Читать книгу "Изюм из булки. Том 1"

Музыка

А может, кто-то все-таки выжил.

В первую же ночь – это была ночь на воскресенье – со стороны залива раздалось глухое, но непрерывное «дум-дум-дум», как будто забивали сваи.

Источником звука был, несомненно, чей-то «кассетник», а «дум-дум-дум» было так называемое «музыка», под которое в наше время так называемое «отдыхают» так называемое «люди». Коттедж вздрагивал в предынфарктном ритме этой «музыки» – в буквальном смысле дрожали стены.

Я позвонил на рецепцию и попросил что-нибудь сделать с этим полуночным досугом, потому что в рекламе пансионата нам обещали домик в соснах возле залива, а не забивание свай в голову.

Милая женщина на рецепции сказала, что попробует помочь, но помочь не смогла. Перезвонив через какое-то время, она честно объяснила мне, что там, на берегу, в настоящее время – гуляют…

– Так позвоните в милицию! – предложил я.

– Так это милиция и гуляет, – просто ответила женщина.

Слуги народа

Янислав Левинзон, капитан популярнейшей в свое время одесской команды КВН, приехал в Москву и поселился в одноименной гостинице.

И вот, значит, едет он в лифте, а вместе с ним едут два мужика со значками на лацканах – избранники народа, депутаты Госдумы. Один избранник (видимо, бывший телезритель) внимательно смотрит в лицо Яну и наконец спрашивает:

– Простите, вы на утреннем заседании были?

А вы лицо Левинзона помните, да? Такой фракции нет.

Ян, честный человек, отвечает:

– Нет, я на утреннем заседании не был.

Депутат уточняет:

– А на вечернее – пойдете?

– Даже не подумаю, – говорит честный Левинзон.

Вдохновленный этим ответом, депутат поворачивается к коллеге:

– Вот я и говорю: нехрена нам там делать!

Переговорный процесс

В одном немаленьком московском банке, ориентированном на «нефтянку», шли серьезные переговоры. Высоких переговаривающихся сторон, желавших понадежнее припасть к федеральной «трубе», было пять:

– банкир-еврей твердой либеральной закваски (мне об этом впоследствии и рассказавший);

– русский вор в законе;

– чеченский полевой командир;

– генерал ФСБ и

– заместитель генерального прокурора Российской Федерации.

– И что? – поинтересовался я.

– Прекрасно договорились, – успокоил банкир.

Строка в смете

Другой российский бизнесмен, полной мерой вкусивший сладость дружбы с администрацией, сформулировал без лишних эмоций:

– Их «дружба» – часть себестоимости.

Дачный поселок

Заехал я как-то на дачу к приятелю молодости, адвокату. То есть это я по старинке думал, что у него дача, но, видать, не уследил за нравственной эволюцией этого господина…

Жил он в крепостном замке с видеонаблюдением по периметру, в окружении других таких же новорусских имений. Все эти охраняемые асьенды находились, разумеется, еще и за шлагбаумом с охраной.

А раньше тут обитали старые большевики… Впрочем, во времена большевиков ни шлагбаума, ни видеонаблюдения здесь не было. И доживали в этом поселке свои жизни – летом, в зеленом казенном домике – моя твердокаменная бабушка с дедушкой, недорепрессированным троцкистом…

Но времена изменились, изменились и дачники.

И вот адвокат выводит меня на опоясывающую балюстраду третьего этажа и начинает обзорную экскурсию.

– Видишь, – говорит, – домик? Это домик судьи.

Судя по размерам домика, судья был человеком принципиальным и мало не брал.

– А вот, – говорит адвокат, – домик прокурора. Тоже неосторожный человек.

– Почему?

– Надо было сначала уволиться, а потом строить такой домик. Вот, гляди сюда…

По соседству виднелся немаленький участок, плотно загруженный импортными стройматериалами.

– Это участочек следователя по особо важным делам. Он через год уволится, уйдет в бизнес и уже тогда начнет строительство.

