Читать книгу "Изюм из булки. Том 1"

Прикладная пушкинистика

Говоря о рачительном ведении городского хозяйства, Лужков начал цитировать «Скупого рыцаря». Человек без комплексов, он цитировал его – своими словами. В частности, упомянул Юрий Михайлович «седьмой сундук, сундук еще неполный»!

У пушкинского Рыцаря сундуков было – шесть. Зуб даю. А у московского мэра, стало быть, где-то имелся седьмой…

Лучшие люди города

В день семидесятилетия Григория Горина в театре Эстрады шел вечер, посвященный его памяти.

Выйдя на сцену, я вспомнил блистательную шутку из захаровского «Дракона»: «Это не народ. Это хуже народа. Это лучшие люди города». Зал грохнул смехом…

Смысловой объем этого смеха я оценил не сразу: в партере сидел мэр Москвы Юрий Лужков.

Выборы-99

Политическая реклама движения «Отечество – Вся Россия». Имперский кабинет, гардины с кистями, двухтумбовый стол красного дерева… За столом сидит Евгений Максимович Примаков.

И говорит:

– Народ в нищете…

Места знать надо

Во время своей предвыборной телепроповеди (16 декабря 1999 года) на словах «прикрывать срамные места» Никита Сергеевич Михалков прикрыл ладонью сердце.

Чистый Фрейд.

Конец цинизма

В послевыборную ночь в компанию, где уже сидел я, зашел ведущий ОРТ Павел Шеремет.

А ОРТ (ныне – Первый канал) в те месяцы сильно отличилось по части «черного пиара»; ко дню выборов на нас, «энтэвешниках», живого места не осталось. Павел в меру таланта во всем этом участвовал…

И вот он подсаживается ко мне, кладет руку на мой локоть и дружелюбно говорит: «Как хорошо, что закончился этот цинизм!».

Шеремет – человек незлобный. Поэтому цинизмом и прочей подлостью его в те годы заправляли, как машину бензином. Снаружи. Аналогичные дырочки для заправки цинизмом впоследствии обнаружились у многих хороших людей.

О пользе пьянства

Встречаю как-то в театре Сатиры добрейшего Михаила Державина, и он вдруг сообщает:

– Знаешь, а я ведь вступил в «Единую Россию».

– Как же это вы, – говорю, – Михал Михалыч, не убереглись?

– Да вот, позвонили, сказали: давай вступай, – ответил Державин. – А я всегда вступаю в партию. Такая судьба. Я и в КПСС вступил. Вызывает меня Плучек и говорит: Миша, надо вступать. Я говорю: почему я? Почему не Шура Ширвиндт, не Андрей? Плучек говорит: так они евреи, а пришла разнарядка на русского. Я говорю: тогда Папанов. Плучек замахал руками: предлагал, говорит! Папанов сказал: мне в партию нельзя, я напьюсь и потеряю партбилет!

Жалко Державина. Хороший человек, но непьющий.

Тост

На закрытии телевизионного фестиваля в Барнауле глава пресс-службы губернатора Алтайского края произнес тост, в котором, в долгожданной гармонии, слиплись форма и содержание. Он сказал:

– Давайте выпьем за самих себя, за нас, которые мы есть!

Наша зоология

На главной нижегородской елке в тамошнем кремле к детишкам вышел губернатор Скляров – и по случаю Года Кролика решил помочь детям сориентироваться в происходящем.

– Кролики, – сказал он, – это такие зайцы, у которых много детей, и они это часто. Но этому не надо мешать – это надо возглавить!

Русская Швейцария…

Зима 2000 года, горные районы Чечни. Командующий федеральными войсками генерал Казанцев собрал в штабе журналистов, закатил пир горой и в застолье добродушно шутит:

– С вас всех, – говорит, – надо снять по паре дней отпуска. Смотрите, куда я вас привел! Красота! Горы, сосны, воздух… Швейцария!

На что тихий энтэвешный телеоператор печально заметил:

– Лишь бы швейцарцы не вернулись.

Мэр Иорданский

В январские дни 2013 года мэр подмосковных Химок, поздравляя земляков с Крещением, назвал это «выдающимся событием российской истории».

Мысль, что Христос на самом деле местный, давно зрела в наших палестинах… Не еврей же!

Креста нет

Мне рассказывали это в северной русской провинции.

Тамошний митрополит в порядке борьбы с местным язычеством «вышел» на губернатора с инновационным предложением – покрестить Деда Мороза!

