![](/books_files/covers/thumbs_240/trockiy-protiv-stalina-emigrantskiy-arhiv-l-d-trockogo-19291932-95986.jpg)
Автор книги: Юрий Фельштинский
Жанр: Политика и политология, Наука и Образование
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 48 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]
В предлагаемом издании содержится много констатирующих и полемических материалов, более или менее реалистически оценивающих внутреннее положение в СССР. Наибольшей заслугой Троцкого в этом анализе было, как нам представляется, понимание места и роли чиновничьей номенклатуры, все более превращавшейся в правящий слой. Мы полагаем, что Троцкий, несмотря на свой марксистский догматизм, а может быть, как это ни парадоксально звучит, даже благодаря ему был в таком понимании ближе к истине, нежели некоторые обществоведы, значительно более близкие к нашему времени (М. Восленский, М. Джилас и др.), полагающие, что номенклатура в СССР достаточно рано сформировалась в особый эксплуататорский класс[47]47
Восленский М. Номенклатура. М.: Советская Россия, 1991; Djilas M. The New Class: An Analysis of the Communist System. New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1967; Idem. Fall of the New Class: A History of Communism’s Self-Destruction. New York: Knopf, 1998.
[Закрыть].
Даже в последние годы жизни, уже находясь в Мексике, Троцкий, отмечая «буржуазный характер бюрократии», ее буржуазный уровень жизни, продолжал придерживаться мнения, что она представляет собой «новый паразитический слой», связанный общими интересами со сталинской диктатурой (бюрократия, по его мнению, поддерживала Сталина, потому что он надежно защищал ее привилегированное положение), но не новый эксплуататорский класс.
В то же время понимание Троцким промежуточного, межклассового положения номенклатуры, того факта, что она лишь стремится превратиться в господствующий класс, но не является таковым, проистекало не из понимания СССР как тоталитарной системы, где государство вместе с диктатором (коллективным или единоличным) возвышается над обществом, где в принципе не может быть господствующего класса, а существует господствующая клика. Восприятие номенклатуры, верное в принципе само по себе, носило у Троцкого служебный характер, ибо признание наличия господствующего класса означало бы признание завершения буржуазного перерождения.
Троцкий предпочитал писать о «двоевластии» в СССР. Заметим попутно, что большевикам, как стоявшим у власти, так и оппозиционным, очень нравился термин «двоевластие», позволявший им хотя бы в какой-то степени войти в пределы элементарной логики при характеристике сложных, многогранных социальных процессов, сохраняя в то же время свой схематизм. Концепция «двоевластия» в СССР при Сталине нужна была Троцкому для обоснования своего двойственного подхода к внутренним процессам в СССР и к его внешней политике, проводимой диктатором. Существо концепции состояло в том, что в СССР сохраняется хотя и дегенерирующая, извращенная, но все же диктатура пролетариата, основанная на коллективной собственности, что в правившей партии сохранились «здоровые» элементы, что многие аспекты внутренней и внешней политики руководства соответствовали интересам трудящихся, что оставалась возможность поворота на «ленинский путь».
В то же время возникновение оторванного от масс бюрократического слоя, его приход к власти, воплощенный в Сталине и его группе, ставил социалистическую перспективу СССР под серьезную угрозу буржуазной контрреволюции. Признавая, что «двоевластие» не может сохраняться долго, что оно неизбежно и в скором времени завершится то ли возвращением к ленинизму, то ли восстановлением капитализма, Троцкий до конца жизни, как мы уже отмечали, так и не признал, что в СССР произошел «буржуазный переворот», хотя и широко оперировал понятием «тоталитаризм». В конце 30-х гг. для характеристики политической власти в СССР он придумал новый термин «бюрократический абсолютизм».
