Читать книгу "Моменты бытия"

Но это был апогей жизни, и со временем борьба становилась все тяжелее, а жизненная энергия молодости пошла на убыль. Здоровье твоего деда пошатнулось, а похвала, которая могла бы его ободрить, неоправданно снизилась, и он начал сетовать. А она к тому времени настолько расширила круг своей деятельности, покорив отдаленные уголки, переулки Сент-Айвса, лондонские трущобы и многие другие, более благополучные, но не менее нуждавшиеся в помощи места, что снизить свою активность уже просто не могла. Казалось, каждый день приносил ей очередной урожай, который нужно было собирать и который уже на следующий день непременно созревал снова. Каждый вечер она садилась за стол после трудового дня; ее рука беспрестанно и в конечном итоге немного дергано писала ответы, советы, шутки, предупреждения, слова сочувствия; ее мудрое чело и глубокие глаза все еще были прекрасны, но теперь казались измученными, хотя столько всего повидали, что их едва ли можно было назвать печальными. После ее смерти, когда мы уезжали из Сент-Айвса, я нашла в запертом ящике стола все письма, полученные в то утро и убранные, чтобы ответить позже – возможно, по возвращении в Лондон. Там было письмо от женщины, чью дочь предали, с просьбой о помощи; письма от Джорджа, тетушки Мэри3535
  Мэри Луиза Фишер (1841–1916) – сестра матери ВВ, вышедшая замуж за Герберта Фишера, с которым у них было одиннадцать детей.


[Закрыть], от какой-то няньки, оставшейся без работы; несколько счетов; письма с мольбами и многостраничное послание от девушки, которая поссорилась с родителями и хотела излить кому-нибудь душу, искренне и многословно. «Боже, какое счастье, что сегодня почты не будет!» – восклицала она по субботам, не то радуясь, не то печалясь. И даже твой дед отрывался от книги, брал ее за руку и тщетно протестовал: «Джулия, с этим пора кончать!»

Вдобавок ко всем прочим заботам она взяла на себя обязанность преподавать нам, и таким образом у нас установились очень близкие и довольно непростые отношения, поскольку она была вспыльчивой и меньше всего склонной щадить своих детей.«Ваш отец– великий человек». Но никаким другим способом мы не смогли бы за то недолгое время, что было нам отпущено, так много узнать о ее истинной натуре, не прикрытой ни одной из тех изящных личин, которые обычно и являются причиной возникновения пропасти между женщиной средних лет и ее детьми. Возможно, было бы лучше и менее утомительно для нее самой, если бы она поняла, что по меньшей мере часть ее забот вполне мог взять на себя кто-то еще. Однако она была импульсивной и немного властной; настолько уверенной в своей несгибаемой воле, что едва ли поверила бы в существование более энергичных и эффективных людей, чем она сама. Вот почему, когда твой дедушка заболел, она бы ни за что не доверила его сиделке, равно как и не считала, что гувернантка сможет научить нас чему-либо так же хорошо, как она сама. И помимо экономии денег, которая всегда была ей в тягость, она стала придавать огромное значение экономии времени, словно замечала, как растут обязанности и желания, а время на их исполнение ускользает из ее цепких пальцев. Она постоянно держала в уме свои широкие взгляды на мир, о чем я уже говорила, и то, как он должен быть устроен; она никогда не произносила банальностей; по мере того как ее силы убывали, отдых случался все реже; словно выдохшийся пловец, она погружалась глубже и глубже, лишь изредка выныривая, чтобы высмотреть на горизонте маячащий безмятежный берег, к которому можно было бы прибиться в старости, когда вся эта каторга закончится. Однако, восклицая, что это немыслимое расточительство – вести такую жизнь, мы, несомненно, упускаем из виду ее составляющие – мужа, детей и дом, например, – которые, если рассматривать их как единое целое – как то, что окружало твою бабушку и питало ее силами, – делают жизнь не такой уж стремительной и трагично короткой. Что примечательно, пришла к выводу я, так это не расточительство и не напрасное геройство твоей бабушки, а благородство, порожденное рассудительностью, благодаря чему ее усилия всегда были направлены на конкретную цель. Не было никаких излишеств, и именно по этой причине, как бы ни проходили те годы, ее отпечаток на них неизгладим, словно высечен острым клинком, и ничем не запятнан. В самых разных уголках земли многие до сих пор говорят о ней как о человеке, который действительно повлиял на их жизнь. Приходила она веселая, разгневанная или в порыве сочувствия, не имеет значения; о ней говорят как о важном событии; вспоминают, как все в ее присутствии наполнялось смыслом; как она стояла и поворачивалась; как громко пели птицы, а по небу проплывало причудливое облако. Куда она делась? Слова-то ее здесь. Она умерла в сорок восемь лет, когда твоя мать была 15-летним ребенком3636
  Джулия Стивен умерла 5 мая 1895 года в возрасте сорока девяти лет. 30 мая того же года Ванессе исполнилось шестнадцать.