Видимо, религиозная принадлежность Деда Мороза входила в компетенцию главы региона, потому что митрополит и губернатор встречались и обсуждали этот вопрос в присутствии доверенных чиновников администрации.

По профилю

А в периоды, свободные от крещения Деда Мороза, вышеописанный губернатор ведет размеренную жизнь областного руководителя.

Однажды он прислал к молодой журналистке, работнице местного радио, посыльного чиновника – с обыденным, по губернаторским обычаям, предложением совместно отдохнуть в сауне…

В этом очерке российских нравов не было бы ничего выдающегося, если бы не должность чиновника, принесшего журналистке приглашение в сауну.

Это был заместитель губернатора – по связям с прессой!

НЛО

В разгар мероприятий по случаю тысячелетия Казани, когда все начальство стояло посреди тамошнего Кремля и говорило речи, – позади толпы вдруг возник и неторопливо проехал «мерс» с мигалкой и затененными стеклами.

– Кто это, Камиль? – вполголоса спросил губернатор Шаймиев стоявшего рядом мэра Казани.

– Не знаю. Может быть, мы? – предположил мэр.

Кусок элиты

Бывший министр сельского хозяйства Российской Федерации г-н Гордеев – могучего ума человек и не в силах это скрыть.

«Молодой человек приезжает на село и начинает там материализовываться…»

Или: «Беспорядки во Франции устроили люди нетрадиционной национальности».

То есть, в случае чего, можно его и в МИД.

Будет не хуже, чем с сельским хозяйством…

Неуважение

В Московской мэрии выдавали реестры на земельные наделы под строительство. Объявили:

– Театральный центр Мейерхольда!

Получать документы вышел человек с другой фамилией.

– Мог бы и сам прийти, – хмуро заметил вице-мэр Шанцев.

Признание

Придя на открытие нового питерского телеканала, представитель президента на Неве и будущий губернатор города г-жа Матвиенко рассказала общественности правду о своих вкусах:

– Хочется уже человечинки!

В нужное время, в нужном месте

Г-жа Матвиенко не всегда была известна россиянам.

Начало этой славной карьеры берет мутноватый исток в райкоме комсомола; потом телекамера зафиксировала молодую Валентину в коммунистической массовке первого съезда народных депутатов. Потом Родина нашла ей теплое местечко посла в Греции…

И вот, вернувшись из Греции на номенклатурный пересменок, г-жа Матвиенко решила заглянуть в гости к товарищам по советскому партхозактиву, в Белый дом.

А по Белому дому, мрачнее тучи, шел глава правительства Виктор Степанович Черномырдин, только что вернувшийся из Кремля, где получал очередную порцию «клизмы пополам со скипидаром».

Ельцин был в сильном раздражении: на него только что обрушилась очередная делегация с проклято-любимого Запада – и выела мозг! И то им не так, и это не эдак… И впридачу ко всему в российском правительстве нет женщин.

И Ельцин велел, чтобы были женщины!

Черномырдин, которому только гендерного вопроса не хватало для разрыва башки, шел набычившись по Белому дому – и вдруг увидел г-жу Матвиенко, выходившую из очередного кабинета…

– Валька! – гаркнул на весь Белый дом спасенный Виктор Степанович. – Валька, блять, ты-то мне и нужна!

И, на радость Европе, Матвиенко стала членом российского правительства.

Голая правда

Концерт в далеком северном крае мне предложил тамошний министр по внешним связям, обнаруживший меня за соседним столиком в московском клубе.

Хорошо зная номенклатурные повадки, я уточнил: не случится ли в это время каких-нибудь выборов? А то, бывало, заходит в гримерную какой-нибудь упырь с фотографом, жмет тебе руку, щелк – и готово дело: Шендерович приехал поддержать упыря и желает ему победы на выборах!

Ни-ни, сказал Сережа (министра звали Сережа). То есть выборы будут, но это – никакого отношения… Отлично, сказал я. Значит, ни с кем из начальства не встречаюсь, в афише – никаких «при поддержке администрации…».

Ни-ни, сказал Сережа. Просто концерт. Для людей!

И я полетел к людям.

И вот за несколько часов до встречи с людьми на рубеже вечной мерзлоты Сережа «обедает» меня в хорошем ресторане. Где-то в районе антрекота, коротко поговорив по мобильному, он поднимает на меня честные глаза и говорит:

– Это губернатор звонил, он тут неподалеку, хочет зайти…

– Не надо, – сказал я.

– Просто поприветствовать, познакомиться…

– Мы договаривались, – напомнил я.

Министр Сережа крякнул с досады.

