Читать книгу "Изюм из булки. Том 1"

Парный конферанс

В начале девяностых два российских главных редактора (одной крупно-либеральной газеты и одной жутковато-патриотической) отправились на совместные гастроли по городам США.

С диспутом.

На это продавались билеты – и хорошо продавались! Полные залы эмигрантов, истосковавшихся по русской политической жизни, становились свидетелями нешуточной идеологической битвы, до крика и сжатых кулаков, до полной гибели всерьез…

– Вы погубили Россию!

– Нет, это вы погубили Россию!

Хорошо представляю себе это шоу. Еще лучше представляю дальнейшее: аплодисменты, высвобождение из рук эмигрантов, желающих продолжить диспут на дому; получение гонораров от скуповатого антрепренера, придумавшего этот цирк-шапито и срубившего отличный куш…

Потом, в одной машине, бочком к бочку – на совместный ужин в каком-нибудь нехитром «бургер-квине». Вроде неплохо прошло, да? Отлично прошло! И в гостиницу, в соседние номера…

А наутро – снова в машину и, бочком к бочку, в соседний штат; там попить кофейку – и на сцену:

– Вы погубили Россию!

– Нет, это вы погубили Россию!..

Сегодня они оба – верные путинцы.

Как я попал

В январе 1993-го меня приняли в Союз писателей – при весьма поучительных обстоятельствах.

Примерно за год до того Григорий Горин обнаружил, что я не состою в писательском Союзе. Я пытался кокетничать, изображая вольного питомца муз, но был сурово осажен классиком.

– Не валяйте дурака, – сказал Горин, – Состаритесь – будете лечиться в поликлинике… И потом, я же дал вам рекомендацию!

Тут выяснилось самое интересное. Оказалось: в августе 1991-го, на следующий день после победы демократии, в ЦДЛ стихийно собрались «прогрессисты» – и назло побежденным ретроградам, одним голосованием, приняли в Союз писателей человек триста либеральной молодежи.

Я не подсуетился, но два классика сами вспомнили о моем существовании – и написали по рекомендации. Это были Григорий Горин – и Леонид Зорин, автор «Покровских ворот» и «Варшавской мелодии».

Ну, раз такое дело… В общем, пошел я в Московскую писательскую организацию и написал заявление. Мне сказали: позвонят.

Позвонили почти через год и вместо «здрасьте» довольно раздраженно поинтересовались: я корочку забирать собираюсь или как? И поехал я, питомец муз, за документом.

Приезжаю в учреждение, открываю искомую дверь. Внутри пусто, а в смежной комнатке сидит мужик в бороде и говорит по телефону.

– «Макаровы», – говорит мужик, – десять стволов, новые, в масле…

Я сверился с табличкой на двери: все верно, отдел прозы. В отделе поэзии небось гранатометы ремонтируют. Времена переходные, страна входит в рынок…

– Простите, – говорю, – мне сказали сюда…

– Она отошла, щас будет, – буркнул бородатый и махнул рукой: заходи. И как-то странно на меня посмотрел.

Я зашел, сел. Послушал через стенку разговор бородатого – все про какие-то стволы и амуницию… Тетка все не шла, и я начал помаленьку свирепеть.

Когда, минут через двадцать, она наконец появилась в кабинете, я уже закипал.

– Что это такое! Мы договаривались на одиннадцать!

Тетка опешила:

– Мы договаривались?

– Конечно! Я должен получить корочку.

– Какую корочку?

Я почувствовал, что начинаю дымиться.

– Члена Союза писателей, – раздельно произнес я.

– Как ваша фамилия?

Я сказал.

– Как?

Я повторил. Фамилия моя тетку явно озадачила.

– Мы вас принимали? – уточнила она.

– Да! – крикнул я.

Тетка хмыкнула удивленно и как-то даже озадаченно.

– Сейчас посмотрю.

И она начала рыться в картотеке. Ничего похожего на «Шендерович» там не нашлось.

– А мы вас точно принимали? – спросила она.

Я понял, что сейчас из меня, как из чайника, пойдет свист. Боясь совершить убийство по неосторожности, я обогнул тетку и ее стол, чтобы найти себя в картотеке – и убить ее уже с полным основанием. Но до картотеки мой взгляд не дошел, потому что зацепился за машинописный лист под стеклом, на столе.

Это был список членов правления: Белов, Бондарев, Проханов, Распутин… Весь комплект. Через пару секунд до меня дошло, что я уже полчаса скандалю в черносотенном логове, требуя своего приема в их жидоморские ряды.

