Читать книгу "Жизнь и смех вольного философа Ландауна. Том 2. Ландаун навсегда! (Хохмоэпическая трилогия)"

Теплица

Результаты первого проверочного (пока скрытого) тестирования населения страны на человечность, ошеломили Мировлада Нитупа. Он, конечно, знал, что вверх стремятся обычно карьеристы и приспособленцы, но одно дело знать вообще, а другое – получить конкретные цифры. Оказалось, что в правительстве людей, склонных к человечности (то есть сначала думающих о Родине, а потом о себе), нашлось всего 3%. В некоторых министерствах, в частности в министерстве финансов, не нашлось даже проблесков человечности ни у одного сотрудника, ни у одного родственника сотрудника, ни у одного знакомого родственника сотрудника. И только одна-единственная собака знакомого родственника сотрудника проявляла истинно человеческие качества верности и готовности помочь ближнему.

Новости так потрясли, что захотелось с кем-нибудь поделиться. Президент по скайпу вызвал Гюльчетай, но она возилась в теплице с рассадой помидоров. Кот Барсик помогал ей рыхлить почву, и дело спорилось. Рассада оказалась чувствительней и взволнованно качалась, пытаясь привлечь внимание. Дошло и до Барсика, он всеми силами пытался показать – «возьми трубку», но Гюльчетай казалось, что он умывается. Наконец, самый отчаянный саженец сумел вырваться из рук и упасть, чтобы женщина прислушалась ко Вселенной. Гюльчетай опомнилась, поднесла саженец к губам, хотя это было совершенно излишне, и громко сказала:

– Слушаю, Мировлад Мировладович!

«Слушаю, Мировлад Мировладович!» – раздалось гулко в сознании Нитупа. От неожиданности он даже оглянулся, но никого не было.

«Алло!» – добавил голос и президент узнал Гюльчетай.

– Здорово! – обрадовался Нитуп. – У нас есть выделенный канал, недоступный для прослушки! А изображение можно включить?

«Я-то вас вижу! Мне помидоры помогают!»

«Да? А у меня кактус есть? Он справится?»

«Справится, у него же столько антенн-колючек. Только я в теплице, непричесанная, руки грязные!»

«Ну, Гюльчетай! Так хочется увидеть человеческое лицо, а не демонические рожи, маски биороботов и морды животных!»

«Ну, хорошо!» – и Гюльчетай появилась перед Нитупым, поправляя запястьем косынку.

«Замечательно! А вот что я хотел сказать. Меня потрясло то, что по результатам исследований среди народа так же мало людей, склонных к человечности, как и среди правительства – всего 2,8%».

«Старая мудрость – каждый народ достоин свого правительства!»

«Но распределение остальных типов строя психики различается. В народе 76% людей не преодолевших своего животного начала, то есть живущих ради еды и других удовольствий. А 13% – биороботы. В правительстве 22% демонических личностей и 63% биороботов».

«Самое интересное – в какой категории населения больше всего людей, склонных к человечности? На кого делать главную ставку в преобразовании общества? – спросила Гюльчетай. – Мужчины или женщины, предприниматели или наемные работники, славяне и тюрки, молодежь и пенсионеры. Где больше человеков?

«Ну, в выборке жриц у нас 100% человечности! – пошутил Нитуп. – И среди президентов страны тоже 100%. А если серьезно, то среди пенсионеров -10% людей, склонных к человечности. А среди воспитателей детских дошкольных учреждений – 15%. Прямо хоть сразу министрами ставь».

«Интересно. А с другой стороны – вполне ожидаемо. Ведь воспитатель по должности и по призванию принимает на себя заботу о младших, причем эта забота включает в себя и содействие их развитию. Это и есть человечность. А какие показатели среди предпринимателей?»

«Тоже больше, чем в среднем по населению – 7%, но среди них и представителей темной иерархии больше – из 30% демонического типа почти половина с той стороны».