Марксистско-ленинский догматизм мешал Троцкому увидеть реальную причинно-следственную связь. Он вновь и вновь повторял, что сталинский бюрократизм, «тоталитарный режим» являются пережитками, следствием отсталости России. Он не понимал и не мог понять, что речь идет не об исключении, а о правиле: сталинский режим возник в качестве политической формы тоталитаризма, причем зрелой, почти классической формы, но унаследованной от ленинского времени, ибо именно тогда стала формироваться в России тоталитарная система. Происходило же это именно вследствие утопичности идеи освобождения рабочего класса в ее марксистско-ленинском понимании. Как в целом верно отмечал Макс Истмен, Троцкий и его окружение видели сущность тоталитарного правления[48]48
Точнее было бы сказать: авторитарного правления, органически присущего тоталитарной системе.
[Закрыть], «но обещали, что в значительно более передовой стране и в том случае, если группа будет иметь хороших лидеров и будет проводить подлинно пролетарскую политику, возникнет, как кролик из шляпы, общество свободных и равных [людей]»[49]49
Eastman M. Stalin’s Russia and the Crisis in Socialism. New York: W.W. Norton & Co, 1940. P. 155.
[Закрыть].
Для публикуемых документов, как и для других работ Троцкого, характерно связанное со сказанным поразительное сочетание глубины и даже прозорливости некоторых конкретных оценок со штампами и схематизмом в общих взглядах на сущность процессов, происходивших в СССР.
Пожалуй, наибольший морально-политический релятивизм, или, грубее говоря, беспринципность, вытекавшую из свойственного ему понимания сущности СССР, Троцкий проявил в характеристике советской внешней политики.
Уже в 1929 г. такое отношение четко выявилось в оценке советско-китайского конфликта на Китайско-Восточной железной дороге (КВЖД). Ряд оппозиционных коммунистических групп на Западе (германский Ленинбунд, французские синдикалисты, группировавшиеся вокруг Пьера Монатта, и др.) заняли позицию осуждения советской империалистической политики в этом конфликте, исходя из элементарного силлогизма. Состоял он в том, что Маньчжурия принадлежит Китаю, Китай имеет право на самостоятельность, следовательно, стремление СССР сохранить собственность на КВЖД есть проявление империалистического насилия. Конечно, оперировать только этим силлогизмом, который, кстати, был остро высмеян Троцким, было не совсем верно, существовали и другие варианты вспомнить историю, поставить вопрос о компенсациях и т. д. Но очевидно было, что втягивание в вооруженный конфликт с Китаем на китайской территории за имущество, находившееся там, в корне противоречило советским декларациям по поводу поддержки борьбы Китая за национальное самоопределение. Троцкий же в своих статьях и письмах пустился во все тяжкие, доказывая, что передать дорогу Китаю означало бы помешать китайской революции.
Но особенно рельефно противоречивость и необоснованность его позиции в защите агрессивного внешнеполитического курса СССР, то есть сталинской внешней политики, проявились в 1939–1940 гг., когда он, с одной стороны, резко критиковал пакт Гитлера – Сталина (более известный как пакт Риббентропа – Молотова, по имени подписавших соглашение министров иностранных дел двух держав), называл Сталина «интендантом Гитлера», а с другой стороны, полностью поддержал советское соучастие в нацистской агрессии – захват восточной части Польши, стран Балтии, агрессивную войну против Финляндии.
Особое негодование Троцкого вызывало то, что Сталин продолжал начатый еще при Ленине (это, естественно, Троцкий игнорировал или отрицал) курс на прямое подчинение своей воле зарубежных компартий и Коминтерна. Троцкий показывал, как Сталин использовал эти партии в интересах своих политических ходов на международной арене, добиваясь неукоснительного устранения тех руководителей, которые ему чем-то не угодили, и замены их рабски покорными. Троцкий писал о такого рода тасовании, как при игре в карты, руководителей компартии США Рутенберга, Ловстона, Фостера. Об обращении с европейскими партиями он высказывался еще в 1929 г.: «Братскими партиями» Сталин управляет, как старый турецкий паша управлял своей провинцией. Для Тельмана и Семара даже окрика не нужно: достаточно движения пальцем»[50]50
Бюллетень оппозиции. 1929. № 1–2. С. 17.
[Закрыть].