Я не нашел связи…

– Вот и следствие не найдет связи, – объяснил адвокат. – Между домиком и предыдущим местом работы…

Тут я помаленьку начал понимать, куда попал. Но впереди было еще много открытий.

– Это дом главы местного РУБОПа, – продолжал экскурсию адвокат. – Рядом – дом местного авторитета.

Между домами, которые уместнее было бы назвать усадьбами, не наблюдалось даже забора. На общей лужайке красовалось барбекю. По вечерам, после рабочего дня, глава РУБОПа обсуждал с авторитетом ход его поимки…

– Теперь смотри.

Мы перешли по балюстраде на другую сторону дома.

– Видишь? – сказал адвокат. – Это дом генерала ракетных войск.

Генерал ракетных войск жил в крепком деревянном доме; во дворе, у аккуратной поленницы, стояла «Волга». Это было, безусловно, благополучие, но какое-то глубоко советское… Иллюстрируя разницу эпох, рядом высился новорусский дворец, чуть ли не с кариатидами!

Адвокат дождался моего вопроса и ответил с огромным удовольствием:

– Полковник строительных войск.

Спустя полчаса, уже за чаем, я поинтересовался, много ли работы.

– Сейчас я отдыхаю, – ответил мой собеседник. – Жду двухтысячного года. (А дело было летом 1999-го.)

И пояснил, обведя рукой окрестный пейзаж:

– Им же всем понадобятся адвокаты…

Но черная туча миновала эти благословенные места; у власти остались свои такие же. Подмосковным латифундистам адвокат не понадобился – и пошел работать в правительство Российской Федерации.

Домики для людей

А вот история другой подмосковной недвижимости; немножко жутковатая, но – не страшнее времени. Знаменитый лондонский дизайнер получил заказ из России от одного мелкого олигарха: построить в его подмосковном имении, на искусственном озере, небольшой средневековый город. Игрушечный, по типу маленькой брюссельской Европы…

Дизайнер сделал это с огромным талантом. Вырыли озеро, насыпали остров, построили город – с мостами, башенками, улочками… все, как оговаривалось, в масштабе один к двум.

Заказчик приехал принимать работу. Походил по этому «средневековью», полюбовался, поцокал языком… Потом потрогал стены и поинтересовался, как работает отопление.

– Какое отопление? – не понял дизайнер.

– Как какое! Они ж замерзнут зимой.

– Кто?

Тут выяснилось досадное недоразумение. Оказывается, маленький олигарх задумал построить у себя в поместье старинный маленький город не для бессмысленной красоты, а чтобы поселить в нем лилипутов.

Живых.

Чтобы, значит, он выходил утром из дома, а кругом – благодарные средневековые лилипуты. А он вроде как Гулливер.

Тяжело быть маленьким олигархом.

Элита

Зазвали меня как-то в гостиницу «Метрополь» на вручение премии «Элита». Премия деловых кругов России, не кот начхал! Мне там чего-то должно было перепасть… Название премии немного насторожило меня, но пропеллер ниже спины, как Карлсона, понес в сторону тусовки.

Цацку дадут, да и любопытно же!

В «Метрополе» все было в самом разгаре: утка, стерлядка, политики, бизнес, звезды эстрады… Через какое-то время меня вызвали на сцену и, сказав много лишних слов, действительно вручили цацку. Это было что-то шикарное в коробочке, перевязанной золотой ленточкой, что-то эдакое… короче, счастье на всю оставшуюся жизнь.

Более подробно описать содержимое коробочки не имею возможности, потому что ее немедленно сперли. Кого-то представили мне, кому-то – меня, потом с кем-то поставили фотографироваться, я пакетик к стеночке и прислонил…

И – как на вокзале, в один момент!

Элита, бля.

«Новые русские»

Говорят, этот термин придумали еще в конце восьмидесятых совсем молодые в ту пору Василий Пичул и Валерий Тодоровский.