«Да, с ними надо быть осторожнее! – задумалась Гюльчетай. – А среди представителей внесистемной оппозиции?»

«Тут вообще смех, – зашелестел бумагами Нитуп. – Их предводители сплошь (кроме Н.) имеют демонический строй типа психики, их интересуют не деньги, а власть. У Н. – не поверите – животный тип строя психики. Жратва и бабки – это все, что ему надо. Ему даже колхозную бригаду доверять нельзя, не то, что страну. А вот простые люди, которые выходили на Болотную площадь – среди них очень высока доля склонных к человечности, почти как у пенсионеров – 9%, и очень высока доля биороботов – 42%».

«Что написано солженицинским пером, то не вышибешь топором, – констатировала Гюльчетай. – Это как импринтинг у цыплят: что первое в жизни увидели – то и мама. Они услышали когда-то „Эхо Москвы“ – и теперь оно им совесть заменяет. А для сравнения – те, кто выходил в вашу поддержку?»

«О патриотических митингах. Среди лидеров – 15% склонных к человечности, как и среди воспитателей детских садов. Среди всех участников этот показатель такой же, как и у оппозиции – 9%».

«А сколько среди них биороботов?» – уточнила Гюльчетай.

«Меньше, чем в среде оппозиции – около 30%. Больше людей переходного типа – еще демоны, но с проблесками человечности – таких почти 20%».

«Мужчины или женщины более человечны?» – спросила жрица, принимаясь за новый ящик с рассадой.

«А ты за кого болеешь?» – улыбнулся Мировлад Мировладович, нагнетая интригу.

«Болею я за мужчин, тем более, что я теперь безмужняя, и мне очень надо, чтобы мужчины были человечнее, – вздохнула Гюльчетай. – Но думаю, что женщины все же больше наберут процентов, материнский инстинкт способствует самоотверженности».

«Мужа мы тебе найдем, – пообещал Нитуп таким тоном, словно у него на складах хранился стратегический запас мужей. – А по цифрам ты и права, и не права. Среди женщин почти втрое выше процент демонического типа с проблесками человеческого. То есть женщины массово стремятся к человечности. Но собственно человечности вдвое чаще достигают мужчины. О чем это говорит?»

«О деградации нашей культуры и системы образования. Человечность – это для нашего общества пока что новинка и диковинка, поэтому он и достигается чаще мужчинами, более склонными к дерзанию и эксперименту, чем женщины. А вообще человечность должна быть основой общества».

«Да, ты спрашивала о русских и татарах…»

«О славянах и тюрках», – поправила Гюльчетай.

«Так вот, у евреев самые высокие показатели зомбированности – до 60%. То есть в массе они выше других народов, у которых преобладающим типом психики остается животный, но евреи очень редко переходят к типу строя психики демон/особенный, и почти никогда – к человечности».

«Так на них действует их культура, основанная на ортодоксальном иудаизме. Какая может быть человечность и забота о ближнем, если ты принадлежишь к расе господ? Догадываюсь, что у моих соплеменников-тюрок коэффициент зомбированности также высок благодаря традиционному исламу, при котором верующие поклоняются не столько Богу, сколько молитвенному коврику».

«Ты права. Среди мусульманских народов количество носителей типа строя психики биоробот составляет 40%, что выше, чем у славян. У славян после многократной смены правящей идеологии – язычество, старообрядчество, никоновское христианство, коммунизм, либерализм – появился своего рода иммунитет к зомбированию. Они не задерживаются в этом типе строя психики, а либо скатываются в животность, либо проскакивают в демонизм, а некоторые и в человечность».

«Поэтому в России гражданская война получается такой зверской, но дает такой импульс творчеству масс», – заметила Гюльчетай.

«Такие вот данные на сегодня, – завершил экскурс в науку президент и спросил. – И что, основываясь на них, мы можем предпринять?»

«Для начала надо поднять все общество до уровня воспитателей детских садов – до 15% склонных к человечности».