В публикуемых документах, как и в других работах Троцкого, содержится обширная и в основе своей достоверная информация о внутреннем положении СССР, состоянии его экономики, политических поворотах сталинского руководства, все большей бюрократизации советского режима. Приблизительно до конца 1932 г. эти сведения поступали главным образом от открытых и тайных союзников, которым удавалось посылать «пророку в изгнании» свои документы и письма. Наиболее глубокие из них принадлежали перу Х.Г. Раковского, находившегося в ссылке в Барнауле[51]51
См.: Чернявский Г.И., Станчев М.Г. В борьбе против самовластия: Х.Г. Раковский в 1929–1941 гг. Харьков: Харьковский государственный ин-т культуры, 1991. С. 172–206.
[Закрыть]. Личных встреч, по-видимому, не было, если не считать визита Я.Г. Блюмкина, который был почти тотчас же после возвращения расстрелян за этот «криминальный» поступок. Параллельно с письмами, а после их прекращения фактически единственными источниками информации оставались критически анализируемые материалы советской и зарубежной печати, а также впечатления и материалы иностранцев, возвращавшихся из СССР. Последние охотно снабжали Троцкого самыми разнообразными сведениями, зная его отношение к сталинской власти и весьма острое перо.
Оценивая коллективизацию сельского хозяйства, Троцкий пророчески предрекал значительный подрыв и без того низкой его производительности, хотя вновь и вновь демонстрировал непонимание насильственных возможностей террористической власти. Отсюда проистекало ошибочное пророчество о неизбежности распада большинства колхозов.
Впрочем, в некоторых документах Троцкий ставил сталинскую «революцию сверху» под защиту, например отстаивая необходимость «раскулачивания», хотя и в несколько более мягких формах. Троцкий резко критиковал сверхинтенсивные темпы индустриализации, бюрократические нелепости в планировании. Он подчеркивал, что индустриализация проводится за счет рабочих, уровень жизни которых неуклонно падает. Первый пятилетний план он с полным основанием характеризовал как «экономический авантюризм».
Вместе с тем он не видел коренных пороков и противоречий советского планирования, неизбежности диспропорций и дефицитов, вытекавших из имманентно присущей советскому режиму невозможности учесть многомиллионные показатели в государственной экономике, вырванной из естественной регулирующей стихии рынка. Троцкий писал своему недолгому стороннику Виктору Сержу[52]52
Серж (Кибальчич) Виктор – потомок известного русского изобретателя и народника, чудом вырвавшийся из ГУЛАГа благодаря заступничеству Р. Роллана и затем эмигрировавший.
[Закрыть] в июне 1936 г., выражая совершенно необоснованный оптимизм и непонимание экономических реалий: «Планирование – это единственный путь, который обеспечит независимость и будущее развитие страны… Ясно, что только этот [советский] режим все еще способен на развитие производительных сил»[53]53
The Serge – Trotsky Papers. P. 68.
[Закрыть].
Наибольшее негодование, наиболее острые критические стрелы, убийственный сарказм вызывала общая сталинская концепция построения социализма в одной стране в условиях капиталистического окружения, сформулированная еще в 1924 г. и вскоре ставшая генеральной линией ВКП(б). Эта концепция, действительно замыкавшая социализм в рамки экономически отсталого СССР и противоречившая взглядам дооктябрьского Ленина, в известном смысле была развитием ленинской политики, начиная с Брестского мира с Германией 1918 г., но Троцкий в эмиграции решительно отказывался это признать, утверждая, что она является коренным отходом от ленинизма в целом. Главное, конечно, состояло в том, что «социализм в одной стране» был прямо противоположен концепции «перманентной революции», которую Троцкий отстаивал на протяжении десятилетий.
