная власть позволяла интеллектуалам «непубличную, но широко известную в узких кругах полуоппозиционность»! В рамках «застоя» были возможны и религиозно-философские поиски Сергея Аверинцева, и «советское картезианство» Мераба Мамардашвили, и социологический семинар Юрия Левады, и тартуская семиотическая школа Юрия Лотмана, и публикация булгаковского «Мастера и Маргариты», и «Солярис» Тарковского. «Культурное поколение» вело диалог с властью на языке культуры, само не претендуя ни на какое политическое влияние и ограничиваясь поиском вечных смыслов в Царстве Духа. В результате, когда начались по-настоящему исторические перемены, оно оказалось к ним совершенно неподготовленным ни интеллектуально, ни психологически, ни организационно. Все мыслимые этими прекрасными людьми духовные высоты были взяты перестройкой очень быстро, а дальше началось что-то, к чему никто не был готов. У советских интеллектуалов не оказалось своей программы, и они стали просто ширмой, декорацией для чужих программ, не понимая их чуждость и губительность. Провал «культурного поколения» был предопределен, и столь же предопределенным оказалось духовное опустошение общества. Советская аполитичность, отказ интеллигенции 1960-1970-х годов от выработки собственной политической программы, заключает Межуев, стали важнейшим фактором поражения и краха и нашего «интеллектуального класса», и перестройки в целом.

Современность

Егор Гайдар, Анатолий Чубайс

Развилки новейшей истории России

М.: 0ГИ, 2011

В своей последней книге экс-премьер России Егор Гайдар в соавторстве со своим старым товарищем Анатолием Чубайсом обращается к теме исторических развилок. «Произошедшее в истории окаменевает. Историкам всегда хочется объяснить, что случившееся было закономерно», – пишут они. Однако люди, причастные к принятию тех решений, которые определяют историю, думают иначе. Все могло пойти по-другому! Существуют узловые моменты, когда делается выбор, определяющий путь страны на годы и даже десятилетия вперед. Авторы попытались это сделать применительно к отечественной истории XX-начала XXI века, в которой они насчитали не меньше десятка трудных «перекрестков». Конечно, интереснее всего их размышления относительно развилок 1980-2010-х годов, то есть того периода, к которому они как экономисты и политики имеют непосредственное отношение. Сама формулировка развилок-проблем и имеющихся вариантов их решения – показывает рамки анализа, которыми руководствовались и за которые не могли или не хотели выйти лидеры ельцинских реформ. Иными словами, в этих развилках интереснее всего те варианты, о каких авторы не пишут, почитая их нереалистичными или недопустимыми.

Первую важную развилку Гайдар и Чубайс датируют 1986 г., когда цены на нефть-основной продукт советского экспорта-упали за год вдвое. Нужно было как-то реагировать на резко изменившуюся внешнеэкономическую и финансовую ситуацию. Вариантов просматривалось четыре: резко повысить цены на продовольствие; резко сократить военные расходы и инвестиции; прекратить бартерные поставки нефти и нефтепродуктов Восточной Европе; брать кредиты на Западе и ждать повышения цен на нефть. Первые три пути означали жесткие конфликты – с народом или с элитой-либо отказ от завоеванной в результате Второй мировой войны империи. Был выбран наименее конфликтный, но и наиболее рискованный четвертый путь, которым СССР и шел до 1989 г. К этому моменту кредитоспособность СССР была исчерпана: Запад перестал давать кредиты, мировые цены на нефть не выросли, экономика страны оказалась на грани коллапса. Возникла новая развилка: запустить реальные экономические реформы, что означало либерализацию режима, или, напротив, затянуть пояса, а для этого-«закрутить гайки»? Последнее означало ужесточение режима, массовые репрессии, разрыв с Западом, в общем, отказ от курса на «перестройку и новое мышление». Сделать такой выбор Горбачеву было безумно сложно. Поэтому период 1989–1991 гг. прошел в метаниях и маневрах между двумя курсами.

Ни один из них в итоге не реализовался: не произошло ни настоящих реформ, ни «закручивания гаек». Не было реформ, но было много разговоров о реформах. Не было настоящего ужесточения, но были его неудачные и кратковременные попытки. И за три года предел прочности советской конструкции был превзойден, государство стало разваливаться на глазах. В СССР де-факто исчезла центральная власть. И вот новая развилка: расходиться по национальным квартирам или создавать новый Союз? Решение здесь принимал уже не Кремль, а руководители республик. «Элита всех бывших союзных республик уверенно выбрала независимость», – пишут авторы. Оставалось только оформить «цивилизованный развод», что и было сделано в Беловежской пуще. В этой ситуации главным стал вопрос о границах: пересматривать их или расходиться без пересмотра? На фоне войны в Югославии элиты республик посчитали, что «пересмотр границ-это путь к войне». И был сделан согласованный выбор: границы, сколь бы абсурдными они ни были, не пересматривать. Зато удалось избежать войны и расползания ядерного потенциала СССР по новым государствам – весь он при твердой поддержке США достался России.