Когда мы выходили из-за стола, он вернулся к теме:

– Может, заедем к нему? На секундочку. Он нормальный мужик…

Но я занял глухую оборону.

Отстреливаться я продолжал до самого концерта. А после концерта Сережа сказал:

– Ну что, может, в саунку? Там и поужинаем.

Саунка находилась на огороженной территории с охраной, что должно было включить в моем мозгу красную лампочку, но, расслабленный успешной работой, сигнал я пропустил.

В теплом подвальном помещении был накрыт фуршет. Рядом, действительно, уже вовсю грелась сауна, в углу работал телевизор, а некто пожилой и мелкий, в войлочной шляпе, суетился по температурному вопросу.

– Семен Иваныч, – спрашивал он, – парку подбавить?

Семен Иваныч, грузный мужик, замотанный в простыню, гонял шары по зеленому сукну. А может, не Семен Иваныч он был. Может, Иван Семеныч… Неважно.

– Привет! – сказал Сережа. – Вот и мы.

Мы разделись; я тоже замотался в простыню и, по Веничкиному совету немедленно выпив, приступил к процедурам. Ну расслабленный я был! Даже не поинтересовался, с какого бодуна здесь этот Семен Иваныч с обслугой. А после ста граммов коньячка напряжение отпустило окончательно…

Мы по очереди паримся, я играю с грузным дядькой в пул, обыгрываю его по пьяной лавочке, настроение по совокупности обстоятельств – чудесное. Мелкий с вениками суетится насчет парку, Сережа благостно потягивает в углу коньячок.

А телевизор в углу разговаривает ночными новостями. И красавица ведущая (единственная одетая в этой сауне) доходит до ежедневных наших чеченских радостей: грузовик подорвался на фугасе, трое погибших…

– Этих черножопых, – говорит тут мой партнер по бильярду, – мочить надо всех! Они, – говорит, – вообще не люди!

Он, собственно, ни к кому в отдельности не обращался, но я почему-то решил откликнуться.

– Голову себе намочи, – говорю. – Раздухарился!

Грузный не обиделся, а с пол-оборота вступил в полемику:

– Давить! Давить вместе с детьми! Это звери настоящие!

Я из диалога не ушел.

– Фашист, – говорю, – на себя посмотри!

Беседовали мы эдаким образом минут пять. Игра, разумеется, прекратилась – помню, я даже отложил кий, чтобы не отоварить грузного хама по выпирающему тестом животу. Очень спьяну хотелось.

Потом я увидел знатока пара – побелевшего лицом и осевшего на лавочку; потом увидел министра Сережу: он сидел, обхватив голову руками, и мерно мотал ею из стороны в сторону, по всей видимости, пытаясь ее отвернуть. Ровно в эту секунду я наконец понял, что играю в бильярд, пью коньяк и беседую по чеченскому вопросу – с губернатором края.

И ведь главное: я же много раз видел его раньше! Но не в простыне, а в Совете Федерации. И про черножопых он ничего там, в телевизоре, не говорил, а все больше про нравственность.

Вечеринка свернулась сама собой. Я уже одевался, а министр внешних связей Сережа все сидел, обхватив руками свою мелкоруководящую голову. Еще древние говорили: «Когда господь хочет наказать человека, он исполняет его желания…»

А тот суетливый, с веничками – это у них был министр культуры.

Почему на Западе плохо

Мой друг Сергей Пархоменко сидел в ресторане и слушал разговор за соседним столиком. Он пришел в ресторан совершенно не за этим, но говорившие не стесняли себя уровнем звука, и слушать их были вынуждены все.

– Нет там, на Западе, ничего хорошего! – горячо гундел некто басовитый.

Тезис был не нов, поразила Пархоменко мотивировочная часть.

– Охоты хорошей нет, – загибая жирные пальцы, говорил человек, – рыбалки нет, бабы минет берут неглубоко…

Голос показался журналисту знакомым, и он украдкой глянул на его обладателя. Это был крупный (во всех отношениях) чин российской прокуратуры, известный борец за нравственность.

Кто о чем

Вечером 21 февраля 2002 года щелкаю пультом на первую кнопку телевизора и слышу взволнованный монолог Никиты Михалкова.

– Это не имеет никакого отношения к борьбе с терроризмом, – говорит он. – Когда людей обыскивают, унижают их человеческое достоинство…

Я подумал: это он о Чечне, и еще успел удивиться гражданскому мужеству Никиты Сергеевича… Вот, думаю, орел. Ничего не боится!

Через пару секунд выяснилось, что Михалков говорит о мерах безопасности на Олимпиаде в Солт-Лейк-Сити.