«А что делать с правительством, аппаратом президента, думой, губернаторами? Это же рассадник демонизма».

«Думаю, нужно вводить институт комиссаров», – сказала Гюльчетай.

«Почему?»

«Нынешние управленцы незаменимы, в том смысле, что только они обладают хоть и убогими и отрывочными, но все же знаниями об управлении. Сделать их людьми не получится – во всяком случае, в исторически короткое время. Поэтому нужно, как в свое время большевикам, привлекать их к управлению, но рядом с каждым поставить комиссара, который, пусть и не специалист, и не разбирается в деталях, но сердцем за народ болеет, от народа не отрывается, осуществляет обратную связь. Любое важное решение принимается вдвоем – управленцем и комиссаром».

«Тандемный принцип. Интересно, – сказал Нитуп. – А кто будет назначать комиссаров? Народ? Как в древнем Риме народных трибунов?»

«Народ пока не может, мало в нем людей».

«Тогда кто? Оппозиция, женщины, воспитатели детских садов?»

«С воспитателями отличная идея! – улыбнулась Гюльчетай. – Но думаю, лучше будет, если комиссаров будет назначать создаваемое нами Сообщество людей, склонных к человечности, из числа своих участников».

Бригада

Арнольд Ландаун заступил в наряд дежурным по роте. После отбоя, когда стихла суета, он присел писать письмо домой, но вспомнил о медвежьем когте и достал его из кармана. Когда он взял коготь в руки, с ним случилось что-то вроде дежа вю, как будто он когда-то уже видел и проживал это. Его потянуло куда-то, перед глазами замелькали картины девственных лесов и гор, чьи-то лица, вот уже послышались голоса, появились запахи. Арнольд встряхнулся и уронил коготь на стол. Видение пропало. Удивленно рассматривал он часть медвежьего тела, наделенную странной способностью воздействовать на разум. А, может, и не в когте вовсе дела, а в нем самом? Он снова взял коготь, закрыл глаза и отдался потоку.

Он увидел себя маленьким, быстро-быстро перебирающим ножками по каменистой горной тропе, держась за мамину юбку. Впереди стремительными бесшумными шагами шли тетя Диана и отец с двумя кувшинами воды. Он был такой же и не такой как всегда. Без очков, с длинными светлыми волосами и гораздо выше, или это только казалось, потому что сам мальчик был маленьким.

Они вошли в пещеру, отец завалил ее ветками и сказал тихо:

– У водопада люди! Много и с оружием! Всем сидеть тихо, особенно тебе, Ярослав! Ты понял? Я схожу прослежу! Надо понять, кто такие!

– Я пойду с тобой! – поднялась Диана, уже державшая в руках свой лук.

– Ладно! – сказал отец и взял жезл, изготовленный Сварогом.

Ярослав знал силу этого жезла (когда-то отец за две минуты вырезал им в горе эту пещеру) и понял, что происходит, действительно, что-то серьезное. Отец и Диана ушли. Их не было долго. И Ярослав потянулся к матери, прильнул ухом к ее животу:

– Я поговорю с сестричкой?

– Поговори!

– А как ее зовут?

– Спроси сам!

– Она говорит, что ее зовут Андра. Разве есть такое имя?

– Теперь будет.

– А что оно означает?

– Человек. Женщина-человек.

Вошла Диана и повесила на стену лук:

– Все в порядке. Это наши. Род Сокола из поселенцев Орианы.

– Они останутся здесь?

– Они здесь перезимуют и пойдут дальше на юг.

– Как хорошо, что мы не одни на свете! – воскликнула Радмила.

Следующие дни были самыми необычными в жизни Ярослава. Он увидел детей! До этого в его жизни были только взрослые, хотя мама и рассказывала, что у него будет маленькая сестричка, но он представлял ее маленькой взрослой. Такой, как мама или тетя Диана. Дети оказались совсем не такими.

– Будешь играть с нами в прятки? – спросила его девочка чуть выше его ростом, которая была заводилой среди оравы мелюзги.