Главная развилка конца 1991 г. для руководства РФ, однако, связана не с политикой, а с экономикой. Как обеспечить снабжение продовольствием крупных городов, включая столицы? Прежняя система, руководимая Госпланом и Госснабом, работать перестала. Колхозы больше не сдавали хлеб государству по низким ценам и за быстро дешевеющие деньги. Ситуация напоминала весну 1918 г., когда столицы остались без хлеба и пришлось отправлять рабочие продотряды для насильственного изъятия его у крестьян. Развилку авторы формулируют так: «отобрать у колхозов хлеб, сохранив государственные цены, или, напротив, либерализовать цены, сделав для колхозов продажу хлеба государству выгодной?» Первый вариант, вспоминают Гайдар и Чубайс, «всерьез даже не обсуждался» по причине отсутствия надежных войск и неясности того, кому будет подчиняться милиция в хлебопроизводящих районах. Был выбран второй – с полным пониманием его высокой цены – как более реалистичный. Такова подоплека знаменитого решения о либерализации цен, которое критики команды Гайдара приравнивают к «шоковой терапии».

Параллельно пришлось проходить другую развилку: с чего начать радикальные экономические реформы – с приватизации государственного имущества или с либерализации цен? Было решено начать с либерализации, так как это «решение политически тяжелое, нотехнически легко исполнимое». Приватизация же – «технически сложный процесс», требующий огромной подготовки. Обратная последовательность означала отсрочку либерализации цен «на два-три года, что было неприемлемо для продовольственного снабжения в стране». Приватизацию пришлось отложить, и она началась уже в условиях свободных цен. Что касается формата самой приватизации, то здесь главную развилку авторы формулируют так: «между массовой бесплатной приватизацией и приватизацией за деньги». Первую модель еще в 1987 г. предлагал экономист Виталий Найшуль, вторую отстаивали Гайдар и Чубайс. Однако, утверждают они, «уже весной 1992 г. стало понятно, что в тех конкретных исторических условиях применительно к крупной промышленности денежные схемы приватизации, пусть и более эффективные, не вписываются в политическое окно возможностей». Иными словами, у правительства не хватало сил, чтобы сделать приватизацию платной! Поэтому пришлось сделать ее бесплатной. Затем было много других сложных развилок, и каждую из них авторам, пока они руководили правительством, пришлось пройти. А после ухода из политики они были вынуждены защищать собственный выбор, представляя его как единственно верный, убеждая аудиторию, что все развилки были пройдены в правильном направлении! Очередной выстрел в затяжной войне за оценку ельцинских реформ и самих реформаторов – вот что такое эта книга.

Егор Гайдар

Дни поражений и побед

М.: Альпина Паблишер, 2014

Свои взгляды на причины и механизмы распада СССР Егор Гайдар изложил в известной работе «Гибель империи». Но есть взгляды ученого, а есть личный опыт высокопоставленного эксперта и политического руководителя. Его Гайдар получил в 1989–1994 гг., работая в окружении Михаила Горбачева и Бориса Ельцина. Имен – но этот опыт и лег в основу мемуаров, написанных в 1996 г. Они интересны тем, что показывают личностную сторону драматических событий нашей новейшей истории, позволяют прочувствовать важные, но ныне забытые нюансы тех переломных лет. Например, Гайдар рассказывает, как крупнейшая американская нефтяная компания «Шеврон» вела в 1991 г. переговоры с советским правительством относительно участия в разработке гигантского Тенгизского месторождения нефти в Казахстане. «В конце 1980-х годов Тенгиз считали козырной картой Советского Союза в борьбе за будущее», но правительство заключило соглашение о его передаче «Шеврону» на более чем странных условиях: СССР не получал практически ничего, а американская корпорация – практически все! При этом правительство непременно хотело получить положительный отзыв экспертов на это соглашение, ведь оно уже было обсуждено президентами СССР и США. Интересно, что Гайдар обвиняет в этом преступном плане не «Шеврон», а советских бонз!