[Закрыть]. Если мой рассказ имеет хоть какой-то смысл, ты поймешь, что ее смерть стала величайшим несчастьем из всех возможных; словно в один прекрасный весенний день облака вдруг превратились в черные тучи, заполонили небо и замерли; ветер стих, а все существа на земле застонали и заметались в бесцельных поисках утраченного. Но какие вообще образы способны передать те бесчисленные формы, которые она с тех пор приняла в жизни множества людей? Говорят, мертвых забывают, хотя правильнее сказать, что жизнь по большей части не имеет никакого смысла для любого из нас. Однако снова и снова, в самых разных ситуациях, которые мне и не перечесть – ночью в постели или на улице, или когда я вхожу в комнату, – появляется она, прекрасная, выразительная, со знакомыми фразочками и смехом; ближе, чем все живые; освещая нашу бесцельную жизнь, словно факел, бесконечно благородный и восхитительный, особенно в глазах ее детей.

Глава 2

Ее смерть 5 мая 1895 года положила начало периоду «восточной скорби», ибо в затемненных комнатах, причитаниях и неистовых стенаниях, несомненно, было что-то вышедшее за рамки обычной скорби и окутавшее подлинную трагедию драпировками с восточным орнаментом. Твой дед во многом напоминал древнееврейского пророка; в нем сохранялась часть удивительной энергии молодости, однако он перестал тратить силы на покорение гор3737
  В данном случае это, вероятно, метафора, хотя во время учебы в Кембридже Лесли Стивен активно занимался спортом и в период так называемой «Золотой эры альпинизма» первым покорил ряд вершин в Альпах.


[Закрыть] и управление каретой; все его внимание на протяжении многих лет было сосредоточено на доме. И теперь, когда вопреки ожиданиям жена умерла раньше него, он стал похож на человека, у которого земля ушла из-под ног и который ползет вслепую по миру, наполняя его своим горем. Но никакие мои слова не могут передать его чувства или даже силу их выражения в одной сцене за другой, происходивших на протяжении того ужасного лета. Одна дверь, казалось, всегда была закрыта, но время от времени из-за нее доносились какие-то стоны и взрывы эмоций. Он постоянно беседовал с женщинами, которые приходили выразить соболезнования; они заглядывали, явно нервничая, а выходили раскрасневшимися, заплаканными и растерянными, словно их захлестнула волна чужого горя, и шли отчитываться перед Стеллой3838
  Стелла Дакворт (1869–1897) – единоутробная сестра ВВ и единственная дочь ее матери от первого мужа. Стелла вышла замуж за Джона Уоллера Хиллза в 1897 году и через несколько месяцев умерла от перитонита.