– Буду! – сказал Ярослав, не в силах оторвать глаз от девочки. – Я умею прятаться лучше мамы! – похвастался он впервые в жизни.

– Тебя как зовут? – спросила девочка.

– Ярослав.

– А меня Любава.

Он знал тут каждый камень и каждую щелку, и прятался замечательно. И хотя он был меньше Любавы, но удостоился ее похвалы и улыбки. И был счастлив.

Впрочем, игра длилась недолго. В долгом путешествии жизнь детей тоже была трудной, у них были свои обязанности – собирать хворост, ягоды и грибы, а тем, кто постарше – следить за животными и ловить рыбу. Это была целая огромная новая жизнь, которая захватила и понесла Ярослава.

– Дежурный по роте на выход! – прогремела команда дневального.

Командир бригады генерал-майор Петров появился в расположении роты внезапно, но дневальный не клевал носом и не пропустил появление высокого – а с уровня рядового солдата даже высоченного – начальства. Для дневального так и осталось загадкой, что делать генералу в 3 часа ночи в ротной казарме, когда подчиненных капитанов и майоров полно, не говоря уже об лейтенантах. Но додумать эту мысль солдат не успел потому, что пауза с выходом дежурного оставляла его один на один с краснеющим, как светофор, генералом и просто повергала в ужас.

– Ландаун по роте на выход! – дневальный попытался крикнуть громче, но голос сел, и в сочетании с мощным вдохом и суровым по уставу выражением лица, все действие выглядело так, как будто 152-миллиметровая гаубица вместо оглушительного грома разродилась детской хлопушкой.

– Отставить! – с досадой сказал генерал и прошел в канцелярию роты, где и обнаружил окаменевшего Ландауна. Как показало исследование, сержант не реагировал на воинские команды, отеческое журение, уговоры открыть глаза по-хорошему и на все прочие звуковые, световые и тактильные раздражители. Подоспели комбат и командир роты:

– Товарищ генерал-майор…

– Оставьте! Что тут у вас творится? И что это за коготь у него в руках? Вы что, на медведей охотитесь?

– Да какие у нас медведи? Тут же полигон, стрельбище!

– Вот и стреляют, раз стрельбище! – в сердцах сказал комбриг и добавил. – Так всегда с этими Ландаунами! Один год без приключений отслужить не могут!

– А вы разве Ландауна знаете? – удивился комбат.

– Не только я, вся страна знает. Да что страна! Рассылку [битая ссылка] Тартария.Ру получают и в Китае, и в Бразилии. А по сведениям разведки ГРУ ее читают и в стане нашего потенциального геополитического противника.

– В Америке, что ли?

– Не просто в Америке, а в Пентагоне, ЦРУ и Гарвардском университете.

– Обалдеть! – раздался молодой голос, и в дверном проеме под перекрестными взорами командного состава моментально исчезла голова дневального.

– Так что вы, майор, со своим батальоном уже гремите по всему Рунету! – закончил мысль комбриг. – Я, собственно, поэтому и зашел. И, как говорится, картина маслом.

– Да уж! – глубокомысленно сказал майор, которому явно не давали покоя лавры Кисы Воробьянинова.

– Представляю, что скажет мамаша Гюльчетай! – генерал снял фуражку и вытер платком пот со лба.

– А что она скажет? – тоже начал потеть комбат.

– Представляю, что скажет Мировлад Мировладович!

Прапорщик-фельдшер подоспел в самое время, чтобы дать нюхнуть нашатыря побледневшему ротному.

55° 47′ 26″ с. ш. 49° 06′ 51″ в. д.