Почему же? Да потому, что для него «любая западная корпорация-хищник. Иначе бы ее сразу растерзали другие корпорации. Однако она и не опереточный злодей. Просто обучена жизнью играть по жестким правилам бизнеса. И когда неожиданно на противоположной стороне стола переговоров вместо привычного партнера-хищника возникает нечто малокомпетентное, да еще имеющее личные интересы…» Плох не «Шеврон» – плохо деградировавшее советское правительство, не способное защитить интересы своей страны, коррумпированное и неадекватное стоящим перед ним задачам! И это не случайность, а отражение процесса прогрессирующего загнивания советской управленческой элиты, включая ее лидера Горбачева. По мнению Гайдара, сила последнего генсека КПСС была в «умении формировать и направлять консенсус, предлагать нестандартные решения, которые были внове для собравшихся и вместе с тем как бы вытекали… из их же воли». Как результат-принимались в основном «приглаженные решения, в то время как ситуация в стране требовала мер решительных и однозначных». Слишком долго Горбачев верил, что «в экономике приняты важные, прогрессивные решения и что, несмотря на отдельные трудности, дела скоро пойдут на лад». Только летом 1988 г. под влиянием неожиданно злых и жестких вопросов советских людей он начал задумываться о том, что что-то идет не так. Но серьезных корректив в свой курс и стиль так и не внес.

Мелкие изменения вносились, но «они никак не соответствовали масштабам надвигающегося кризиса». Позднее, «столкнувшись с мощными неуправляемыми процессами, Горбачев растерялся». Его «центристский» курс, очевидно, провалился, но решительно сменить его он был не готов. Поэтому его стало просто мотать из стороны в сторону, и вскоре ему уже не верил никто. Его погубила главная слабость – «неспособность принимать необходимые, хотя и рискованные, решения и последовательно проводить их в жизнь». Как на этом фоне выглядел Борис Ельцин? Уже в 1987 г., вспоминает Гайдар, «были хорошо видны сила и политический потенциал, умение ухватить проблемы, которые действительно волнуют людей. И полная неясность в том, куда этот политический потенциал будет направлен». Через некоторое время автор начинает понимать: «Ельцин готов использовать против одряхлевшего социалистического режима его собственное… оружие-энергичный социальный популизм… Призыв все отнять и поделить, который в свое время в полной мере использовали большевики в борьбе за власть, оказался на этот раз обращенным против них самих». И это принесло успех! Однако успех иногда бывает горьким. И вот в августе 1991 г., после провала путча ГКЧП, «Ельцин оказался как бы тем витязем, который, как в сказке, сокрушил супостата, ворвался в заколдованный замок, но вместо страдающей прекрасной принцессы увидел мрак, запустение, горы мусора». Популизм как стратегия перестал действовать ровно в тот момент, когда нужно было брать ответственность за страну и принимать тяжелые и непопулярные решения. Вот какую «принцессу» нашел Ельцин…

Осенью 1991 г., отмечает Гайдар, «страна катится в пропасть просто потому, что все перебрасывают, словно картофелину с руки на руку, ответственность за непопулярные и конфликтные решения». Но время на раздумья кончается, надо действовать – или самому отказываться от власти. Ельцин выбрал первое, и Гайдар «навсегда сохранил к нему уважение за решимость, проявленную им в предельно трудной ситуации… Тогда он сделал то, на что так и не решился Горбачев». Самое сильное качество Ельцина как политика – «способность интуитивно чувствовать общественное настроение, учитывать его перед принятием самых ответственных решений… В принципиальных вопросах он гораздо больше доверяет политическому инстинкту, чем советникам. Иногда при этом принимает абсолютно правильное решение, но иногда и серьезно ошибается. Тут, как правило, виной настроение, которое довольно часто меняется и подводит его». Меняется не только настроение, но и физическая форма: «Ельцин может быть очень решительным, собранным, но когда кажется, что задача решена, противник повержен – способен вдруг впадать в длительные периоды пассивности и депрессии». Он умел слушать людей, но дорого платил за это: «тот, кто вошел к нему в доверие и умеет убеждать, имеет возможность и злоупотреблять этим доверием, такое случалось не раз». Ну, и «широкая русская душа Бориса Ельцина – не всегда на пользу государственным делам».