Троцкий доказывал, что сталинская теория носит националистический характер. Он даже называл ее национал-социализмом, разумеется не проводя никакой параллели с нацистами в Германии. Для автора созвучие, скорее всего, было в основном случайным, хотя, рассматривая явления в ретроспекции, можно было бы найти глубинные корни в этом внешнем совпадении понятий, характеризовавших сходные в своей основе и в то же время весьма отличавшиеся тоталитарные системы. В определенной мере в своей концепции «национал-социализма» Троцкий следовал, хотя и с прямо противоположных позиций, анализу эмигрантов – сторонников «сменовеховства» (Н.В. Устрялов и др.), которые утверждали, что в СССР происходит становление «национал-большевизма», революция 1917 г. необратима и необходимо возвращение на родину и содействие ее развитию[54]54
См., например: «В Сталина нужно стрелять»: Переписка Н.В. Устрялова и Н.А. Цурикова 1926–1927 гг. // Вопросы истории. 2000. № 2. С. 136–143.
[Закрыть].
Троцкий убеждал читателей его статей и книг в пораженческом характере концепции «революции в одной стране», ибо она, по его мнению, откладывала революцию в капиталистических и колониальных странах на десятилетия. Социализм в СССР в условиях капиталистического окружения можно строить, утверждал изгнанник, но построить его можно лишь в обществе свободы, равенства, материального и духовного изобилия, то есть после социалистической революции на Западе, которая, как он чрезмерно оптимистически полагал, была намного ближе, нежели социалистическое общество в СССР.
«Социализму в одной стране» Троцкий противопоставлял «перманентную революцию», которая теперь мыслилась как длительный и взаимосвязанный всемирный процесс политической и социальной борьбы, с самого начала содержащей социалистический потенциал, хотя и проходящий через различные этапы. Российская революция оправданна, полагал он, лишь постольку, поскольку она станет катализатором революций в странах зрелого капитализма. Концепция «перманентной революции» была близка взглядам Ленина в 1917 г., после победы Февральской революции в России, и отчасти после Октябрьского переворота, но в основном лишь до Брестского мира и уж во всяком случае до постепенного перехода к новой экономической политике в 1921 г.
Только политическими соображениями можно, видимо, объяснить, почему в голове этого образованного и сравнительно трезвого мыслителя совмещались положения о коллективной собственности, строительстве социализма в СССР с концепцией тоталитаризма в этой же стране. Почти невозможно представить себе, что это были плоды слепого догматизма, умозрительные писания, не прошедшие через мыслительный процесс, отторгаемый им. Значительно логичнее полагать, что выраженные им допущения носили служебный, инструментальный характер.
Комплексный анализ современного ему состояния СССР Троцкий дал в книге «Что такое Советский Союз и куда он идет?», изданной на русском языке в Париже в 1936 г., а в следующем году появившейся на английском, французском и испанском языках[55]55
В западных изданиях основным заголовком стало «Преданная революция», а название книги в его русском варианте превратилось в подзаголовок.
[Закрыть]. Советский режим здесь рассматривался как «рабочее государство», не являющееся социалистическим и управляемое «кастой, чуждой социализму». «Термидор» в СССР оценивался как уже свершившийся факт, а сталинская диктатура – как новый тип бонапартизма, управляющий тоталитарными методами. Только новая пролетарская революция может восстановить развитие СССР по социалистическому пути, делал вывод автор. Весьма своеобразным и неожиданным положением работы было утверждение о необходимости введения в СССР многопартийности.
В анализе международной обстановки, ситуации в отдельных странах, военных конфликтов 30-х гг. у Троцкого также было немало точных и тонких наблюдений. В ряде случаев ему были присущи оригинальные, подчас глубокие оценки явлений мировой экономической ситуации, в частности связанных с развитием конъюнктурного цикла под влиянием Великой депрессии 1929–1933 гг.
Он прозорливо обнаруживал рост влияния США, новые тенденции в англо-американском соперничестве в пользу великой заокеанской державы. Элементы трезвого учета реальных факторов можно встретить при рассмотрении ситуации в Индии, аграрного вопроса в Венгрии и многих других сюжетов.
Но особенно привлекают внимание рассуждения Троцкого в связи с ситуацией в Германии в начале 30-х гг., а затем – с приходом к власти нацистов и установлением их террористической диктатуры.