[Закрыть]. В самом деле, нужна была вся ее дипломатия, чтобы убедить отца хоть чем-нибудь заняться после завтрака. Случались ужасные застолья, когда, не слыша нас или пренебрегая попытками утешить его, отец отдавался во власть эмоций, которые, казалось, раздирали его на части, и громко стенал, снова и снова заявляя о желании умереть. Не думаю, что Стелла хоть на мгновение спускала с него глаз в те месяцы, когда он сильнее всего нуждался в помощи. У нее всегда было что предложить ему; она не отходила от отца ни на шаг и порой умоляла кого-нибудь из нас поговорить с ним или позвать его на прогулку. Иногда по вечерам она подолгу сидела с ним наедине в кабинете, снова и снова выслушивая стенания об одиночестве, любви и угрызениях совести. Измученный и развинченный, отец тем не менее начал терзать себя мыслями о том, что именно он не успел сказать жене; как сильно он любил ее и как она молча сносила все тяготы и страдания жизни с ним.

«Я ведь лучше Карлайла3939
  Томас Карлайл (1795–1881) – писатель, публицист, историк и философ шотландского происхождения. Лесли Стивен был близко знаком с Карлайлом.


[Закрыть], не правда ли?» – как-то раз спросил он в моем присутствии. Вероятно, Стелла мало что знала о Карлайле, но ее заверения звучали снова и снова; через силу; настойчиво. Несомненно, есть странное утешение в том, чтобы заставить живых слушать твои признания в злодеяниях, совершенных по отношению к мертвым; живые не только могут утешить своим взглядом на ситуацию со стороны, но и таинственным образом являют собой силу, которую можно умилостивить признанием и которая способна даровать нечто вроде истинного отпущения грехов. По этим причинам, а также из-за привычки открыто выражать свои чувства, он не стеснялся вываливать на Стеллу страдания и требовать постоянного внимания и любого утешения, на которое она вообще была способна. Но что она могла? Прошлого-то не вернуть; следовательно, все зависело от того, кем она являлась или кем стала, внезапно оказавшись в чрезвычайно близких отношениях с человеком, к которому, как к отчиму и пожилому литератору, она прежде относилась с уважением и была привязана лишь формально. Положение Стеллы до этого кризиса было довольно своеобразным; да и характер ее, каким он видится теперь, когда мы сравнялись по возрасту, примечателен – примечателен и сам по себе, и своей судьбой; над жизнью Стеллы нависли серьезные угрозы, но краткость [этой жизни?] и какое-то трепетное отношение к детству затрудняет хоть сколько-то внятное повествование.

Она не была умна, редко читала книги, и это, как мне кажется, оказало огромное влияние на ее жизнь – чрезмерно большое. Она преувеличивала свои недостатки и, живя в тесном общении с матерью, постоянно сравнивала себя с ней, ощущая неполноценность, из-за чего с самого начала оказалась в ее тени. Как я уже говорила, твоя бабушка тоже была по-своему строга к себе и совершенно безразлична к собственным страданиям, если видела, что может принести пользу. Ей было свойственно ощущать свою дочь, как она выражалась, частью себя самой, и, считая ее более медлительной и менее эффективной частью, она не стеснялась относиться к дочери так же строго, как и к своим недостаткам, или жертвовать ею с той же легкостью, с какой жертвовала собой. Как-то раз – еще до свадьбы твоих дедушки и бабушки, – когда Лесли сделал Джулии замечание по поводу суровости ее обращения со Стеллой, по сравнению с другими детьми, то есть двумя мальчишками, она ответила так, как я уже написала4040
  Ответ заключался в том, что Стелла – часть ее самой. Чуть более подробно ВВ рассказывает об этом в «Зарисовке прошлого».


[Закрыть].