Видимо, я все-таки ойкнул, потому что тетка, понизив голос, понимающе сказала:

– Вам, наверное, в другой Союз…

– Наверное, – шепотом ответил я.

– Так это дальше по коридору, – тихо произнесла моя собеседница, косясь в сторону смежной комнаты, откуда продолжали доноситься телефонные разговоры о ценах на огнестрельное оружие.

– Извините, – прошептал я и на цыпочках вышел из отдела этой прозы.

В альтернативном Союзе на меня коршуном набросилась альтернативная тетка: где, говорит, вас носит, мы договаривались на одиннадцать!

Вот дура. Я жизнью рисковал, а она о таких мелочах.

Достоевский и К°

На одной из демонстраций нашей т. наз. «патриотической» оппозиции я увидел замечательный лозунг – огромными буквами, черным по белому: «Жиды погубили Россию!».

И подпись: Ф. М. Достоевский.

Не знаю, писал ли это Федор Михайлович – чтобы такое родить, Достоевским быть необязательно.

Но, предположим, писал – и что?

А вот что: из всего Достоевского (30 томов) они выбрали и выучили наизусть именно эти три слова! Берусь проэкзаменовать весь этот ходячий скотопригоньевск – никто не отличит Алеши от Ивана… Но вот насчет жидов – это до них дошло! Один раскопал, принес в горсти братьям по крови, намалевали, пошли по Тверской с Достоевским на знамени!

Тут задумаешься.

Мир человека огромен; мир гения бесконечнен. Вопрос лишь в том, что из этого космоса мы отбираем для себя, для своей жизни.

Можно, конечно, взять от Достоевского именно антисемитизм. От Мусоргского – алкоголизм, от Тулуз-Лотрека – сифилис…

Вольному воля.

Занимательная топонимия

– Есть же Еврейская автономная область, – мечтательно рассуждал один образованный господин, – вот пускай евреи в ней и живут!

– Ага, – согласился собеседник, – а еще там недалеко есть остров Русский…

Лингвистические трудности

В перестроечное время советскому народу открылось много удивительных вещей. Среди прочего обнаружилось, что в Израиле, помимо одноименной военщины, имеется всевозможная жизнь. А в советские времена на этот счет было твердое указание, чтобы ничего, кроме военщины, в Израиле не было!

Отчетливо помню баскетбольный матч ЦСКА – «Маккаби», и лингвистические трудности, с отчаянием и героизмом преодолеваемые комментатором Ниной Ереминой.

Вместо простого русского слова «Рабинович» она говорила «десятый номер команды соперников». Словосочетания «израильские баскетболисты» избегала, как евреи – имени Бога! Говорила: «сегодняшние соперники армейцев»…

Несчастная комментаторша мучилась не по доброй воле, и установку партии надо признать тактически верной: пойдя по логической цепочке от баскетболистов, советские граждане могли дойти до опасной мысли, что в Израиле есть скрипачи, педагоги, женщины, дети…

Что там, короче, живут люди!

Этого допустить было нельзя, и Еремина старалась.

Лингвистические трудности-2

А в девяносто втором временно демократическая Россия установила с Израилем дипломатические отношения и даже, с некоторой опаской, начала дружить. И очень скоро в Тель-Авив полетела первая делегация российских журналистов.

Вместе с коллегами в логово вчерашнего врага отправился корреспондент «Красной звезды». Вечером, ничего не подозревая, он спустился в бар отеля, надев, как приличный человек, пиджак с галстуком.

Майора не предупредили, что в этой южной легкомысленной стране пиджаки с галстуками носят только миллионеры – или люди, которые хотят, чтобы их принимали за миллионеров.

Незнание «дресс-кода» дорого обошлось российскому офицеру. Со всего Тель-Авива в бар отеля сбежались проститутки и плотно обсели майора по периметру. Чтобы вы могли представить ужас военнослужащего предметнее, я обязан проинформировать вас о том, что проститутский контингент в Израиле в ту пору составляли преимущественно марокканки (Украина подтянулась чуть позже и выбросила Африку из профессии).

Майор сидел в баре, заброшенный в тыл врага, отрезанный от своих и обнаруженный противником. Он понимал, чего от него хотят, но не понимал, почему от него!

Женщины, ища ключи к сердцу и кошельку майора-миллионера, начали заговаривать с ним на всех известных им языках. Майор отбивался, выкрикивая «найн» и «нихт ферштейн».

– Итальяно? Спэниш? Тюркиш?

«Найн», и вся любовь!

И тогда отчаявшаяся профессионалка спросила напрямую:

– Where are you from?