По замыслу юных кинематографистов, это было анонсом изменившегося пейзажа: смотрите, кто пришел! Не совки-валенки, брежневской молью траченные, – продвинутые, образованные, вписанные в европейский контекст, молодые, талантливые…

Новые русские!

Но время и язык сами решили, каким смыслом наполнить удачное словцо.

Веселые ребята

На похороны Галины Старовойтовой несколько журналистов прилетели на самолете РАО ЕЭС – вместе с группой «правых» политиков и бизнесменов. После похорон сидели в Пулково и ждали Коха с Лисовским – те куда-то по-тихому свинтили прямо от могилы.

Ждали долго.

Наконец гуляки объявились у самолета – как говорится, теплые и в отличном настроении. Разницу в настроениях заметили все, но промолчали.

Вопрос задал сам Кох:

– А что вы такие грустные?

Хорошо!

Дело было в т. наз. «доме приемов ЛогоВАЗа», в гнезде Березовского.

Лысоватый бонапарт и группа его вороватых маршалов стояли над картой будущего сражения – схемой отъема некой крупной собственности. Изучали направления ударов, делали последнюю проверку своему плану: тут входим, тут выводим, тут банкротим…

И вот некто, в ком, по Бабелю, еще квартировала совесть, вдруг заметил, указав пальцев в какой-то узел на схеме: мол, с этим парнем выходит нехорошо. Вот тут мы его берем, а тут кидаем…

По свидетельству очевидца, от внезапного перевода сюжета в этическую плоскость с Березовским случилась истерика; от стресса бонапарта «девяностых» заклинило на слове «нехорошо».

– Что значит нехорошо! – кричал он. – Где нехорошо? Что нехорошо? Тут входим? Входим! Тут выводим? Выводим! Что нехорошо? Где нехорошо? Вот что́ значит: нехорошо? А?

Минуты две, говорят, кричал.

Потом успокоился, и все снова стало хорошо.

Поцелуй напоследок

Любой телефонный разговор Березовский заканчивал словом «целую». На автомате, вместо «до свидания».

Автоматизм – вещь непреодолимая, и однажды, насмерть с кем-то разругавшись, Борис Абрамович, крикнул в трубку перед тем, как ее бросить:

– Пошел на хуй! Целую.

Не тот

9 мая 1998 года в Курске ждали президента Ельцина. Самолет подрулил к ковровой дорожке, почетный караул застыл у трапа…

Ельцина все не было и не было.

Наконец дверь открылась, и на трапе появился Березовский. Поддуваемый ветром, он стремительно сбежал на курскую землю и чертом прошелся вдоль офигевшего караула, как бы принимая парад. Засунув по привычке одну руку в карман!

Статус исполнительного секретаря СНГ не сильно смягчил визуальный эффект этой картины.

Впрочем

…иногда о том, чтобы Ельцина не обнаружилось на трапе, можно было только мечтать.

Говорят, в одном славном российском городе, сойдя навстречу хлеб-соли и руководителям области, он первым делом завернул за трап и, расстегнувшись, неторопливо поссал на колесо. И только после этого приступил к руководству на местах.

Знакомое лицо

Тусовка – опасная вещь! Вот машет тебе рукой человек, лицо которого ты знаешь не первое десятилетие, – но кто это? как зовут?..

Однажды вхожу в московский клуб «Маяк» – и вижу за соседним столиком замечательного артиста Максима Суханова (ну, Суханова-то ни с кем не перепутаешь). Он приглашает подсесть, и я приземляюсь за его столик.

А рядом с Максом сидит симпатичная молодая женщина. Где-то я ее раньше видел, – но кого я тут раньше не видел, в «Маяке»?

Знакомимся:

– Лена.

– Виктор.

– Я знаю, – как-то загадочно говорит она. Но я загадочности тона не оценил: еще бы ей меня не знать, всенародную телезвезду!

– Очень приятно, – говорю.

Уходя за свой столик, приглашаю девушку прийти на мой концерт. Гляжу: как-то она странно на меня смотрит. Напряженно-испытующе. Как бы пытаясь понять: что я имею в виду? А что я имею в виду? Ну распустить павлиний хвост, разумеется! – не более того.