С самого детства Стеллу подавляли, и она рано привыкла смотреть на мать как на человека, наделенного божественной силой и божественным интеллектом. Но повзрослев, Стелла обрела собственную красоту, особое очарование и темперамент, а мать умерила суровость, если можно так выразиться, и показывала лишь то, что лежало в ее основе, – глубочайшие искренние чувства. Их отношения носили по большей части естественный характер. Стелла всегда была прекрасной помощницей, питавшей живой огонь в сердце матери, которая радовалась служению дочери и сама сделала служение главным долгом своей жизни. Но кроме этого, очень скоро Стелла начала получать удовольствие от внимания окружающих к ее дарованиям; она была красива, красивее, чем на фотографиях, потому что большая часть ее эфемерной красоты: бледное сияющее лицо, огонек в глазах, движения и пульсация всего тела – неуловима в моменте. Если голову твоей бабушки можно назвать образцом классического греческого искусства, то голова Стеллы тоже была греческой, но относилась скорее к позднему декадентскому периоду, что делало ее более привлекательной благодаря мягким линиям и более нежным формам. Тем не менее красота обеих являлась выражением их самих. Стелла была непостоянной и скромной, но обладала каким-то очарованием или обаянием, удивительной утонченностью и способностью глубоко западать в души людей. И дело не в том, что она говорила – тут ничего особенного, – а в том, что она излучала добродушие и веселье всей своей статной фигурой, словно изваянной из мрамора. Она была веселой и женственной, но в то же время обладала каким-то спокойствием, которое в ее матери под влиянием обстоятельств переросло в непреходящую меланхолию. Стелла и ее выход в свет, ее успех и возлюбленные пробудили в матери многие, давно уснувшие инстинкты. Стелла начала интересоваться молодыми людьми и наслаждалась доверительным общением с ними; ее забавляли интриги и флирт; вот только ей, жаловалась она, приходилось возвращаться домой задолго до окончания вечера, а иначе возникал риск переутомления. Именно это, отчаянно прибегая к метафорам, я назвала ее мраморной хрупкостью, ведь триумфы Стеллы были всего-навсего мишурой на фоне ее постоянной поглощенности своей матерью. Это было прекрасно – даже слишком, ибо чувствовалось что-то нездоровое в привязанности между двумя людьми – пожалуй, чрезмерной, чтобы они могли осознать это. Чувства матери почти мгновенно передавались Стелле; мозгу не было нужды размышлять и критиковать то, за что отвечала душа. Твоя бабушка, без сомнения, предпочла бы более резкое сопротивление, интеллектуальное противостояние, требующее иного реагирования; она вполне могла ощущать, что их слишком тесная связь нездорова и способна помешать Стелле испытывать те естественные чувства, которые она так высоко ценила. Даже короткие расставания воспринимались чересчур болезненно; в течение нескольких дней перед отъездом за границу Стелла была бледной как смерть и в один момент просто забилась в истерике. «Какая разница, где мы, – рыдала она, – лишь бы все вместе».

В последние годы она становилась все более обеспокоенной, поскольку замечала ухудшение здоровья матери и никак не могла придумать, как обеспечить ей отдых, в котором та крайне нуждалась. Ее молчание с отчимом то и дело переходило в резкий открытый конфликт, потому что он, казалось, не замечал того, что было очевидно ей, – бесчисленных дел, которыми занималась его жена, и того, насколько они вымотали ее. Весной 1895 года Стелла отправилась за границу и на полпути поняла по почерку или какой-то фразе в письме, что мать слегла. Она написала Ванессе, которая смогла лишь прислать ответ, надиктованный матерью. У нее действительно было легкое недомогание, но со странной и даже пугающей причудой человека, играющего свою роль до конца, она настаивала на том, что правду пока раскрывать не следует. Стелла вернулась домой, словно измученное мечущееся животное, уверенная в обмане, и нашла мать в постели с ознобом, который через десять дней обернулся смертью.

Стелла была потрясена до глубины души; обладая исключительным благородством, она стала делать для остальных все, что могла, но делала это машинально. Будущее ничего не сулило ей; настоящее, надо полагать, было связано с отчимом, которого она едва знала, и с четырьмя детьми, нуждавшимися в заботе и мало чем способными помочь ей, безмерно горюющей. Стелле было всего двадцать шесть лет, и в один миг она лишилась не только главного источника собственной жизни, но и того своеобразного удовольствия, которое получала благодаря своим талантам. В общем, какой бы она ни была, Стелла оказалась в мучительно тяжелой ситуации, а с ее неверием в собственные силы и ужасом перед книгами тяжело переживала, ощущая безвыходность положения. И все же, если бы не это отчаяние, заставившее ее раскрыться полностью и проявить все свои силы в полной мере, самостоятельно, – смогла бы Стелла когда-нибудь показать себя такой благородной и настоящей, какой была на самом деле? То, какой она в итоге стала, и есть подлинное личное достижение Стеллы; никто больше не мог использовать ее в качестве опоры; никогда больше она, наверное, не заботилась ни о ком так, как о своей матери. Тем не менее, несмотря на все плюсы, эта перемена была необратима.