– Раша, – не без мстительности в голосе ответил майор. Он понимал, что этого языка эти женщины знать не могут.

– О! Раша! – воскликнула немолодая марокканка и начала рыться в сумке. И достала оттуда большую залистанную тетрадь и, радостно приговаривая «раша, раша», стала ее мусолить, что-то ища.

И нашла. И, водя пальцем по транскрипции, прочла:

– Ми-лый, мы пое-дем с то-бой в Во-ро-неж!

Как попала на средиземноморский берег эта фраза, и отправился ли майор с марокканкой в сторону Воронежа, – история тактично умалчивает.

Breaking news…

Та самая Лена, которая в своей ленинградской молодости любила засорять раковины черной икрой (см. с. 194) – уже двадцать лет водит экскурсии по всему миру, начиная с Иерусалима.

Однажды ей привезли автобус с туристами из Липецка, и она повела их по христианским местам. Экскурсанты не были перегружены ни Лукой, ни Матфеем, но и на этом нехитром фоне выделялась чистотой души девушка Дуся. На каждом иерусалимском углу она охала и всплескивала руками, воспринимая столбовой сюжет как свежий триллер.

Дошли до Гефсиманского сада.

– Вот, – сказала Лена, – здесь арестовали Иисуса Христа…

Дуся от неожиданности даже вскрикнула:

– Как! Его арестовали?

Это называется: свежие новости из Иудеи…

Вертикаль власти

А вот история другой тургруппы. Новый русский, уцелевший в процессе взаимного отстрела девяностых, остепенился и привез в Иерусалим братков следующего поколения.

Типа культур-мультур.

Привез – и предупредил: если чего в экскурсии не поймете, спрашивайте у меня, я переведу…

Хотя экскурсия шла по-русски.

И вот у Стены Плача братки поинтересовались: а чего у этих – кружке́ на головах?

– Головной убор на ортодоксальном еврее, – пояснила Лена, – называется кипа и означает, что еврей признает над собой власть Господа.

Братки дружно повернули головы к старшому – за переводом. И старшой перевел блистательно:

– Типа ты не самый крутой, – объяснил он. – Есть круче тебя!

Вопросы на засыпку

– Скажите, это правда, что вы пишете справа налево?

– Да.

– А читаете?

Не туда пришли

На просьбу оказать материальную помощь конференции, посвященной еврейской Катастрофе, олигарх N. ответил, как отрезал:

– На Холокост у меня денег нет!

Разочарование

– Ну не знаю, не знаю… – призналась американка, выходя с экскурсии. – Я ожидала от Освенцима большего!

Традиции пивоварения

Мы ехали по автобану, вечер плавно переходил в ночь, пора было устраиваться на ночлег. И я, путешествующий на правах штурмана, увидел указатель на подходящий городок по ходу движения…

Всем был хорош городок, кроме названия.

Назывался он – Дахау.

Спасибо, не надо.

Проехав еще немного, остановились по соседству. Гостиниц не было – были (и за то спасибо) комнаты для постояльцев, в пивной, на втором этаже.

Утром мы спустились на завтрак.

На стене, в паре метров от распятого Христа, висела поясная фотография мордатого бюргера – надо понимать, предка нынешних хозяев пивной. Под портретом, на полке, красовались кубки за победы в пивных фестивалях – 1934, 1938, 1939 годов…

Хорошее пиво варили в паре километров от Дахау дедушки нынешних жителей города! Были первыми по профессии.

Внуки продолжают этим гордиться.

Контекст

Я стоял в мюнхенской Пинакотеке перед батальным полотном.

Сюжет картины, написанной в ХIХ веке, отсылал ко временам Тридцатилетней войны, и называлось все это – «Атака при Дахау»…

Увы. Что бы ни происходило в истории возле этого населенного пункта, – после сороковых годов прошлого века это уже не имеет значения. Дахау – это Дахау. Особенно если фамилия художника – Гесс.

Аналогичные чувства я испытал когда-то, прочитав в газете о достижениях советского автомобилестроения в Елабуге…

Общий знаменатель

Фотография: Нюрнбергский трибунал, скамья подсудимых. Военные преступники во главе с Герингом откровенно веселятся – улыбаются, переглядываются, прыскают в кулак, смеются в голос…

О Господи, – над чем?

А вот над чем. Речь в выступлении прокурора зашла о троянском коне, и советская переводчица забормотала: какая-то лошадь… причем тут лошадь? И скамья подсудимый зашлась смехом вместе с охранниками.

В этом есть некоторый ужас, если вдуматься. Чувство юмора – столь универсальное человеческое чувство, что заставляет тебя отнестись к любому, кто его проявил, именно как к человеку!

