Читать книгу "Изюм из булки. Том 1"

Родные люди

А вот диалог Леши, работавшего у меня водителем в телевизионную пору моей жизни, со встречным ментом – диалог до слез российский и практически святочный.

Мент остановил Лешу ближе к Новому году и, не тратя времени на формальности, просто попросил у него денег на праздник, сто рублей.

Если бы Леша поинтересовался, с какого, собственно, бодуна он должен отдавать менту сто рублей, это было бы резонно, но глубоко не по-русски… Разговор продолжился в народном ключе.

– Ты чё, командир! – сказал Леша. – Откуда у меня деньги? Нам еще за ноябрь зарплату не заплатили.

– Да ну!

– В газетах писали! – заверил Леша.

– Да? – Мент огорчился, потом вздохнул. – Вот и нам премию не выдали… Эх!

Они еще немного потоптались на морозе, поматерили начальство, поздравили друг друга с наступающим – и простились друзьями.

Все относительно

Однажды мой друг Шевелев, будучи пойман пьяным за рулем, получил публичную благодарность от офицера ГАИ!

Вот как это было.

Стоял вечер седьмого марта, канун Международного женского дня. Группа заранее счастливых гаишников залегла в засаду за мостом на набережной – и тормозила всех подряд. Как и положено вечером седьмого марта, все подряд были хоть немного, но под градусом, успев принять на рабочем месте за прекрасных дам.

Принял, конечно, и Шевелев.

С полным пониманием момента он вышел из машины – с обаятельной улыбкой, поднятыми руками и бумажником наизготовку. Дело уже шло, по накатанной стезе, ко взаимному согласию, когда из-за поворота, страшно визжа тормозами, вылетел и остановился на полосатую палку «жигуль».

Из «жигуля» на асфальт выпал в лоскуты пьяный человек – и из положения лежа начал поливать работников ГАИ страшным матом, накопленным за долгие годы спонсорства.

Работники ГАИ оставили свои дойные процедуры, подошли к лежащему и, встав в кружок, некоторое время с интересом слушали сообщение. Выслушав его до конца, главный мент покачал головой и сказал:

– Ну, мужик, ты оборзел.

Он обвел взглядом окрестности в поисках положительного примера и наткнулся на Шевелева.

– Вот, смотри! – сказал офицер ГАИ. – Нормальный человек! Приехал, сдался, все честно доложил… Езжай, – коротко разрешил он Шевелеву. – А тобой, – обратился офицер к лежащему, – мы сейчас будем заниматься!

И они начали заниматься.

А нетрезвый озадаченный Шевелев сел за руль и поехал домой, не отдав ни рубля и неожиданно для себя поработав положительным примером…

Утро Родины

– Это из милиции вас беспокоят. Участковый Нестеров.

– Очень приятно.

– Нам тут бумага из префектуры пришла по вашему вопросу…

– Да-да?

– Придется вам съехать. Жилплощадь освободить в недельный срок. Это ведь улица Гастелло, 9, квартира…

– Нет. Совсем другой адрес. Даже улица другая.

– Серьезно? А куда ж это я попал?

– N-ская.

– N-ская? У вас вчера взрыв был! Тротил в подъезд занесли – и взорвали. Слышали?

– Пока нет.

– А у вас какой дом?

– Пятый.

– А-а… А взорвали в шестнадцатом. Вы, если в дверь звонить будут, не открывайте, а сразу в «02». Договорились? Ну счастливо…

Духи местности

Доброе утро, страна! Опять вскрыли гараж, разбили стекла и вырезали магнитолу.

В прошлый раз моя жена-автолюбитель позвала на помощь милицию.

Стражи порядка исследовали вырезанную стенку гаража, сняли показания с жены, применили дедуктивный метод и вступили в незримый бой. Через три месяца этого непрерывного боя жене позвонили и предложили забрать заявление.

Жена забирать заявление не стала, испортила стране статистику, гадюка. Ну и кому теперь лучше? Менты без премии, жена с принципами, а гараж вскрыли снова – и теми же отработанными движениями добрались до новой магнитолы.

Ну любит народ музыку, ничего не может с собой поделать!

Пока жена сидела в милиции и пыталась вторично испортить Родине статистику, я выметал из гаража расфигаченное в крошку японское стекло и пытался отделаться от ощущения, что это уже не преступление, а нечто вроде ритуала.

Дочь-студентка, будущий антрополог, утверждает, что мы сами виноваты: не ублажили духов местности. Надо было, говорит, принести им жертву. Дочь утверждает: индейцам помогало.