Уже с первых месяцев пребывания в эмиграции Троцкий бил тревогу в отношении опасной демагогии, роста политического и организационного влияния Национал-социалистической рабочей партии Германии.
В это время в документах Коминтерна, заявлениях советских лидеров и покорно повторявших их «мудрые указания» германских коммунистических вожаков во главе с недалеким и сервильным Эрнстом Тельманом нацистская опасность не просто недооценивалась, а фактически сводилась на нет, в качестве главного врага называлась социал-демократия, и прежде всего ее левое крыло. Затем, когда успехи нацистов в избирательной кампании стали очевидными и их рывок к власти общепризнанным, коммунистические «стратеги» стали тешить себя иллюзией, что приход Гитлера к власти окажется прологом социалистической революции в Германии. В противовес этому казенному оптимизму Троцкий во многих письмах и статьях предупреждал, что опасность нацизма в Германии налицо, что приход Гитлера к власти означает резкий откат назад в развитии не только Германии, но и всей Европы, что власть национал-социалистов чревата опасностью новой мировой войны. В 1931 г. Троцкий дал определение фашизма как «особой специфической диктатуры финансового капитала, которая вовсе не тождественна с империалистической диктатурой как таковой». Через два года такой подход лег в основу новой советско-коминтерновской дефиниции фашизма, хотя, разумеется, ее творцы отнюдь не ссылались на источник, по существу дела пойдя на примитивный плагиат.
Тревожные оценки стали особенно определенными после того, как в январе 1933 г. Гитлер возглавил правительство и нацисты начали установление своей террористической диктатуры, венчавшей тоталитарную систему. В отличие от многих наблюдателей того времени и мнений части историков впоследствии, Троцкий твердо оценил образование правительства Гитлера (он называл его вначале правительством Гитлера – Гугенберга) лишь в качестве начала установления нацистской диктатуры. Точно и образно он писал в феврале 1933 г.: «Государственный переворот [в Германии] проводится в рассрочку».
Буквально пророчески Троцкий оценивал перспективы агрессии Гитлера. Хотя в его высказываниях еще некоторое время продолжали звучать надежды на германскую революцию, он довольно точно прогнозировал не только объекты, но и время агрессии Германии, а также Японии. В 1935 г. он писал: «Сталинизм и фашизм, несмотря на огромные отличия в их социальной базе, – это симметрические явления. Многими своими чертами они демонстрируют убийственное сходство»[56]56
Троцкий Л. Что такое СССР и куда он идет? Paris: IV Internationale-Rouge, 1936. С. 229.
[Закрыть].
Неизменно подчеркивая противоположность социальной базы обоих режимов – монополистический капитал в первом случае и рабочий класс во втором, Троцкий через два года уже не исключает возможности союза Гитлера со Сталиным. После же подписания осенью 1938 г. Мюнхенского соглашения западных держав с Германией о передаче последней Судетской области Чехословакии предположение о предстоявшей сделке двух тоталитарных диктаторов становится оформленным и высказывается мнение, что результатом этого будет новая мировая война и физическое уничтожение восточноевропейских евреев.
Именно как предложение начать дипломатический торг Троцкий оценил некоторые пассажи из доклада Сталина на XVIII съезде ВКП(б) (март 1939 г.), и эта оценка в основном совпадала с позицией ряда наиболее дальновидных западных наблюдателей. Когда же предположения стали реальностью и Сталин превратился в помощника Гитлера в разделе Восточной Европы, Троцкий стал высказывать мнение о неизбежности разрыва между ними и советско-германской войны.
Документы Троцкого, включая публикуемые в данном издании, убедительно свидетельствуют, что он был одним из очень немногих аналитиков, которые уже в первой половине 30-х гг. отчетливо представляли себе, что нацизм – это страшная угроза для европейской цивилизации.