Даже если это убийца.

Нихт ферштеен

В немецком посольстве в Москве раздался звонок.

– Добрый день, – сказал старичковый голос в трубке. – Меня зовут Иван Сергеевич, у меня есть старые фотографии, может быть, они вас заинтересуют…

Сотрудники посольства не поняли: какие фотографии?

– Я работал на ваше государство… – застенчиво пояснил тихий Иван Сергеевич.

Сотрудники не поняли опять:

– Когда? Где?

– Я работал на ваше государство в сорок втором году, под Донецком…

Практичный полицай Иван Сергеевич хотел наладить небольшой бизнес, но чуток приотстал от исторических процессов.

Посольские потом отпаивали друг друга валерьянкой.

Ущемление прав

Для получения статуса беженца кандидат на заветную американскую «грин-карту» должен был доказать, что его ущемляли как еврея. Это был тот редкий случай, когда погром мог улучшить материальное положение.

И приходит на интервью в американское посольство немолодой человек с характерной выправкой. Сотрудник посольства смотрит на него, смотрит в его бумаги и интересуется:

– Ну вот, вы – полковник советской военной авиации, награждены медалями… Расскажите, как вас ущемляли по национальному признаку?

Летчик был готов к вопросу и пожаловался без раздумий:

– Когда в семьдесят третьем наша эскадрилья готовилась бомбить Тель-Авив, меня не взяли!

Без подробностей

– Вам тут целый день рассказывали всякие ужасы, – сказал глава семьи. – Так вот, у нас все было гораздо хуже!

Ошарашенный консульский работник без единого вопроса шлепнул всем четверым статус беженцев.

С подробностями

Уже в Штатах одного выходца из Прибалтики – сугубого блондина, вдруг пожелавшего запротоколировать свое еврейство, спросили ненароком: сколько в его городе было синагог?

– Две! – уверенно ответил беженец. – Одна православная, другая католическая.

Платная медицина

Доктор Кашпировский в эти годы много гастролировал по русскоязычному белу свету.

– Сначала, – вспоминал об этом антрепренер N., – я хотел сделать билеты по пятнадцать долларов, а потом подумал и сделал по тридцать пять. Лечиться так лечиться!

Силы природы

Знакомый рассказывал: выхожу, говорит, из подъезда, а во дворе стоит над машиной Алан Чумак. Капот открыт.

– Что случилось? – спрашиваю.

– Аккумулятор разрядился.

– Так зарядите! – говорю.

Не может.

Как вас теперь называть?

Я любовался родными просторами, стоя на носу теплохода «Федор Шаляпин», и взгляд мой случайно наткнулся на судовой колокол. На колоколе черным по медному было написано: «Климент Ворошилов».

«Если на клетке слона прочтешь надпись “буйвол”»…

На ближайшей стоянке версия подтвердилась: перед словом «Федор» на корме совершенно отчетливо читались следы букв, бывших здесь раньше: «Климе…»

Вскоре случай свел меня с главным механиком судна, и от него я узнал замечательную историю этого корабля.

В 1990 году, когда Санкт-Петербург еще был Ленинградом, но процесс уже пошел, в высоких кабинетах решено было «Ворошилова», от греха подальше, переименовать, и экипажу предложили поплавать под именем «Николай Карамзин».

Тут – целая интрига. Историк родом из Ульяновска (который, в свою очередь, долгое время был Симбирском), а ульяновский первый секретарь дружил с первым секретарем нижегородским (в ту пору горьковским).

Вы следите за логикой?

Корабль, приписанный к горьковскому пароходству, стал залогом партийной дружбы: нижегородский секретарь Горьковского обкома, чтобы сделать приятное коллеге, пообещал ему, что «Ворошилов» будет «Карамзиным». Так сказать: от нашего стола – вашему столу!

Однако в дело вмешалась перестройка: экипаж, которому имя Карамзина ничего не говорило, написал письмо чуть ли не в ЦК со своим рабочим условием – либо «Федор Шаляпин», либо вообще «Владимир Высоцкий»! В девяностом году начальство трудящихся побаивалось, но о Высоцком еще не могло быть и речи.

Так «Ворошилов» стал «Шаляпиным».

А чтобы ульяновскому руководству не было обидно, в «Карамзина» переименовали пароход «Советская Конституция». После такого имени экипажу было уже все равно, хоть Чаадаевым назови…

Знаки времени

В начале девяностых, на дне рождения моей шестилетней дочери, с именинницей чинно беседовали два ее кавалера – сын журналиста и сын бизнесмена.