Я не приносил жертву духам этой местности? Я?! Побойся бога, дочь! Я полвека напролет отрезаю от своей жизни лучшие куски и кладу их на близлежащий пенек. Я учил насмерть клятву юного пионера, я травил соляркой вшей в орденоносном Военном Округе, я был невыездным, чтобы не обидеть Родину случайным сравнением…

Я готов ублажать здешних духов, дочка!

Но надо что-то делать и с индейцами.

Человек с надписью

Самым ярким моментом отборочного матча Россия – Лихтенштейн стал выход на поле дурачка в приятной синевы шортах и футболке с надписью «За Россию всей душой».

Дурачок погулял по полю среди охреневших мастеров кожаного мяча, взаимно поприветствовал трибуны стадиона «Петровский» – и в обнимку с Романом Павлюченко неторопливо покинул лужайку.

Это был его звездный час.

Приятно, что дурачка не повалили-помяли по местному обычаю близлежащие менты, ибо дурачок несомненно числил себя патриотом России – и именно в этом качестве мечтал показаться народу!

Его мечта сбылась – и, может быть, сбылась именно для того, чтобы мы лишний раз убедились: публичное выражение любви к Родине отдает идиотизмом.

Терпение

Приметы национальной самоидентификации бывают совершенно поразительны… «Россия – щедрая душа»! Ну хорошо: допустим, что щедрость – чисто российская примета, а вокруг все жадины-говядины.

Но недавно…

Лечу в самолете Москва – Нью-Йорк. В хвосте – небольшая очередь в туалет. Я встал за громким мужчиной средних лет. Он рассказывал анекдот – думаю, было слышно пилотам…

А в туалете у другого прохода очередь вдруг рассосалась. Ну я и пошел туда. Через пару минут вышел, гляжу: наш говорливый все стоит у запертой двери. Я ему говорю: проходите сюда, здесь свободно!

– Нет, – ответил он не без стоицизма в голосе, – я уж тут встал, тут и дождусь. Я русский!

И вот я думаю: это, что ли, и есть наш особый путь? Обоссаться, но не пойти навстречу здравому смыслу?

Стоимость мессы

Автобусная экскурсия по Европе конечной целью имела Париж.

Квасить начали в час отъезда.

К границам соцлагеря подъезжали уже хорошие, через фатерлянд пробирались как в тумане, во Францию въехали – никакие.

Наконец за окнами замаячил Париж, и детина-экскурсант, прислонившись лбом к окну, увидел вдали большую металлическую конструкцию работы Эйфеля.

– Башня? – уточнил он.

– Башня, – подтвердила экскурсовод.

Детина выдохнул с облегчением и сказал:

– Едем назад.

Понижение цен вручную

А наши друзья, Юра и Светка, полетели в Париж без тургруппы: у них, советских интеллигентов, с первой свободой ушедших в бизнес, в начале девяностых вдруг появились деньги…

Не те деньги, которые раздувают человека в Дерипаску или Абрамовича, но вполне, черт возьми, достаточные для недельки на берегах Сены!

И вот Светка звонит моей жене с Елисейских полей – слышимость лучше, чем с Преображенки – и рассказывает про их парижскую жизнь: Юрка, говорит, решил купить себе белый костюм, а мне вечернее платье; зашли в магазин, посмотрели на цены – мама дорогая!

Юрка говорит: надо выпить.

Зашли, говорит, в ресторан, выпили, вернулись в магазин – нормальные цены!

По дороге на Родину

Ехали мы с женой на Селигер.

Сначала все казино да рестораны, потом канал реки Москвы, потом магазин «Икеа», а потом помаленечку началась собственно родина: заборы гармошкой, родной ситец вдоль битой дороги и приглашение на шиномонтаж – краской по картонке… На четвертом часу путешествия, находясь в патриотическом энтузиазме, мы проскочили нужный поворот и заехали в Вышний Волочок.

Через полчаса я понял, зачем Господь заставил меня сделать этот крюк.

Мы сидели, обедая по негромким ценам, в буфете гостиницы «Центральная». В туалете не было воды, и по надобности я был допущен на гостиничные этажи.

Молодость, проведенная в путешествиях по родным городам и весям, с лестницы ударила мне в голову советскими запахами. Старенькая уборщица ковырялась в коридоре, а из дальнего конца коридорной кишки неслось мужское хоровое пение. Это были частушки, страшноватые даже по местным меркам.

Из цензурных слов в тексте изредка встречались предлоги.

Дрожа от предвкушения, я пошел по коридору навстречу звукам.