Подобно советским пропагандистам, а также многим западным политологам, Троцкий называл национал-социалистическую власть в Германии фашистской диктатурой, хотя и толковал фашизм не столь расширительно, как большевистско-коминтерновские авторы, заложившие основы восприятия этого термина не как историко-социологической категории, а как грубого политического ругательства.
Троцкий отвергал и высмеивал оценку социал-демократии как социал-фашизма. Задолго до того, как Коминтерн в 1935 г. воспринял тактику народного фронта, он считал возможным сотрудничество руководимых им партий, групп и движений с социал-демократами.
Впрочем, в его отношении к реформистской социал-демократии прослеживается крайняя непоследовательность. После всевозможных разоблачений реформизма в первой половине 30-х гг. он вдруг в 1935 г. совершил удивительный тактический пируэт – одобрил вступление своих французских сторонников в Социалистическую партию («французский поворот»), назвал его смелым организационным шагом. Правда, долго сторонники Троцкого в Социалистической партии не удержались.
Анализ международной обстановки и ситуации в отдельных странах неизменно процеживался сквозь фильтр перспективы «мировой революции», которая являлась политическим воплощением теоретико-стратегической концепции «перманентной революции», о которой уже говорилось. Гипотетически Троцкий позволял себе предположить, что если мир еще десятилетие просуществует без революционных потрясений, то станет свидетелем непрерывного роста владычества США.
Но такое предположение выдвигалось лишь для того, чтобы объяснить его нереальность, несбыточность, фиктивность. С помощью цепи недоказанных и недоказуемых рассуждений Троцкий убеждал в неизбежности революционных потрясений в капиталистическом мире в самом скором времени. В качестве основной программной международной установки он выдвигал лозунг социалистических «Соединенных Штатов Европы». Что же касается США, то перспективу революционных потрясений в этой стране он прогнозировал осторожнее, хотя не исключал и ее.
Приход нацистов к власти в Германии был рубежом в тактических подходах Троцкого к задачам и организации международного движения его сторонников.
Как видно из настоящей публикации, Троцкий уделял большое внимание ситуации во Франции и в Испании в 30-х гг., образованию в этих странах народных фронтов с участием социалистов, коммунистов и других левых партий, правительств народного фронта, испанской гражданской войне 1936–1939 гг. Решительно осуждая компартии за их правительственные комбинации, предпринятые по команде Сталина, он полагал, что выживание как французской, так и испанской демократий возможно только на путях «перманентной революции», то есть непосредственного перехода к социалистическим преобразованиям. Пророчества Троцкого в этом смысле звучали весьма оптимистично. Он полагал, что забастовочная волна во Франции летом 1936 г. является началом социалистической революции («Французская революция началась», – писал он в июне 1936 г.), что к такому же результату могут привести уличные столкновения в испанском городе Барселоне через год, которые на самом деле были чреваты существенным подрывом сил испанских республиканцев.
Более того, выражалась надежда, почти уверенность, что испанская гражданская война окажется стимулом к революционному подъему в международном масштабе, подобно революции 1917 г. в России. «Советы повсюду» – таков был лозунг Троцкого и его сторонников во время войны в Испании. Троцкий даже собирался тайно переправиться в Испанию, чтобы лично возглавить революционные силы, но этот план в результате более трезвых размышлений был оставлен[57]57
Heijenoort J. van. Op. сit. P. 88.
[Закрыть].
Иначе говоря, конкретные события текущей европейской, и не только европейской, истории, с их специфическими причинно-следственными связями Троцкий неизменно рассматривал через увеличительное стекло своей концепции «перманентной революции», которая объективно должна была вырваться за пределы как отдельной страны, так и узких рамок демократии. Крах этих надежд Троцкий связывал исключительно с «субъективным фактором» – отсутствием во Франции и Испании, а также в других странах массовых революционных партий. Немало гневных обличительных слов было произнесено по адресу испанских и французских коммунистических лидеров.
В любом случае каждый раз розовые прогнозы, вообще весьма часто свойственные нашему герою, терпели полное крушение.