А она смотрит и смотрит.

Черт возьми, что я не так сказал?

Тут мой взгляд падает на обручальное кольцо у нее на пальце.

– С мужем приходите, разумеется! – говорю.

Мне казалось, что широта этого жеста должна снять напряжение, но напряжение только усилилось, и обескураженный, с разломанными мозгами, я побрел прочь. В этой коллизии был какой-то тайный узелок…

При следующей встрече с Сухановым я первым делом спросил:

– Макс! А кто была эта девушка?

И Максим ответил не без ехидства:

– Лена Березовская.

Только тут до меня дошла вся глубина моей последней реплики: «с мужем приходите»…

Дело было в девяносто девятом году; всесильный муж Лены, Борис Абрамович, «мочил» НТВ, где я работал, со всех стволов, и НТВ отвечало ему взаимностью.

Как говорилось в классическом кино: «А кто у нас муж?»

Дворянское гнездо

Флотский офицер В. подстерег меня за кулисами после концерта и попросил о протекции: он обнаружил в себе призвание фотографа и хочет посвятить этому остаток жизни.

Офицер мечтал о выставке в Москве – и с готовностью выложил передо мною образцы своего творчества. Это были нащелканные на «кодаке» фотки с изображением девиц в довольно нестроевых позах. Демонстрация сопровождалась офицерскими комментариями, больше напоминавшими солдатские.

Офицер был сумасшедший, о чем я мог бы догадаться с самого начала.

Я сказал: большое спасибо – и вернул фотографии, и только тут увидел главное: альбомом для этой любительского порно служило детское издание Жития Христова!

Писатель со вкусом этой деталью бы и ограничился, но жизнь не знает ни вкуса, ни меры. На прощанье офицер дал мне свою визитную карточку, на которой значилось: член Дворянского собрания города NN.

А теперь – дискотека!

Посреди строительства капитализма на московской гостинице «Молодежная» сияла реклама дискотеки «Молодая гвардия».

Как должны звать диджея? Олег Кошевой?

Приложение к договору

Один монументалист подрядился сваять посреди уездного города N. «Родину-мать» – и уже в процессе ваяния пришел к выводу, что продешевил с гонораром. Договор с администрацией, однако ж, был давно подписан…

Поезд ушел? Как бы ни так!

Скульптор предложил администрации подписать приложение к договору, предусматривавшее прибавку в 20 % – за портретное сходство.

Что и было сделано.

Долежался

Дело было в Хорватии, в конце лета.

Разморенный Адриатикой, я лежал у себя в номере и лениво щелкал пультом в поисках футбола. Футбола не было, и почти ничего не было в том телевизоре, кроме какого-то хорватского канала. И вот вижу я в тамошних новостях странную картину: какая-то явно отечественная толпа (наши лица и одежки узнаешь сразу) ломится в какие-то двери, а на дверях висят странные цифры: «12–40» и «14–10»…

Что такое, думаю? Что за «12–40, 14–10»? Расписание поездов? Опять проблемы на железной дороге? Но почему такой ажиотаж – до первого сентября, вроде, еще две недели…

Ладно, думаю. Вернусь, узнаю.

Вернулся – узнал: это был дефолт! А «12–40» и «14–10» – курс доллара.

Фантазия слабовата – никак не угонится за реальностью…

По специальности

Доллар летал уже между двадцатью и тридцатью, наличности в стране не было, наверху искали крайних…

Костистый мужчина, подвозивший меня на своих «Жигулях», крыл последними матюгами все ветви власти. Я молчал, наслаждаясь развернутыми оценками персоналий.

Завершив обсуждение вопроса «кто виноват?», перешли на «что делать?».

Он так и спросил.

Сначала я подумал, что вопрос носит риторический характер, но водитель ждал ответа. А Чернышевский из меня никакой: понятия не имею, что делать! Помучившись, я ответил что-то нехитрое в том смысле, что кризис кризисом, а мы должны делать свое дело, каждый свое, а там уж как получится.