Певшие сидели на кроватях – вчетвером в шестиметровом номере. Сидели, как йоги, среди стекла, в тренировочных штанах на голые татуированные тела, перед табуреткой с ополовиненной стеклотарой и обрезком колбасы. Безумное многодневное веселье сияло в стекленеющих глазах.

Ответ на вопрос, кем, когда и зачем были командированы эти россияне в Вышний Волочок, унесла река времен.

Где-то рос потенциал, креп рубль и удваивался ВВП. Неподалеку от певших, в деревне под Торжком, лежала в могиле Анна Керн. Я стоял в двух метрах от вокала, затаив дыхание в буквальном смысле – запах, бивший из номера, мог поднять и Анну Петровну.

Потом я зашел в туалет, отдышался – и мы поехали на Селигер. Там – воздух, грибы, рыба и деревни с названиями, которых не придумать умом… В деревню Конец не езжайте – что вам там делать? – езжайте в деревню Красота! В Красоте живет Женя, который дивно рыбу коптит. Очень советую.

Главное, не промахнитесь – и от Торжка езжайте налево, а то вместо Селигера попадете в Вышний Волочок и, не ровен час, причалите к той гостинице.

Там небось до сих пор поют, сидя на стеклотаре.

Прощение

Во время литературного семинара в Германии к российскому журналисту N. подошел местный старик. Он попросил о разговоре – и через пять минут N. оказался вовлеченным в поразительный сюжет…

В 1942 году немецкий старик этот был молоденьким солдатом вермахта. Его часть стояла под Рязанью, и в сельской церкви они держали лошадей… Немца всю жизнь мучила вина – и к старости воплотилась в план искупления: он решил пожертвовать три тысячи евро на ту самую сельскую церковь…

Российский журналист, чье дыхание захватило от участия в развязке такого сюжета, пообещал свою помощь, и через какое-то время старик-немец прилетел в Россию. N. встретил его, разместил в отеле, помог по хорошему курсу перевести евро в рубли – и наутро повез под Рязань, в злополучное село…

Село выглядело хуже, чем после ухода вермахта. Вслед за Гитлером по нему прошлись Сталин, Хрущев, Программа мира и социализма, горбачевская перестройка и реформы 90-х… В селе было пусто и страшновато.

Несчастный старик и его виргилий полчаса бродили по пейзажу, ища хоть кого-то, кому можно было бы передать деньги во искупление исторической вины немецкого народа… Сюжет грозил уйти водой в песок, но высший драматург позаботился о развязке: в хибаре на окраине села обитал человек.

Он был не то чтобы пьян, а навечно проспиртован.

Превозмогая запах, гости вошли в жилье. Хозяин смел на пол со стола рыбьи головы, достал стаканы; предусмотрительный немец вынул бутылку «Абсолюта», и они выпили вместе. Потом выпили еще…

А потом напрягшийся хозяин, кивнув на постаревшего солдата вермахта, спросил у N. – а чего этот молчит?

– Так он немец! – пояснил литератор и приготовился наконец привести корабль покаяния в гавань прощения…

– А-а… – понимающе протянул хозяин и поднял стакан. – Ну, хайль Гитлер.

Тайна трех океанов

Вызов назывался «падение с высоты». Приехавшая «скорая» обнаружила под окнами женщину средних лет. Она лежала в песочнице, куда прилетела с какого-то внушительного этажа. Лежала пьяная, в ночной рубашке – и в ластах!

Лежала вполне живая, хотя и сильно отбитая о Родину.

Ей сделали обезболивающий укол, дали по ее просьбе закурить. И, не тормозя на подробностях, сразу спросили главное:

– Почему в ластах?

Женщина задумчиво покурила, скептически глянула из песочницы на врача и махнула рукой:

– А! Вам этого не понять…

Мля, нах…

Пресс-конференция Колоскова осенью 2003-го многое прояснила не только в области родного кожаного мяча.

Вот, мля, говорил про подведомственных ему футболистов пьяноватый вице-президент УЕФА и президент Российского футбольного союза, они, мля, вообще, мля, не хотят играть. Потеряли достоинство, нах…

День скорби

День убийства Анны Политковской. Еду в позднем полупустом вагоне метро, настроение соответствующее… Напротив сидит мрачный человек. Мы встречаемся глазами, и он говорит:

– Во беспредел!..

Я молча киваю.

– У Израиля выиграть не можем! – заканчивает свою мысль опечаленный россиянин.

Действительно, ужас.

Повезло

Поздний вечер, вагон метро. Полупустой поезд подъезжает к станции «Спортивная», платформа запружена возбужденной толпой в красно-белых цветах.