Ну слава богу…

По тонкому льду

Лед с хоккейной площадки иногда полезно класть на патриотическую голову: чтобы подостыла.

– Надо было осадить чехов, а то они больно вознеслись! – заявил будущий министр спорта Вячеслав Фетисов после нашей победы в хоккейном четвертьфинале той Олимпиады.

Как мы их осадили, видел весь мир: лежали штабелями поперек ворот – внизу Хабибуллин, сверху еще пятеро… Но допустим даже, мы бы разделали соперников, как бог черепаху, – что тогда?

При чем тут «осадить чехов»? У нас что, август 68-го?

Перед полуфиналом, разумеется, про хоккей никто уже не думал, только одно было на сердце: не опозорить Русь-матушку, порвать американцев. А после проигрыша – корреспондент государственного канала подстерегает только что отбросившего коньки хоккеиста Жамнова и спрашивает у него: это национальная трагедия?

И Жамнов, ума палата, говорит: да, конечно.

И захотелось мне написать хоккеисту письмо примерно следующего содержания:

«Дорогой Алексей! Спешу сообщить вам, что, пока вы играли за команду “Вашингтон Кэпиталз”, у вас на родине случилось две чеченские войны с общим счетом убитых и искалеченных за сто тысяч человек; население одевается частично на помойках и питается там же, жилища в зимнее время отапливаются нерегулярно, а в подъездах примерно раз в неделю убивают академиков.

И то, что вы и ваши товарищи по специальности деревянными клюшками запихнули в ворота ваших заокеанских коллег-миллионеров меньше резиновых изделий, чем они вам, является вашей маленькой корпоративной неприятностью. Не убивайтесь так…»

Афины-2004

Прошло два года, и прошли они не зря. Страна сильно укрепилась головой.

После победы российских волейболисток в полуфинале волейбольного олимпийского турнира комментатор НТВ-плюс успел поблагодарить за эту победу президента России.

Лучший друг физкультурников.

Приехали.

Здравствуй, Родина!

Часы с петушком и кукушечкой

Моим соседом по дороге в Нижний Новгород оказался дедуля из Курска – лет семидесяти, в тельняшке и с таким запасом провианта, будто он намеревался ехать до Владивостока.

Мне было добросердечно предложено поесть и налито пива.

Не помню, с чего начался наш разговор, но первый же дедулин тезис поразил меня в самое сердце. В досаде поминая неурожай картофеля на своих сорока сотках, дедуля вдруг в довольно сильных выражениях помянул Соединенные Штаты Америки.

Я поинтересовался: при чем тут Америка? Оказалось: курскую дедулину картошку извел колорадский жук (на метр в землю уходит, ничего с ним сделать нельзя!), а жука того, из названия видно, наслали империалисты, чтобы наш понизить урожай.

Остаток пути я потратил на изучение этой курской аномалии.

Особых усилий не требовалось – говорил дедуля сам, ровным тихим тенорком. Вот что я узнал. Что после войны дедушку не отпустили домой, а оставили (как оставляют вещь) еще на шесть лет служить на флоте; что жена горбатилась в колхозе за трудодни и потом, до самой пенсии, тридцать лет, как лошадь, за копейки, а теперь сильно заболела ногами; что душат налогами – работаешь, работаешь, а ничего не остается; что зять, дочерин муж, оказался трутень – только лежит на диване и пьет; что законы у нас мягкие, а надо бы таких расстреливать и вообще, чтобы знали! Что в Америке законы гораздо строже – на Клинтона недавно покушались, и покушавшегося расстреляли (я было не поверил, но дедуля отмел все сомнения – покушались и расстреляли, он точно знает); что при Сталине было тяжело, но справедливо, потому что с народом иначе нельзя; что из Курска в Нижний он едет в гости к внучкó и везет ему часы с петушком и кукушечкой.

Петушок этот прокукарекал еще до рассвета, в четыре часа пять минут. На пятом кукареку я проснулся окончательно и, лежа в полной темноте, прослушал их еще с десяток. Время я запомнил так хорошо потому, что бесстрастный женский голос из часов сообщал мне его после каждого петушьего крика.

Дедуля при этом продолжал безмятежно спать – прямо в тельняшке.

Утром поинтересовался: петушок был или кукушечка? Я сказал: петушок. Вот, очень довольный за меня, сказал он – и улыбнулся. Глаза у него были голубые, добрые до нежности. А еще есть кукушечка, сказал он.