Следующим переломным моментом в политической трансформации Ельцина автор считает события октября 1993 г. Расстреляв из танков Верховный Совет, он превратился из «первого среди равных» в полновластного хозяина страны. «Из киселеобразного двоевластия мы угодили де-факто в авторитарный режим». Это сразу же «почувствовалось по поведению окружающих его людей, по тому, как с ним общаются лидеры московской и региональных элит, главы государств СНГ… В это время и возникают покоробившие многих барские нотки». По лидеру ориентируются, и вот уже к правительству возвращается «знакомая по прежним годам помпезность, монументальность… Период, когда скромность правительства считалась нормой, отошел в прошлое». Вместо советских «волг» министры разъезжают в роскошных «мерседесах». В фавор у Ельцина входят силовики и охранники, чье влияние стремительно растет. Президент даже отказывается прийти на предвыборный съезд гайдаровской партии «Выбор России» незадолго перед первыми выборами в Государственную думу-теперь он ощущает себя не столько лидером-демократом, сколько «отцом нации». Последовавший вскоре провал «Выбора» закрыл окно возможностей для того, чтобы «радикально ускорить преобразования в России по всем направлениям, причем не свертывая демократических свобод и гарантий». Роман с демократами для Ельцина закончился. Он вступал на дорогу, закономерно приведшую его всего через год к первой чеченской войне и катастрофическому падению рейтинга…

Андрей Колесников, Борис Минаев

Егор Гайдар

М.: Молодая гвардия, 2021

Вышедшая в знаменитой серии «Жизнь замечательных людей» биография – по сути, первый опыт развернутого жизнеописания Егора Гайдара. Книга носит откровенно апологетический характер, что, вероятно, является врожденным недостатком практически всей серии «ЖЗЛ». Она добавляет совсем немного по-настоящему новых материалов к изучаемой теме, но все-таки представляет некоторый интерес-хотя бы тем, что предлагает свои версии ответов на целый ряд острых вопросов, которые наше общество обращает к первому премьеру постсоветской России. Начнем с вопроса о том, как вообще в среде советской околономенклатурной интеллигенции мог появиться будущий главный архитектор «лихих девяностых».

Да русский ли он вообще?! Биографы напоминают, что Егор происходит из семей маститых литераторов раннесоветской поры-Аркадия Гайдара и Павла Бажова, а затем известного позднесоветского военного журналиста Тимура Гайдара. Все они многое знали о советской системе, активно с ней сотрудничали и работали на нее – но и много от нее претерпели. И Егор, воспитывавшийся в духе причастности к судьбе страны и ответственности за ее настоящее и будущее, с младых ногтей получил доступ к весьма закрытой информации о том, о чем не писали в газетах, но что по-настоящему происходило в стране и в мире. Поэтому он, рано начав задумываться о путях преображения страны, выбрал своей профессией экономику-как сферу, откуда с наибольшей вероятностью начнутся перемены.

К началу перестройки Егор уже вполне сформировался как идеолог глубокого реформирования СССР по западному образцу, в модном тогда неолиберальном ключе. По мнению авторов, не «разлагающее» западное влияние или подрывная работа его «агентов», а глубоко выстраданное желание найти способ модернизировать разваливавшуюся советскую систему заставило молодого Гайдара целенаправленно работать над подготовкой планов перевода отечественной экономики на рыночные рельсы. Именно поэтому он еще задолго до начала реформ тщательно изучал восточноевропейский – югославский, венгерский, польский – опыт рыночных преобразований. И здесь авторы рассказывают о целой сети полуподпольных кружков и обществ, действовавших в среде советской столичной интеллигенции на рубеже 1970-1980-х годов. Эти кружки включали самых разных людей и интересовались самыми разными темами, существуя на тонкой грани между «разрешенным» и «запрещенным» советской системой. Свой кружок появился и у Гайдара – именно в московско-петербургском неофициальном сообществе молодых экономистов он познакомился с будущими членами своего «правительства реформ» Чубайсом, Авеном, Уринсоном и др. Команда Гайдара не появилась в одночасье, а сложилась, как и общие для ее членов идеологические воззрения, в самые тяжелые и беспросветные годы брежневского увядания и последующей «гонки на лафетах». Кружковцы напряженно изучали западную экономическую литературу, дискутировали, искали рецепты реформ, способных спасти страну. В общем, в отличие от Горбачева – лидера перестройки, который содержательно оказался к ней совершенно не подготовлен, – Гайдар продуктивно использовал отведенное ему время и к моменту развала СССР уже имел не только законченную и в высшей степени практичную программу реформ, но и сыгранную команду единомышленников – возможно, единственную команду такого типа в это трагическое время.