Как говорится, по специальности.

– А что, – сказал водитель, – я могу по специальности…

И как-то нехорошо задумался. Надолго.

– А вы кто по специальности? – спросил я.

И мужчина ответил:

– Артиллерист.

Сфера обслуживания

Выступал я как-то в казино (случалось в жизни и не такое).

Неподалеку от эстрады имелся ресторан с баром, а вокруг бара – большой ассортимент девушек для тех, кто в эту ночь не был обделен удачей. И разговорился я с одной клеопатрой, 300 долларов за сеанс…

Поговорить с собой клеопатра позволила бесплатно – она меня, вы будете смеяться, узнала и решила поделиться своей мечтой.

Хочу, сказала клеопатра, стать депутатом. В крайнем случае – помощником депутата. Я поинтересовался: зачем? Клеопатра ответила сходу, ибо ответ на этот вопрос, по всей видимости, сформулировала давно… Вот этот текст, дословно.

– Ни хера не делать, ездить на машине с шофером, и только бла-бла-бла, бла-бла-бла…

Немного подумав, я заверил клеопатру, что она на правильном пути. Я только забыл ее предупредить, что в депутатах ей будет труднее, чем сейчас, потому что обслуживать клиента придется на глазах у общественности.

Впрочем, и расценки повыше.

Приход ответственных сил

Осень 1999 года, лечу на концерт в Петербург. А в бизнес-классе тусуется большая компания государственных мужей во главе с вице-спикером Чилингаровым. Лету до Питера час, но коньяк в «бизнесе» наливают бесплатно, и к посадке в Пулково государственные мужи смотрятся уже довольно неофициально.

Через несколько часов я встречаю всю эту гоп-компанию в ресторане «Астория», куда меня привозят на ужин щедрые организаторы концерта.

В точности по Довлатову, меню в ресторанах я читаю справа налево (начиная с цены). А цены в «Астории» такие, что, даже ужиная за счет организаторов, я время от времени вздрагиваю от сметы.

А рядом, как ни в чем не бывало, гуляют государственные мужи во главе с вице-спикером Чилингаровым. Льются марочные коньяки; пиджаки от Версаче сняты, у рубашек от Армани закатаны рукава. После показа коллекции нижнего белья (не самого по себе, а на девушках) часть этих девушек, не вполне одевшись, переселяется за столики к депутатам…

К началу второго ночи, когда я отправляюсь в гостиницу, жизнь по соседству только выходит на расчетный уровень.

Спустя часов семь, продрав глаза в номере, я плещу в лицо воды – и чтобы, не дай бог, не пропустить какую-нибудь новость, включаю телек. И дощелкиваюсь пультом до петербургского канала, а там…

Там (в прямом эфире) идет учредительный съезд движения «Отечество – Вся Россия». Таврический дворец. В трибуне стоит губернатор Яковлев, а в президиуме сидит вице-спикер Чилингаров и пьет воду. И вокруг него сидят люди из вчерашней «Астории», все с серыми лицами – и тоже пьют воду.

И губернатор Яковлев говорит (дословно): настало время, когда в российскую политику должны прийти ответственные силы!

А ответственные силы, сидя в президиуме, даже головой не могут кивнуть на эти судьбоносные слова, а только пьют воду. Лица у всех тяжелые, мрачные. Ясно, что всю ночь накануне съезда эти люди не спали, думали о России…

Боль за Россию и крутое похмелье дают на лице примерно одно и то же выражение невыразимой словами тоски – вот ведь что интересно!

Из жизни сапиенсов

Миновав официальную часть, корпоративные гуляния по случаю юбилея большого металлургического комбината ближе к ночи переместились, по традиции, в сауну.

Там, в бассейне, девушка (из числа привезенных на десерт) предложила плававшему поблизости от нее руководящему металлургу:

– Давайте прямо тут.

Руководящий металлург обиделся не на шутку:

– Что я тебе, осетр?