Сразу после смерти твоей бабушки Стелла унаследовала все обязанности, которые та исполняла, и, словно старая скрипучая повозка, изрядно проржавевшая и к тому же загруженная энергичными юными созданиями, наша семья с трудом двинулась дальше.

Глава 3

Положение твоей бабушки было таково, что ее смерть не просто лишила нас главы семьи – она настолько изменила отношения между остальными членами, что жизнь долгое время казалась невероятно странной. Твой дед в своем естественном, но, несомненно, неразумном желании сделать для детей все, что делала твоя бабушка, стал преподавать нам, посвящая этому половину утра – своего рода жертва, которая, однако, не приносила ему облегчения. Затем Джордж, поддавшись порыву чувств, настоял на более тесной и зрелой дружбе с нами; даже Джеральд4141
  Джеральд де л’Этан Дакворт (1870–1937) – младший единоутробный брат ВВ. В 1898 году после учебы в Кембридже он основал собственное издательство, а в 1915 году выпустил первый роман ВВ «По морю прочь».


[Закрыть] временно стал серьезнее и сентиментальнее; в общем, эти глубокие эмоции собрали вокруг нас круг друзей, внезапно ощутивших желание принять участие в нашей жизни и право быть понятыми в своих переживаниях. Да и Стелла, в каком бы шоке она тогда ни находилась, никогда не теряла внешнего спокойствия, не ослабляла бесконечной заботы об окружающих и не говорила о собственных чувствах, но само это спокойствие, казалось, невольно проходило ряд испытаний и, в частности, допускало безоговорочную самоотверженность ради нужд твоего деда. Любое утешение, на которое только была способна Стелла, она предоставляла отчиму, будучи целыми днями к его услугам; она прилагала все усилия, как я уже говорила, чтобы найти людей, которые могли бы навестить его или помочь ей с бесчисленными повседневными хлопотами, связанными с нашим отцом. Теперь легко понять, что она потерпела неудачу ввиду неспособности правильно оценить ситуацию. Неверие в себя и длительный период зависимости лишили ее уверенности в собственном чутье. Мать завещала ей заботу об отчиме. Стелла отдавала ему всю себя без остатка, зная, что ничего лучше у нее попросту нет, а твой дед, который, несомненно, понял бы ситуацию, если бы взглянул на нее со стороны, принимал усилия Стеллы как должное. Но одним из последствий этого было то, что в течение некоторого времени жизнь казалась нам безнадежно запутанной. Мы, разумеется, горевали; определенно чувствовали себя лишенными, порой невыносимо остро, и ничем не могли заполнить образовавшуюся пустоту. Но это была понятная боль, а ее острые приступы иногда казались даже желанными в той душной и беспросветной жизни, пустой, ненастоящей, но в то же время остро ощутимой, глушившей и ослеплявшей нас. Все эти слезы и стоны, упреки и заверения в привязанности, возвышенные речи о долге, работе и жизни ради других, несомненно, должны были вызвать у нас определенные чувства, будь мы тогда способны на них, вот только нас не покидало ощущение беспросветной тоски, от которой, если честно, нет прока ни живым, ни мертвым; она, как это ни отвратительно, заслоняла и живых, и мертвых, очень долго причиняя неисправимый вред и подменяя яркий образ настоящей матери не вызывающим симпатии призраком.

После нескольких теплых месяцев в Лондоне мы уехали на лето во Фрешуотер4242
  Английская деревня на острове Уайт.