Лариса приближалась к поместью Ландаунов, и с каждым шагом ею все больше овладевала неуверенность. Несмотря на все значительное и необычное, что произошло с ними за последние недели, она все еще не могла избавиться от чувства вины перед Гюльчетай, как будто это она самолично отправила Ландауна за тридевять времен. Лариса замедляла шаг, перед самой собой делая вид, что любуется просыпающейся природой. Почерневший снег лишь кое-где лежал проталинами, а на освободившихся местах бойко, как цветная оппозиция, зеленела прошлогодняя крапива, поднимал голову пырей и даже набухал, словно американская угроза Ирану, первый подснежник. Грачи, как бомбардировщики НАТО, разглядели в Ларисе подходящую наземную цель, но жрица не стала с ними дискутировать в манере Совета безопасности ООН, а решительным жестом ввела безполетную зону, о границу которой птицы чпокались и в недоумении удалялись.

У самого дома Ландаунов женщина совсем остановилась и стала внимательно вглядываться в небо, словно его никогда не видела. Не видела этих перистых облаков, крест-накрест брошенных высотных трейлов от самолетов, этой дрожащей пронзительной синевы. А может, это всего лишь набежавшая слеза смазала контуры мироздания?

Загудел сотовый и голос Гюльчетай вернул Ларису в реальность:

– Ну, ты где ходишь? Не появляешься, не звонишь! Я же волнуюсь!

– В самом деле, волнуешься? – у Ларисы словно камень с души упал.

– А как же! Ты же мне теперь самый близкий человек! – Гюльчетай, убедившись, что все в порядке, уже могла позволить себе подковырку.

– Да что со мной может случиться!

– Так уж ничего и не случилось?

– Если правду, то случилось!

Лариса шепотом (благо связь была прекрасная) пересказала подруге странное событие, произошедшее в ходе теледебатов.

Неприметный с виду доцент заштатного вуза, выбившийся в руководители такого же невзрачного фонда – что-то типа помощи бездомным собакам и геополитики – вдруг оказал ей неожиданно стойкое сопротивление, отбирая проценты и голоса телезрителей.

– Вы должны понимать, что зло, которое вы яростно отрицаете, так или иначе необходимо, – вещал доцент. – Да, зло – это паразитизм. Да, оно не приносит никакой пользы. На первый взгляд. Но ведь оно возникает не на пустом месте. Подобное притягивается подобным. И если зло приходит в мир, то оно притягивается тягой к паразитизму, обосновавшейся в душе человека. То, что вы называете Мировым злом, всего лишь ускоряет карму личности, возвращая ей зло, содеянное ей же. Зло помогает развиваться Добру, оно делает доброго, но неторопливого человека решительным и стремительным героем. Как говорили древние: Necessitas auctum intellectum! – «Необходимость обостряет разум!»

– Вы все ставите с ног на голову! – возражала Лариса. – То развитие, о котором вы говорите, совершенно не есть умножение Добра. Человек не созидает, не творит, не повышает свою квалификацию творца. Он, наоборот, отвлекается от творения. Это всего лишь типичный подход зла: скрыть от человека истинный выбор между Добром и злом, и навязать выбор иллюзорный, искусственный – между злом меньшим и злом большим. Поражая воображение огромностью зла, вы навязываете человеку выбор зла будто бы меньшего.

Но тонкую рефлексию Ларисы доцент слой за слоем покрывал яркими лозунгами:

– Да, это мы привнесли зло в души людей, но чтобы избавиться от него, вам не остается ничего, как позволить завершиться процессу болезни. Чтобы избавиться от личного зла должно прийти Мировое зло, чтобы люди увидели и осознали его гибельность и приобрели иммунитет к его обаянию. Которое вы, надеюсь, отрицать не станете. Все эти презираемые вами паразиты – баре, господа, аристократы – разве не они создатели самой утонченной культуры. Вспомните – рыцарство, благородство и верность, культ прекрасной дамы!

– Что может быть прекрасного в паразитизме? – упиралась Лариса, понимая, что по очкам проигрывает. – Самый яркий образ паразитизма – это глист!

– Это вы так говорите, потому что сами не принадлежите к этой культуре. А вам стоило бы в нее войти, увидеть изнутри. Тогда бы вы могли с большей ясностью донести до своей паствы все ее гнилостное содержание.