Кто звонит в колокол…

Осенний день год кормит, и всяческие юбилеи для нас, свободных художников, – хороший случай подмолотить деньжат. Мой друг Вадим Жук подписался на шабашку по случаю 850-летия Москвы. Речь шла о сценарии какого-то массового действа чуть ли не на Красной площади.

Ставил действо известный американский режиссер Андрей Михалков-Кончаловский.

Дурное дело нехитрое; сквозной сюжет слабали на скорую руку. Все действо ряженые россияне строили колокол, а в конце, по отчаянной мысли Вадима Жука, кто-то должен был в него ударить.

Типа метафора.

Вадик, чистая душа, предложил, чтобы в колокол ударил маленький мальчик. Типа метафора, опять-таки. Типа будущее страны… типа завтрашний день…

– Какой, блядь, мальчик! – вскричал американский режиссер Михалков-Кончаловский. – У нас в первом ряду – будущий президент России!

И в колокол ударил Юрий Лужков.

Чем бы дитя ни тешилось…

Как брат брата…

За правильное распределение ролей (см. выше) и по случаю юбилея Москвы американский режиссер Андрей Михалков-Кончаловский был представлен к ордену «За заслуги перед Отечеством» 2-й степени.

А его брат, российский кинорежиссер Никита Михалков, незадолго перед этим, в связи с собственным юбилеем, получил то же самое 3-й степени.

Весть о том, что брат может обойти его в орденской номинации, проняла патриотическое сердце Никиты Сергеевича до самых глубин, и он пришел на комиссию по государственным наградам, и выразил недоумение происходящим.

Никита Сергеевич поставил вопрос в политической плоскости: правильно ли с государственной точки зрения, что российский режиссер заслуживает от Отечества что-то третьей степени, а его брат, американский режиссер, – второй?

И заслуги Андрея Сергеевича понизили до четвертой степени.

Как я был осетром

Однажды за мое здоровье пил Лужков. Ей-богу, не вру!

Дело было весной 1999-го. Путина еще не знал никто, кроме жены и детей, Лужков ходил в будущих президентах России, и вся московская мэрия поголовно носила кепки.

У них даже песня была про кепочку. Они пели ее хором. Это было нечто вроде гимна, «Мурки», по которой в этой «малине» опознавали своих. Я слышал ее своими ушами при следующих поучительных обстоятельствах.

Меня пригласили выступить на вечеринке, посвященной дню рождения какого-то префекта. Вечеринка ожидалась в элитном ресторане в центре Москвы, куда я и был заблаговременно приглашен на переговоры. О предмете переговоров мне было сказано уклончиво, но твердо: надо.

Два шкафоподобных охранника у металлоискателя, интеллигентным образом меня просветив, куда-то позвонили. Пришел человек – крупный, но уже не чересчур, и повел меня в приемную, где с поклоном передал следующему – поважнее, но роста уже вполне обычного. С тревогой я отметил про себя, что иерархический рост сопровождается уменьшением габаритов…

Через полминуты меня ввели в огромный зал. Это был кабинет.

Денег у хозяина кабинета скопилось, со всей очевидностью, гораздо больше, чем можно потратить, находясь в здравом уме. Одних телевизоров было штук пять. Какие-то напольные вазы, марочные коньяки в бутылках-бочках, холодное оружие с инкрустацией… На стене висел ковер с видом Москвы в масштабе один к одному.

Навстречу мне, поднявшись из-за стола, шел хозяин кабинета, восточного вида господин. Надо ли говорить, что росту он был меньше всех предыдущих?

Предмет переговоров выяснился очень скоро: на дне рождения префекта, где мне предстоит выступать, будет присутствовать лично Юрий Михайлович.

Мы были в кабинете одни, но мой собеседник так и сказал: Юрий Михайлович. И даже несколько поклонился, не вставая с кресла. Кажется, это был рефлекс.

– Замечательно, – сказал я.

– У вас будет пленка, – напомнил хозяин заведения.

– Да, – подтвердил я.