[Закрыть], и жара там, в заливе, наполненном, казалось, испарениями и пышной растительностью, пропитала, словно дым, все воспоминания о духоте, тишине и атмосфере, удушавшей острыми чувствами, так что порой возникала буквально физическая потребность в остром выплеске и свежем воздухе. Стелла и сама напоминала белый цветок в заросшей душной теплице, поскольку в ней произошли перемены, казавшиеся ужасно символичными. Никогда еще она не выглядела такой бледной. И все же, как это ни удивительно, хотя вполне естественно, первый импульс к нашему освобождению исходил именно от твоего деда; краткий импульс, то возникавший, то исчезавший. Во время прогулки, например, он мог отбросить в сторону все наши условности и на мгновение показать удивительно свободную жизнь, яркую и ничем не замутненную; дать понять, сколько всего предстоит узнать, сколько прочесть книг и что можно достичь успеха и счастья без вероломства. В такие моменты и правда казалось возможным продолжать прежнюю жизнь, но вести ее более осознанно и подстегнуть, как он выражался, все прочие чувства через горе. Однако продолжительность этих просветов, несомненно, зависела от более близких отношений, чем те, на которые мы были способны в том возрасте. Мы были слишком молоды, и за сочувствием, которое не требовало бы стольких усилий, ему приходилось обращаться к другим людям, чья несвязанность с нами родством и иной характер не позволяли им так же быстро, как нам, понять насущнейшую потребность отца. В подобные моменты он был прекрасен, прост и энергичен, как ребенок, необыкновенно восприимчив к ласке; невероятно нежен. Мы бы помогли ему тогда, если бы могли, и отдали бы все, что имели, и чувствовали бы, что это практически то же самое, в чем он нуждался. Но время ушло.

Временами было волнительно смотреть на наш незрелый мир и представлять, что мы, привилегированные люди, вступили в конфликт с ним. На самом деле перемены, которые произошли, когда мы вернулись в Лондон и занялись своими делами, отчасти придали нам сил, ведь мы старались быть достойными Стеллы, и наша жизнь значительно ускорилась благодаря рыцарской преданности, которую она в нас пробудила. Рыцарская – ибо до подлинного товарищества нам было далеко и существовала вероятность, что любое наше предложение помощи останется незаметным, а если Стелла вдруг примет его, то это вызовет восторг; ее отдаленность от нас делала подобные моменты близости необычайно приятными. Но увы, никакая скромная дружба, какой бы романтичной она ни была, не могла дать ей ощущение, что мы всецело разделяем ее мысли; они оставались непостижимыми, а Стелла в своем горе была неизменно одинока. Случалось, что один из нас входил в комнату и, застав Стеллу в слезах, чувствовал ужасную растерянность, а она тут же утиралась и говорила обычные вещи, словно не веря, что кто-то из нас способен понять ее страдания.