– У тебя есть визитная карточка? – поинтересовался сын журналиста.

– Кредитная, – не переставая жевать, поправил сын бизнесмена.

Врасплох

«Авангарду, – сказано у Тургенева, – очень легко сделаться ариергардом… Все дело в перемене дирекции». Перемены в обратную сторону тоже иногда происходили довольно стремительно.

Петр Авен преподавал в тихом австрийском университете, в глубоком «ариергаде», когда получил приглашение войти в правительство Гайдара, министром внешнеэкономических связей!

Он прибыл на Смоленскую площадь, но внутрь его не пустил милиционер. Никаких подтверждающих бумаг не подоспело, а голословные утверждения гражданина с такой фамилией и внешностью о том, что он – российский министр, милиционера почему-то не убедили.

Авен звонил Гайдару, Гайдар – кому-то на Смоленскую площадь… Наконец коммутация состоялась, и Авена провели на новое рабочее место.

Пройдя приемную, он вошел в имперский кабинет. В перспективу уходил стол размерами с небольшую взлетную полосу. Авен прошел, сел в руководящее кресло, осмотрелся и уточнил у встречающих:

– Это я, что ли, Патоличев?

Окно в Европу

На дворе стоял 1992 год.

Россия стремительно входила в семью цивилизованных народов.

На смену советским сберкассам шел – Сбербанк! В показательное, только что евро-отремонтированное здание, на открытие нового отделения, наехали СМИ, в том числе итальянское телевидение!

Ждали первого клиента, и он появился.

Озираясь на телекамеры, немолодой мужчина прошел через зал к окошечку кассира-операциониста и поставил на полочку «дипломат». Достал из «дипломата» два черных, плотно набитых рублями носка и опорожнил их в кювету для дензнаков.

Итальянское телевидение было в восторге.

Процесс приватизации

Мелкий олигарх N. в порыве профессионального сладострастия рассказывал мне, как получил в личное пользование от государства большое химическое производство в области, которую тактично назовем Святогорской.

Следите за руками.

У N. имелось полтора миллиона долларов, а производство стоило двадцать с хвостиком. Но уж больно хотелось! И тогда он пошел в местный исполком к чиновнику, ведавшему приватизацией.

Фамилия чиновника была, допустим, Бублик.

– Бублик, – сказал ему будущий олигарх, – ты мне Родину продашь?

– Всю не продам, – ответил Бублик, – а Святогорскую область – продам.

И они договорились.

Бублик отсеивал конкурентов (типа, не в порядке бумаги) и сливал будущему олигарху информацию о том единственном перце, которого они решили допустить до аукциона (типа, честная конкуренция). Тот, тоже не лыком шитый, имел симметричные планы получить завод на халяву, т. е. за те несколько миллионов долларов, которые бог послал ему на закате строительства коммунизма.

За несколько дней до аукциона «перец»-конкурент узнал, что N. соскочил с торгов, потому что у него не хватает денег. (Об этом «перцу» под страшным секретом сообщил, разумеется, чиновник Бублик, завербованный противником.)

Полагая, что конкурента уже нет, «перец» пожадничал и заявил на аукцион всего миллион долларов, что было меньше полутора, имевшихся у N.

Теперь задача N. состояла в том, чтобы обеспечить внезапность и не попасться на глаза скупердяю-конкуренту раньше времени. Три дня и три ночи он рыскал по Москве и скупал резаную бумагу под названием «ваучер» – и скупил ее на все полтора миллиона.

Скупка завершилась поздно вечером, накануне дня аукциона, и теперь, до десяти утра, мешки с этой макулатурой надо было доставить на торги в Святогорскую мэрию. «Аэрофлот» помочь уже ничем не мог, и резаная бумага имела все шансы так и остаться резаной бумагой…

По счастью для будущего олигарха, в соседней квартире жил военный летчик, которому Родина по неосторожности доверила самолет.

Ночью, с пятью мешками ваучеров, они вылетели в Святогорск с подмосковного военного аэродрома. Стоило это – «штуку баксов». Полагаю, в случае необходимости, «штук» за пять, летчик организовал бы ракетный удар по Святогорской мэрии…

Но они успели – за полчаса до начала торгов.

Защитник неба получил обещанную стопку зеленых, Бублик – оговоренный «откат», а N. – государственное производство в личное пользование на халяву.

Производство это давно накрылось медным тазом, рабочие годами не получают зарплату, все активы выведены в теплые благословенные места, а N. входит в русский список «Форбс» и руководит местным еврейством.

Бублика вспоминает с нежностью.