«Шоковая терапия» – или, как ее называли острые языки, «шок без терапии», – главное, чем запомнился Гайдар российскому обществу, и главное, что ставят ему в укор разнообразные критики. Чрезмерная болезненность быстрых реформ, не сопровождавшихся адекватными компенсационными мероприятиями самым уязвимым группам населения и секторам экономики, надолго травмировала наше общество – и, по большому счету, закрыла первому премьеру Российской Федерации путь в отечественную политику. Колесников и Минаев вслед за самим Гайдаром утверждают, что «шоковая терапия» не была вопросом выбора – она вообще не имела альтернативы в обстоятельствах конца 1991 – начала 1992 г. Все другие варианты – например, первоначально приватизировать и демонополизировать экономику, а потом уже освобождать цены, чтобы избежать гиперинфляции и потери сбережений граждан, – к этому моменту, показывают они, стали невозможными даже технически. Во-первых, на них больше не было времени – страна оказалась перед реальной угрозой голода, так как ее золотовалютные резервы были исчерпаны дочиста, а колхозы перестали сдавать урожай государству, придерживая его у себя. Во-вторых, их просто некому было делать-Советское государство де-факто развалилось, а Российское тогда еще существовало преимущественно на бумаге. Таким образом, ни времени, ни денег, ни аппарата управления и принуждения в руках Гайдара и его команды, когда их наконец призвали на службу, не было. Реформы Гайдарa, иными словами, стали такими радикальными и либеральными не из-за какой-то исключительной кровожадности их творца, а просто потому, что никаких других реформ никто в таких обстоятельствах не мог осуществить никаким образом.

Развал СССР, Беловежские соглашения, подготовленные Гайдаром, – второе по тяжести обвинение в его адрес. Действительно, текст соглашений практически принадлежит его перу. Хотя, как следует из книги, он был подготовлен уже в самом Беловежье, где Гайдар оказался в составе российской делегации, но при этом не был ни инициатором встречи, ни ее идеологом. Более того, до самого конца 1990 г. он плотно работал не с российскими, а именно с союзными структурами. Бесчисленное количество раз он при Горбачеве участвовал в разработке программ реформирования советской экономики, – но никогда не был близок ни к Ельцину, ни к кому бы то ни было из его команды. Однако к осени 1991 г. союзные структуры окончательно утратили свою руководящую роль, а Горбачев стал президентом без государства. Власть стремительно перетекала к республикам, в случае с Россией – к Ельцину. Именно с ним Гайдар теперь связывал надежды на реализацию планов экономических реформ, которые он разрабатывал, но на которые так и не решился Горбачев. Но как вообще возможно проводить быстрые и болезненные реформы, не имея единого центра управления, а постоянно координируя и согласовывая все свои действия с руководителями десятка других республик? Именно невозможность такой координации и неотложность реформ, полагают Колесников и Минаев, и стали причиной участия Гайдара в роспуске СССР. Ему нужно было обеспечить условия для реализации своей экономической программы, и других вариантов сделать это в той ситуации он не видел. Вторым доводом «за» Беловежье стал совершенно реальный риск расползания советского ядерного оружия по многочисленным республикам. Этот вопрос нужно было решать срочно, иначе вместо реформ пришлось бы заниматься войной и новыми Чернобылями – на территории СССР вместо 15 независимых республик возникла бы не «Верхняя Вольта с ракетами», а настоящее «ядерное Сомали». Основы безопасного решения ядерной проблемы и были заложены Беловежскими соглашениями.

Правительство Гайдара просуществовало недолго-около года, и успело реализовать лишь небольшую часть программы реформ. Уже весной 1992 г. Ельцин разбавил его министрами – «красными директорами», а в декабре место премьера занял Виктор Черномырдин. Дальнейшая политическая деятельность не принесла Гайдару большой славы и успеха. Почему же настоящий спаситель страны от голода и гражданской войны – именно таким видят Гайдара его биографы, – вошел в историю как разрушитель, а не созидатель? Колесников и Минаев предлагают несколько интересных ответов. Во-первых, собственно правительством Гайдар никогда не руководил – им руководил Ельцин, а Гайдар занимался только экономикой. Политику в кабинете курировал Бурбулис, ключевые министры политического блока – Полторанин и Шахрай – действовали автономно, как и министры-силовики. Таким образом, политическое и информационное прикрытие реформ было абсолютно провалено. Во-вторых, сам Гайдар к моменту прихода в правительство не имел никакого политического опыта, а в его команде были только экономисты – ни социологов, ни культурологов, ни коммуникаторов там не было. Но если программа экономических реформ усилиями Гайдара была подготовлена задолго до 1991 г., то ничего сравнимого в области политической сделано не было! Где те политические исследователи и технологи, которые должны были выполнить свою часть работы в тиши кабинетов и лабораторий позднебрежневской поры, подготовив практическую программу построения демократического общества? Их нет, да с тех пор и не появилось… А Гайдар свою часть работы сделал, и сделал в условиях, когда все остальные от нее отказались. И как бы позже ни оценивались ее результаты – мы с вами живем в стране, которой без реформ Гайдара просто не было бы. А значит, как говорил небезызвестный бургомистр, «что-то героическое в этом есть».