Лариса чувствовала, что дискуссия развивается как-то не так. И внезапно поняла, что ее открыто вербуют, да еще в прямом эфире.

– Если вы понимаете периодичность хода исторических процессов, – наседал доцент, – то, чтобы наступила эра Добра, должна дойти до вершины, до асбурда эпоха зла. Единственный способ ускорить приход Добра – присоединиться ко злу. Люди должны устать от зла. Чтобы их тошнило от самой мысли нажиться на ком-то, чувствовать себя выше других.

«Ну, ты же все поняла, – теперь голос доцента раздавался еще и внутри. – Да, это предложение. Мы тебе предлагаем власть, высочайшую власть. Мы тебя поставим над всеми, даже над нами самими. Зачем тебе эта выскочка Гюльчетай? Зачем эти простые, как две копейки, Ландауны? Пусть себе копаются в грязи, выращивают для тебя помидоры. У тебя другая судьба, великая судьба. Ты изменишь мир, приведешь его к свету. К гармонии света и тьмы, временного и вечного, материального и духовного, мужского и женского…»

«Возглавить вместо того, чтобы противостоять? Это гениально!» – ответила мысленно Лариса.

«Да, конечно!» – подтвердило зло.

– Гениально хитрый ход, чтобы сбить с пути! – вслух закончила женщина. – Смешать все в одну кучу, чтобы никто не разобрал. Но Добру нечего скрывать, ему нужна ясность. Зло пытается прикрываться, надевает маски, хочет казаться Добром. Вот каков на сегодня исторический процесс: зло пытается обмануть людей, надевая маску Добра. Нет никакого периодического процесса смены Добра и зла. Просто обман раскроется, придет свет, и не останется для вас места на нашей планете!

– Семечко посеяно! – хитро улыбнулся доцент. – Подождем всходов!

Продолжая рассказ, Лариса автоматически открыла дверь и шагнула внутрь. Гюльчетай стояла в коридоре, напряженно вслушиваясь в шепот телефона.

– Заходи! Я сейчас договорю! – кивнула она вошедшей и сказала в трубку. – И что, по-твоему, все это значит?

– Нас признали жрицами теперь и наши противники, – Лариса, снимая сапоги, прижала телефон к уху плечом. – И применили извечную тактику зла, описанную еще в «Новогодних приключениях Маши и Вити»: «Чтобы их сожрать, их надо разделить!»

– Чай будешь? Или что посущественней? – спросила Гюльчетай.

– Посущественней! – повернулась к ней Лариса, и обе опять прильнули к мобильникам.

– Плохо то, что они знают нас, знают, где мы живем, знают, чем занимаемся, а мы про них ничего не знаем, – сказала Гюльчетай.

– Да уж! А как узнать о них побольше? То ли согласиться их возглавить?

– Это было бы можно, если бы над нами был еще один уровень жречества, который бы не дал нам утонуть в объятиях зла, всегда мог остановить на краю.

– Может, ты будешь этим высшим уровнем? – спросила Лариса. – А я – твоим тайным агентом?

– Опасно это все.

– Я тебе не все еще рассказала! – прошептала Лариса. – Когда мы договорили с доцентом, в меня вошел голос.

– Как это вошел? – удивилась Гюльчетай.

– Просто вломился. Это было жутко и противно. Меня охватил такой страх. И мне показалось, что я уже боялась этим страхом. Когда-то давно.

– И что сказал голос?

– Голос сказал: «Ты вернешься ко мне!» – прошептала Лариса и голос ее дрогнул.

– Это ужасно!

– А, может, вы телефоны положите, если все равно в одной кухне стоите? – спросила появившаяся Матрена.

Женщины с удивлением уставились друг на друга.

– Устами младенца глаголет истина! – сказала, наконец, Гюльчетай.

А Лариса кивнула на девочку:

– Может, она будет высшим уровнем?