Речь шла о ролике из программы «Итого», с которым, собственно, меня и приглашали выступить для увеселения почтенной публики.

– Там будет Лужков? – имея в виду пленку, спросил хозяин кабинета.

– Будет, – подтвердил я.

– Не надо, – сказал хозяин кабинета.

– Почему? – поинтересовался я.

– А не надо, – ответил хозяин кабинета.

Я сказал, что тогда не надо и остального.

– Почему?

Я, как мог, объяснил. Нельзя же при Лужкове шутить над всеми остальными, а над ним не шутить!

– Можно, – заверил меня хозяин кабинета.

– Это нехорошо, – предположил я.

– Хорошо, хорошо! – успокоил хозяин кабинета и улыбнулся, блеснув нездешней керамикой.

Где-то посреди этого диалога дверь открылась, и в зал-кабинет вошел совсем уже короткий юноша с глазами оловянного цвета и аналогичного содержания. Он пару секунд оценивал меня как новый предмет интерьера, отвернулся и что-то сказал на горском диалекте. Хозяин кабинета что-то ответил, подошел к столу, вынул из ящика пачку долларов США и отдал их юноше.

Деньги в этом кабинете выдавали на вес. Я успел подумать, что запросил за корпоратив маловато. Юноша взял доллары и, не сказав больше ни слова ни на каком языке, ушел.

– Племянник, – пояснил хозяин кабинета, и мы вернулись к худсовету.

Изымать Лужкова из видеопрограммы я отказался, и мой визави, цокнув языком, сказал:

– Э, тогда я ничего не знаю.

На том и порешили.

В назначенный день я снова пришел в этот ресторан.

На дне рождения префекта гуляла московская номенклатура. На столах стоял годовой бюджет небольшого российского города: заливное, икра мисками… Увидев осетра с лимоном во рту, я почувствовал себя персонажем фильма из жизни купечества.

Настал мой час, и я вышел из подсобки на небольшую сцену перед экраном и увидел Лужкова – вместе с приближенной челядью он сидел на возвышении прямо по центру; цезарь городского значения с перспективами царя горы.

И я заговорил…

Внесем ясность: повышенные гонорары на такого рода мероприятиях платятся за унижение. Ты говоришь, поёшь или танцуешь, а они едят, разговаривают… мимо ходят официанты… Выступающий на корпоративном мероприятии сам, в некотором смысле, является осетром с лимоном во рту – в зависимости от популярности, осетром более или менее крупным.

В девяносто девятом я был крупным осетром.

Понимая правила игры и не сильно рассчитывая на успех, я что-то такое прочел, поздравил имениника – и напоследок объявил фрагмент из программы «Итого». Погас свет, и пошла пленка.

Появление на экране Ельцина было встречено взрывом дружного хохота, и некоторое время реакция шла по нарастающей. Зюганов – обвал смеха! Анпилов – бру-га-га, Жириновский, Немцов – стон удовольствия!

Вслед за Немцовым на экране появился Юрий Михайлович Лужков. Он, как ребенок, вертелся туда-сюда на руководящем кресле. Руки были кокетливо сложены на животе, круглое лицо лучилось неподдельным счастьем. Клянусь, это был самый смешной момент пленки, но хохот отрезало, как ножом. Было такое ощущение, что в зале вырубили звук.

Когда зажегся свет, чиновники московского правительства сосредоточенно копались у себя в тарелках. Было совершенно понятно, что на экран они не смотрели и Лужкова там не видели. Меня, стоявшего в двух метрах поодаль, не замечал никто.

Меня просто не было.

У Станиславского это называется – «малый круг внимания».

Неэкранный Юрий Михайлович сидел на возвышении и соображал. Секунд через десять, наконец, сообразил – встал, постучал вилкой по бокалу и произнес цветистый тост в мою честь. Мол, сатира! Демократия, мол… Давайте поднимем бокалы за нашего гостя…

В ту же секунду меня заметили все.

– Виктор! Что же вы стоите!

И меня покормили.