За окном плыл жутковатый производственный пейзаж – какие-то трубы, ограды, коробки корпусов… Мы послушали, как кукует кукушечка. Внучкó везу, сказал дедуля. Внучок смышленый, обрадуется.

Умывшись и попив пивка, дедуля немного подумал и сделал сообщение на межнациональную тему: чеченцы, сказал, вредный народ, еще в войну нам вредили, и не надо с ними разговаривать, а надо так: всех русских оттуда вывезти, а на остальных бросить сверху бомбу. Какую бомбу? – спросил я. Такую, ответил дедуля и мысль свою охотно пояснил. Он когда на Дальнем Востоке служил, на японцев бросили бомбу – и все, и никаких разговоров.

– Японцы тоже вредный народ? – спросил я.

– Очень, – подтвердил дедуля и застенчиво улыбнулся.

Последняя остановка

Поезд остановился в Дзержинске, последней станции перед Нижним. Я набросил пиджак и пошел размять ноги – а заодно голову, поврежденную ночным кукованием и утренней политинформацией. Дверь вагона была закрыта, проводница в своем купе пила чай в компании со сменщицей.

– Откройте дверь, – попросил я.

– Зачем? – удивилась проводница.

– Так… – сказал я. – Подышать.

– Нашел где дышать! – сказала проводница.

Сказанное относилось к особенностям химического производства в Дзержинске, но годилось и для оценки жизни на Родине в целом.

Нашли, действительно, где дышать.

Внук есаула

Он только что проводил в «Шереметьево» своего «хозяина» с бабой и был в отличном говорливом настроении: «хозяин», видный подмосковный чиновник, дал ему на прощанье двести евро за немоту. (Баба, с которой он улетал, была отнюдь не женой.)

Шоферил мой собеседник всю свою сознательную жизнь. Были в этой жизни и золотые периоды…

– Когда немцы уезжали в начале девяностых – во время было! Они ж прилетали-то в «Домодедово», а улетали из «Шереметьево». Ну, в «Домодедово» их встречала братва – и чистили. Крепко чистили. Так мы им «трешку» объявляли до «Шарика»…

(Трешка, как я немедленно уточнил, – это три тысячи рублей.)

– Соглашались! Куда деться.

Он радостно смеялся.

Я спросил у него про сейчас (дело было в разгар кризиса). Что будет, спрашиваю, чем сердце успокоится?

– Да подвозил тут одну в шиншилле. Она говорит: через полгода их никого здесь не будет – все дочистят и сбегут.

Уже почти не сомневаясь в ответе, я спросил про рецепт спасения Родины.

– Сталин нужен. Сам не помню, но отец говорил: к праздникам все дешевело…

– А сами откуда, если не секрет?

– Так краснодарские мы. Дед – деникинский есаул был. У бабки шашка была, она еще прятала ее, там так и написано было: «от главнокомандующего Южным фронтом генерала Деникина»…

– И что дед?

Водила посмотрел на меня, как на иностранца.

– Расстреляли, ясное дело.

– Но Сталин – нужен? – уточнил я.

– Непременно.

Связь времен

Друг-журналист рассказывал поразительное.

Какое-то время своей жизни он был вхож в Кремль – и в буквальном смысле тоже.

И успел изучить устройство Спасских ворот.

Чтобы враги не прорвались в сердце земли русской, ворота эти оборудованы огромным количеством новейших прибамбасов: тут и хитрые замки, и камеры наблюдения, и какая-то сетка-ловушка… Все по последнему слову инженерной мысли!

А рядом, на всякий случай, со времен царя Ивана Васильевича лежит здоровенный деревянный клин. Чтобы без лишнего хайтека засандалить его под ворота – и шабаш!

В этом комплекте – вся наша внешняя политика.

Место для метеорита

Человек за рулем «Нивы» полчаса катил бочку на Америку и американцев. Ничего нового, готовый суп из старого пакетика: они бездуховные, жадные и наглые, а мы бедные, милые и душевные.

В конце получаса я поинтересовался, бывал ли он в Америке.

– А чо я там забыл? – ответил человек.

Потом, помолчав, поинтересовался:

– А вы были?

– Случалось.

– И что там: лучше? – ребром поставил вопрос хозяин «Нивы».

Я признался: лучше не лучше, но дороги ровные и полицейские взяток не берут.

Человек замолчал. Видно было, что зреет в нем какой-то асимметричный ответ, как у Горбачева – Рейгану. Я попытался предугадать поворот диалога, но жизнь в очередной раз показала мне, кто здесь настоящий драматург.

– А вот упадет на них метеорит, – угрюмо сказал человек, – и где твоя Америка?