Первоначально не только применительно к СССР, но и в международном масштабе группы и течения, враждебные официальному большевистскому и коминтерновскому курсу, рассматривались как своего рода «внутренняя» оппозиция, хотя и оказавшаяся вне компартий, ибо эти группы были удалены из партий, руководимых Москвой.
Троцкий сохранял курс объединенной оппозиции 1926–1927 гг., предусматривавший лишь острую критику политики Сталина и его сторонников в ВКП(б) и Коминтерне, которых именовал «центристами», а также «правых» (Н.И. Бухарина и его последователей в СССР и за его рубежами).
Впрочем, от «правых» уже к концу 1929 г. почти ничего не осталось, ибо Бухарин и близкие к нему А.И. Рыков и М.П. Томский покаялись, будучи снятыми с ответственных постов (Рыков еще год оставался главой правительства, но реальной власти уже не имел, и его устранение было предрешенным), а их последователи в зарубежных компартиях либо последовали примеру старших советских товарищей, либо были исключены. Троцкий добивался изменения политического курса ВКП(б) и Коминтерна путем фактического принятия его платформы. Естественно, это могло произойти только при условии отстранения от руководства Сталина, что в конце 20-х – начале 30-х гг. было уже практически невозможно.
Применительно к организациям своих сторонников вождь оппозиции проявлял четко прослеживаемую по документам двойственность – он отказывался считать их объединения параллельными компартиями и называл эти объединения оппозиционными группами, течениями, лигами и т. п., но в то же время добивался их внутренней структуризации, строгой дисциплины в них, единой идеологии, то есть фактически они рассматривались если не как партии, то, по крайней мере, в качестве зачатков партий. Было образовано и международное объединение этих групп во главе с едва подававшими признаки жизни Международным бюро и Международным секретариатом, находившимися в Париже.
Планы были весьма обширными. Предполагалось, например, уже в 1929 г. создать крупный международный журнал под условным наименованием «Оппозиция», который сцементировал бы гетерогенные группы в разных странах вокруг единой политической идеологии. Но создать такой журнал так и не удалось. Международный секретариат оказался в состоянии лишь изредка, без какой-либо периодичности, выпускать свой бюллетень.
С самого начала, как это обычно бывает с мелкими отколовшимися политическими единицами, в оппозиционных группах и между ними происходили острые столкновения по вопросам догматики, организации, личного престижа. Последний мотив был немаловажным, ибо вокруг оппозиционных коммунистических групп терлось немало авантюристов, мошенников и тайных агентов советских спецслужб, о чем мы уже упоминали в другой связи.
Соперничавшие политики и политиканы часто стремились привлечь Троцкого в качестве своего защитника и арбитра, и он обычно охотно, хотя и весьма неосторожно ввязывался во всевозможные конфликты и дрязги, хотя подчас и старался соблюсти позицию отца-примирителя. Эта поза, однако, ему редко удавалась, хотя окружавшие и смотрели на него снизу вверх, а он сам всячески поощрял такую иерархию, сочетая ее с внешним демократизмом. Последний, впрочем, призван был вновь и вновь продемонстрировать величие его носителя.
В течение всех лет своей политической деятельности Троцкий держался особняком и свысока с окружающими. У него почти не было личных друзей. Только двоих из товарищей по партии – Христиана Раковского и Адольфа Иоффе – он удостаивал такого определения (Иоффе покончил жизнь самоубийством в 1927 г., а Раковский с 1928 г. находился в ссылке). Будучи убежденным в своей постоянной теоретической и политической правоте, обладая острым аналитическим умом и жалящим пером, Троцкий в ту пору, когда он был в числе советско-большевистских вождей, никогда не снисходил до мещанского, как он полагал, уровня других партийных боссов.