– Не знаете, «Спартак» выиграл? – с тревогой спрашивает бомжик, сидящий напротив.

– Выиграл, – говорю.

– Ну слава богу. Тогда бить не будут.

«Какие старые слова…»

На телекомпанию REN-TV позвонил дальневосточный корреспондент и сообщил, что в городе появился плакат откровенно антисемитского содержания. Редактор спросила: что именно написано?

Не знаю, ответил корреспондент, послали оператора, будут съемки.

В ожидании «перегона» съемок из Владивостока журналисты подготовили сюжет про историю вопроса (увы, довольно обширную), про новейший подъем антисемитизма в России, про «геббельсовскую» литературу в свободной продаже…

Ближе к выпуску подоспел «перегон» из Владивостока с обещанным антисемитским плакатом.

На плакате было написано: «Изя – пидор».

Тютькин из «Чехии»

Корреспондент НТВ в Чечне дал полковнику десантных войск свой спутниковый телефон – позвонить домой, под Благовещенск, маме: у мамы был день рождения.

Заодно корреспондент решил снять этот разговор, подпустить лирики в репортаж…

В Чечне была глубокая ночь – под Благовещенском, понятное дело, утро. Дозвонившись в какую-то контору, в которой, одной на всю округу, был телефон, полковник пытался уговорить кого-то на том конце страны позвать маму. Этот кто-то был пьян, и хотя мама полковника находилась, по всей видимости, совсем неподалеку, коммуникации не получалось.

Фамилия полковника была, допустим, Тютькин. Это не потому что я не уважаю полковников, – не уважал бы, сказал настоящую: поверьте, она была еще анекдотичнее.

– Это полковник Тютькин из Чехии, блядь! – кричал в трубку герой войны («чехами» наши военные называют чеченцев; наверное, в память об интернациональной помощи 1968 года). – Маму позови!

Человек на том конце страны, будучи с утра на рогах, упорно не понимал, почему и какую маму он должен звать неизвестному полковнику из Чехии.

– Передай: звонил полковник Тютькин! – в тоске кричал военный. – Запиши, блядь! Нечем записать – запомни нахуй… Полковник Тютькин! Из Чехии! Пол-ков-ник… Да вы там что все – пьяные, блядь? Уборочная, а вы пьяные с утра? Приеду, всех вые…

Обрисовав перспективы, ждущие неизвестное село под Благовещенском после его возвращения, Тютькин из Чехии снова стал звать маму. Когда стало ясно, что человек на том конце провода маму не позовет, ничего не запишет и тем более не запомнит, полковник стал искать другого собеседника.

– Витю позови! – кричал он, перемежая имена страшным матом. – Нету, блядь? Петю позови! Колю позови!

И наконец, в последнем отчаянии:

– Трезвого позови! Кто не пил, позови!

Такого под Благовещенском не нашлось – и, бросив трубку, полковник обхватил голову руками и завыл, упав лицом на столик купе.

«До самыя смерти…»

Ксерокс этого документа мне подарили в одной телевизионной редакции, а туда он был переслан из банка – того самого банка, в который было адресовано это невероятное по силе

ЗАЯВЛЕНИЕ

от Бодрова Евгения Фирсовича[6]6
  Фамилия заявителя изменена.


[Закрыть],

проживающего по адресу

Нижний Новгород, улица ………

«Я, Бодров Евгений Фирсович, 13 октября 2006 года, около 19–00, находился в офисе, расположенном по адресу ………… где подрабатывал на временной работе. В офисе я один распил бутылку водки 0,7 л, так как у меня было очень плохое настроение, вызванное увольнением с моей постоянной работы и разводом с женой.

Около 20–00 я вышел из офиса и пошел на остановку общественного транспорта “Улица Усилова”. В мини-маркете на остановке я дополнительно купил две бутылки пива “Балтика № 9”. Одну из бутылок я выпил прямо на остановке, после чего сел в маршрутное такси № 160, собираясь доехать до остановки “Площадь Лядова”. Однако, находясь в состоянии сильного алкогольного опьянения, я уснул и пропустил свою остановку.

При мне находились деньги в сумме 183 тысячи рублей. Данные деньги я носил с собой, так как разводился с женой и не хотел, чтобы она про них знала.