Именно в это время, я полагаю, твоя мать впервые несколько неуверенно «вышла на сцену»; ей тогда было почти семнадцать. Из всех ее качеств Стелла особенно ценила честность и мудрость, а все потому, что ее часто сбивали с толку эксцентричные выходки твоего деда, и она слишком легко списывала их на величие его интеллекта, а также потому, что она узнавала в Ванессе, как в характере, так и в личности, черты матери. Ванессу, в общем-то, можно было считать наперсницей, и она к тому же была единственным человеком, ради которого не приходилось ничем жертвовать. Да и сама Стелла, вероятно, испытывала ту удивительную и глубоко личную гордость, которую чувствует женщина, когда видит красоту выражения собственных достоинств другой женщиной, своего рода преемственность или передача эстафеты, и гордость эта была трепетной, во многом напоминавшей материнскую радость. Не знаю, насколько это покажется надуманным, если я назову еще одну, хоть и негласную, причину роста симпатии Стеллы к Ванессе. Вот уже два или три года единственным женихом, который в то время выделялся на фоне других ухажеров, который очень нравился твоей бабушке и которому Стелла сдержанно благоволила, являлся Джон Уоллер Хиллз. Тогда он был худощавым и довольно бедным на вид молодым человеком, пробивавшимся в жизни, казалось, только благодаря своей решительности и непоколебимой честности; он напоминал привязчивого жесткошерстного фокстерьера, в упрямстве и хватке которого в то время, когда все обстоятельства, в общем-то, были против него, чувствовалось какое-то благородство, вызывавшее своего рода шуточный спортивный интерес и даже жалость. Он приходил каждое воскресенье, часами вгрызался в разные темы, как терьер в кость, и подолгу подбирал слова, пока, наконец, не осмеливался произнести их вслух. Себе он не изменял. Он точно знал, чего хочет, и – если только его крепкий череп не треснет, обнажив бесчисленные двусторонние извилины, а это просто невероятно, – можно было не сомневаться, что он своего добьется, за исключением, конечно, одного [руки Стеллы]. Ведь при всех его достоинствах, вызывавших уважение и восхищение других людей, мало что в Джеке могло полюбиться с первого взгляда. Казалось естественным – чувствовать себя обязанным ему за верную службу на протяжении двадцати лет и отплачивать регулярными посиделками у камина, сервировкой для него стола по воскресеньям или правом называться дядюшкой наших будущих детей. Но чтобы не поддаться обаянию второстепенных достоинств и выбрать Джека в качестве одного единственного, того самого, Стелле пришлось долго присматриваться к нему и неоднократно отказывать. Он удовлетворял многим требованиям, но и этого не хватало, чтобы вознаградить его любовью. Однако после смерти матери Стелла стала гораздо менее требовательной, ибо потеряла интерес к своей судьбе и не видела ничего, за что можно бороться; Джек же проявлял настойчивость и постепенно становился естественной, хотя и второстепенной, частичкой ее самой. Несомненно, у него перед глазами стоял четко выстроенный план, изложенный на бумаге в комнатушке на Эбери-стрит, и он просто неукоснительно следовал ему. Но и в этом было нечто притягательное для той, кто считал себя всего лишь пустой оболочкой среди живых людей. Долгие визиты, сопровождавшиеся длительным молчанием или всплесками разговоров на отвлеченные темы – лососевый промысел, например, или романы Стивенсона4343
  Роберт Льюис Стивенсон (1850–1894) – шотландский писатель и поэт, автор приключенческих романов и повестей, крупнейший представитель неоромантизма.


[Закрыть], – становились светлыми пятнами и давали какую-то надежду на обретение смысла, что делало их замечательными и явно грело душу Стеллы. Это поспособствовало ее осознанности, превратив в реальность многое из того, что в повседневной жизни плыло вокруг словно в тумане. Но это же и грозило разрушить договор, который она негласно заключила с отчимом и от которого он к тому времени уже стал зависим. Вполне естественно, что она инстинктивно обратилась к Ванессе – причин много, но самая очевидная из них заключалась в том, что только Ванесса могла оправдать ее поступок, если, как иногда казалось, Стелла в конце концов согласится выйти замуж за Джека. А еще твоя мать умела сочувствовать молча, без лишних слов; она уважала мистера Хиллза, и это уважение подпитывала наша общая уверенность в его преданности. Незаметно для себя Стелла стала зависима от визитов Джека, потому что, хотя она была почти в отчаянии и физически вымоталась, в ней тлел огонек надежды на независимую жизнь или зависимую хотя бы только от одного человека. По прошествии нескольких месяцев, когда первая буря отчаяния улеглась, Стелла обнаружила, что полностью посвятила себя отчиму; он ожидал от нее полной самоотдачи и, очевидно, небезосновательно пришел к выводу, что она обладает одной из тех прекрасных женских натур, которые абсолютно лишены собственных желаний. Стелла молча согласилась, поскольку, с одной стороны, так было проще жить дальше, а с другой, она, не имея возможности обеспечить ему интеллектуальное общение, считала своим долгом отдавать то единственное, что имела. А вот Джек с его проницательностью влюбленного предпринимателя, быстро понял, как обстоят дела, и предложил весьма вдохновляющий протест. Он считал, что желания Стеллы и ее здоровье гораздо важнее нужд того, кого он называл ходячим справочником, который лучше всего было бы держать в книжном шкафу и которому приходилось потакать во всех его иррациональных прихотях, если тот решался спрыгнуть с полки. Стелла не почувствовала бы себя живой, если бы не испытала облегчения от этого взгляда со стороны. Постепенно она смирилась с мыслью о новой жизни и поняла, что именно Джек и только Джек вдохновил ее на перемены.