На заседаниях политбюро, когда обсуждались вопросы, не представлявшие для него интереса, он демонстративно читал французские романы на языке оригинала, что вызывало естественную озлобленность всех этих явно провинциальных сталиных и молотовых, калининых и орджоникидзе. В книге воспоминаний, впервые изданной в 1930 г. в Берлине, Троцкий писал о времени своего пребывания в высшем партийном эшелоне: «Если я не участвовал в тех развлечениях, которые все больше входили в нрав нового правящего слоя, то не из моральных принципов, а из нежелания подвергать себя испытаниям худших видов скуки. Хождение друг к другу в гости, прилежное посещение балета, коллективные выпивки, связываемые с перемыванием косточек отсутствующих, никак не могли привлечь меня. Новая верхушка чувствовала, что я не подхожу к этому образу жизни. Меня даже и не пытались привлечь к нему. По этой самой причине многие групповые беседы прекращались при моем появлении, и участники расходились с некоторым конфузом за себя и с некоторой враждебностью ко мне. Вот это и означало, если угодно, что я начал терять власть»[58]58
Троцкий Л. Моя жизнь: Опыт автобиографии. Берлин: Гранит, 1930. С. 244–245.
[Закрыть].
Почти такой же стиль взаимоотношений Троцкий сохранил и в эмиграции. Обычно он был вежлив и приветлив со своими сотрудниками. Хотя временами у него и бывали приступы раздражения и чуть ли не истерические вспышки, он, как правило, стремился держать себя в руках. Но весь стиль поведения подчеркивал собственное величие и политическую миссию.
Секретари и посетители вспоминали, что пиджак Троцкого всегда был застегнут на все пуговицы, галстук затянут, походка прямая, спина ровная. Будучи требовательным к себе и не допуская, как правило, послаблений, он предъявлял столь же высокие и даже иногда намного большие требования к окружающим, считая любое проявление жизненных начал «мелкобуржуазной распущенностью», если не изменой.
Сам Троцкий мог позволить себе, хотя и изредка и, пожалуй, только в качестве стимула для работы, такие удовольствия, как охота и рыбная ловля, дневной сон. Он не чурался, хотя и в качестве третьестепенного занятия, любовной интриги. Но подобное поведение со стороны окружающих было бы совершенно немыслимым. Жан Хейженоорт, помощник и секретарь Троцкого в эмиграции, писал о взгляде своего шефа – «властном и уверенном в этой властности»[59]59
Heijenoort J. van. Op. сit. P. 4.
[Закрыть]. Тот же Хейженоорт вспоминал, что, когда в Мексике приехавшая туда супруга Жана вступила в легкий бытовой спор с женой Троцкого Натальей Седовой, нарушившая этикет дама была немедленно отправлена домой, во Францию[60]60
Ibid. P. 116–117.
[Закрыть].
По документам можно легко проследить, как постепенно Троцкий порывал со своими сторонниками на Западе, которых поначалу было не так уж мало, пока в конце концов не оказался в почти полном политическом и личностном одиночестве. Старые товарищи и соратники превращались во врагов. Среди них были значительные и способные политики и организаторы. Можно назвать имена французов П. Навилля и Ж. Молинье, испанца А. Нина, немцев К. Ландау и О. Зейпольда, чехов Э. Буриана и Х. Леноровича, американца М. Шахтмана и многих других.
Пожалуй, особенно сложными и противоречивыми были взаимоотношения с американским журналистом Максом Истменом, являвшимся недолгое время в первой половине 20-х гг. коммунистом. Адресованные ему письма Троцкого широко представлены в этом издании. Истмен приехал в Россию в 1922 г. и вскоре стал изучать биографию Троцкого, чему последний явно покровительствовал. В 1924 г. Троцкий пересказал Истмену содержание ленинского «завещания» («Письма к съезду»), информацию о котором Истмен включил в свою книгу, написанную в том же году после отъезда из СССР и вскоре изданную[61]61
Eastman M. Since Lenin Died. New York: Boni and Liveright, 1925. P. 28–30.
[Закрыть]. Троцкий ответил в свойственной большевикам манере: по требованию своих собратьев по политбюро он опубликовал заявление в журнале «Большевик», в котором отмежевался от Истмена и заявил, что никакого завещания Ленин, мол, не оставлял[62]62
Большевик. 1925. № 16. С. 68–70.
[Закрыть].
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?