Я проснулся на конечной остановке «Южное шоссе», где сразу и вышел. Мне было очень плохо и меня сильно тошнило, но деньги были при мне. В какой-то момент я потерял сознание и упал на землю. Я очнулся через несколько часов, лежа на пустыре, на противоположной стороне дороги. Все карманы были вывернуты, а из внутреннего кармана похищены 183 тысячи рублей, из которых 150 тысяч составляли деньги, взятые мною в кредит в вашем банке. Таким образом, из-за ваших денег я окончательно лишился и жены и работы, так как все мои друзья и моя бывшая жена посчитали, что я Лох.

Лишившись работы, я перечитал любимую книгу моего отца Фирса Бодрова “Житие протопопа Аввакума”, где было сказано: “Человек есть кал еси и гной еси и выблядков полна вся поднебесная”. Берегитесь! Кара небесная падет на Вашу ростовщическую контору и гореть вам всем в гиене огненной вместе со Сталиным и Гитлером.

Два дня назад мне было видение, и голос из трещины в стене магазина сказал мне: “Евгений, оплати кредит – и пусть банк устроит тебя на хорошую работу. Тем самым он искупит все зло, причиненное тебе!”.

Слезно прошу вас, Господа Банкиры, помогите мне с жильем и работой, дабы добывая свой праведный хлеб, я мог выплачивать Ваш кредит и ростовщические проценты по нему.

О своей беде я написал депутаты Госдумы от фракции КПРФ Бенедиктову с просьбой привлечь Ваш банк к уголовной ответственности за мой обман. И пусть вам отольются мои слезы и страдания моих близких…»

На остановке

…из набитого автобуса, вцепившись друг в другу в волосья, выпали две женщины. Что именно они не поделили в автобусном чреве, никто уже не узнает. Молча и страстно они мутузили друг дружку, а третья скакала вокруг, вскрикивая:

– Девочки, перестаньте! Девочки, перестаньте!

Наконец одна из «девочек», крепко под сорок, прервав выяснялово, сказала ей (дословно):

– Лаура, блядь, ну ты-то хоть не лезь, ебаный Христос!

Какая плотность культурного контекста, а? И какая музыка речи…

Пишите письма

И пришло мне однажды на НТВ письмо – из Храма Трех святителей, расположенного в городе N. по адресу: улица Жлобы, 51.

И другое – с обратным адресом: «Волгоград, проспект Хиросимы, до востребования…».

Перепись населения

– Национальность писать – русский?

– Нет, еврей.

Переписчица подняла испуганные глаза:

– Что, прямо так и писать?

С афиши

Камерный оркестр «Солисты России», дирижер – Миша Кац (Франция).

Пересвет и Ослябя

В 1998 году меня позвали в прокуратуру – за разжигание ненависти к русскому народу. Биться со мной за честь русского этноса вышли в чисто поле сорок шесть человек из Оренбурга.

Первым в списке обиженных стояло имя гражданина Гусейнова. Координатором акции числилась Дусказиева Галина Задгиреевна.

Чудны дела твои, Господи.

В рабочий полдень

У меня в квартире ремонт.

Дима стругает плинтусы, Миша кладет плитку в ванной.

Я сижу в комнате и пишу текст, имея в виду заработать на оплату их труда. В середине дня мы прерываем наши занятия и сходимся на кухне к накрытому столу.

За обедом происходит обсуждение ряда проблем из области прикладной психологии (в этом силен столяр Дима), сравнительный анализ Ветхого и Нового Заветов с выявлением ряда противоречий внутри каждого из них (с цитированием по памяти в исполнении Михаила), а также краткая дискуссия, посвященная постмодернизму как последней стадии мировой культуры (здесь некоторое время солирую я).

Потом мы с Димой пьем чай, а Миша кофе. Потом мы расходимся по рабочим местам, очень довольные друг другом. А моя жена, полдня готовившая нам обед, приступает к уборке стола и мытью посуды.

А что ей остается, если она ничего не знает о постмодернизме?

Немного Сартра

Такси. Серьезный мужчина за рулем меня узнал и поделился своей тревогой:

– В народе, – сказал, – возникает экзистенциальная пустота!

В конце поездки попросил расписаться на книге о житии какого-то святого…

Интересно здесь все-таки.

Разумное сущее

N. гулял с собачкой, когда на пути его возник архетипический алкаш: клетчатая рубашка, заправленная в треники с пузырями, заправленными, в свою очередь, в черные носки… На ногах резиновые шлепанцы, в руке бутылка… А в глазах стоял какой-то тревожный вопрос.

– Как тебя зовут? – спросил алкаш.

– Дима.

– Вот скажи мне, Дима, отрицание отрицания – это Гегель или Фейербах?

– Гегель.

– Вот спасибо, Дима, а то с утра мучаюсь!