Тем не менее она оцепенела, погрузившись в своего рода зимнюю спячку, и не могла очнуться от первого же прикосновения. Джек сделал Стелле предложение в марте (кажется), почти год спустя после смерти матери, и она отказала. Возможно, ее удержала мысль о разрыве, о хаосе и бездне, над которой только-только начала плестись тонкая паутинка жизни, и, когда Стелла оказалась лицом к лицу со своим возлюбленным и попыталась отдаться его страсти, честности, всем щенячьим качествам, сиявшим с предельной выразительностью, неужели она по-прежнему чувствовала в себе какую-то холодность и отстраненность, какие-то сомнения, когда все, казалось бы, наладилось? Она вспомнила былые чувства, но лето шло, и Стелла с облегчением смотрела на Ванессу, а авторитетные голоса твердили, что ее жертва [в пользу отчима] – именно так это называли – не менее труслива и недальновидна. Они твердили, что в ближайшие годы отчим будет вытягивать из нее все силы ради собственного комфорта. Джек, между тем, был настойчив и терпелив, а Стелле, что бы она ни думала, пришлось признать, что она и так уже многим обязана ему; он играл большую роль в ее жизни. Лето шло, и никто, кроме твоей матери, не подозревал о переменах в сознании Стеллы; мы полагались на нее, как беспечные люди на некую силу природы, ибо нам казалось совершенно очевидным, что всегда должен быть кто-то исполняющий те обязанности, которые взяла на себя Стелла. Летом мы сняли дом в Хиндхеде4444
  Деревня в графстве Суррей.


[Закрыть], и в конце августа на пороге появился Джек, приехавший на велосипеде откуда-то по соседству. Его визиты так часто были натянутыми, что мы не ожидали ничего, кроме обычной сдержанности его взрывного характера и большого количества информации о собаках и велосипедах. Мы высоко ценили его мнение по этим вопросам. Он остался на ужин, и это тоже было типично для Джека, но потом произошел странный сбой в привычном порядке вещей. Стелла вышла из дома вместе с Джеком, чтобы показать ему сад или луну, и решительно хлопнула дверью. У нас тоже были свои дела, и вскоре мы последовали за ними с фонарем, потому что в то время все вместе ловили мотыльков после ужина. Раз или два мы видели Стеллу с Джеком, но они всегда заворачивали за угол; раз или два мы слышали шорох юбки, а один раз – их шепот. Однако луна светила очень ярко, и мотыльков не было; Стелла и Джек, как нам показалось, зашли в дом, и мы вернулись в гостиную. Отец сидел там один и вел себя чрезвычайно беспокойно, перелистывая книгу, закидывая ногу на ногу, то и дело поглядывая на часы. Затем он отправил Адриана в постель; потом меня; потом Нессу и Тоби, хотя на часах было всего десять, а Стелла и Джек до сих пор не вернулись! Наступила тишина, и мы все вместе сидели в комнате Адриана, замерзшие, унылые и почему-то очень встревоженные. Твой дядя Тоби обнаружил в саду бродягу, который просил еды, и весьма красноречиво отослал его прочь, а мы немного испугались, ибо ночь казалась весьма необычной и даже зловещей. Твой дедушка расхаживал по террасе взад-вперед, взад-вперед; мы все не спали и ждали, но ничего не происходило. Наконец кто-то выглянул из окна и воскликнул: «Стеллаи мистер Хиллзидут по дорожке вместе!» Держались ли они за руки? Сразу ли мы поняли то, о чем не смели и думать? Как бы то ни было, мы разбежались по своим комнатам, и через несколько минут Стелла, заливаясь прелестнейшим румянцем, пришла к нам и все рассказала – как же счастлива она была!