Текст книги "О красоте"
![](/books_files/covers/thumbs_240/o-krasote-158280.jpg)
Автор книги: Зэди Смит
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
– В общем, как узнаешь, что в Роксбери что-то намечается, звякни мне, ладно? – чересчур горячо попросил Леви.
– Ты разве в Роксбери живешь? – удивился Карл.
– Нет, но я там часто бываю, особенно по субботам.
– Тебе четырнадцать?
– Нет, мне шестнадцать. А тебе?
– Двадцать.
Этот ответ немедленно осадил Леви.
– То есть ты вроде как в колледже?
– Да нет, я малый неученый… – У Карла была старомодная, театральная манера говорить, перебирая в воздухе длинными изящными пальцами. Это пальцеверчение напомнило Леви его дедушку по материнской линии с его любовью к «витийству», как называла это Кики. – Я вроде как напал на свои книги, идя своим путем.
– Обалдеть.
– Я учусь на всех перекрестках, например когда хожу на такие вот бесплатные вечера. Если где-то что-то устраивают и вход свободный, я иду.
Леви уже махали его домашние. Он надеялся, что Карл пойдет к воротам какой-нибудь другой дорогой, но, разумеется, выход из парка был только один.
– Ну наконец-то, – приветствовал их Говард.
Теперь Карл почувствовал себя не в своей тарелке. Он надвинул козырек на глаза и сунул руки в карманы.
– Ой, привет, – сказала Зора в крайнем смущении.
Карл ответил ей кивком.
– Ну, я тебе позвоню, – сказал Леви, надеясь предотвратить церемонию знакомства, неумолимо, как он с ужасом чуял, надвигавшуюся. Увы, он опоздал.
– Привет, – сказала Кики. – Ты друг Леви?
Карл смешался.
– Э… это Карл. Зора стащила у него «Дискман».
– Ничего я у него не…
– Вы из Веллингтона? Знакомое лицо, – сказал Говард озабоченно, выискивая глазами такси. Карл рассмеялся странным искусственным смехом, в котором было больше гнева, чем веселости.
– Разве я похож на кого-то из Веллингтона?
– Не все ходят в твой чертов колледж, – встрял Леви, краснея. – Других дел, что ли, мало? Он уличный поэт.
– Правда? – с любопытством спросил Джером.
– Не совсем так. Я действительно сочиняю ритмы, но уличным поэтом я бы себя, наверное, не назвал.
– Споукен-ворд? – переспросил Говард.
Зора, считавшая себя главным посредником между уличной культурой Веллингтона и академической культурой своих родителей, пояснила:
– Это вроде устной поэзии в афроамериканском духе, Клер Малколм ее обожает. Говорит, что в ней дышит земная жизнь, и все такое. Она даже ходит со своим выводком в «Остановку», чтобы услышать что-нибудь новенькое.
Пренебрежение Зоры было наигранным: в прошлом семестре она сунулась в поэтическую мастерскую Клер, но ее не приняли.
– Я несколько раз читал свои ритмы в «Остановке», – спокойно сказал Карл. – Классное место. В Веллингтоне таких больше нет. Последний раз я читал там во вторник.
Он поднес большой палец к козырьку и приподнял бейсболку, чтобы получше рассмотреть этих людей. Белый чувак – отец, что ли?
– Клер Малколм слушает стихи по остановкам? – изумился Говард, напряженно шаря глазами вдоль улицы.
– Помолчи, пап, – сказала Зора. – Ты знаешь Клер Малколм?
– Нет, не думаю. – Карл одарил их еще одной подкупающей улыбкой. Возможно, он просто нервничал, но чем чаще он улыбался, тем больше располагал к себе.
– Ну, она прям поэт-поэт, – объяснила Зора.
– Ах вот как. – Улыбка сползла с лица Карла.
– Уймись, Зур, – сказал Джером.
– Рубенс! – вдруг воскликнул Говард. – Я про ваше лицо. «Эскиз головы негра в четырех ракурсах». Рад нашей встрече.
Семья Говарда уставилась на него. Говард сошел с тротуара и помахал проезжающему такси. Карл натянул поверх бейсболки капюшон и стал оглядываться по сторонам.
– Тебе стоит познакомиться с Клер, – с воодушевлением сказала Кики, стараясь загладить неловкость. Вот так лицо у этого парня – чего только не сделаешь, чтобы снова увидеть на нем улыбку. – У нее есть авторитет, говорят, она хорошо пишет.
– Такси! – заорал Говард. – Оно подъедет с другой стороны, идемте.
– Ты говоришь так, будто Клер для тебя терра инкогнита, – сказала Зора. – Ты же читала ее, мам, так вырази свое мнение – не убьют же тебя за это.
Кики пропустила это мимо ушей.
– Уверена, она будет рада встрече с молодым поэтом, она очень отзывчивая – кстати, у нас тут скоро вечеринка…
– Ну идемте же, – канючил Говард с островка безопасности.
– С чего ты взяла, что ему интересна твоя вечеринка? – в ужасе спросил Леви. – Она же юбилейная.
– Детка, дай мне сказать, ладно? Не такая уж она и юбилейная. Между нами говоря, – якобы по секрету сообщила Кики Карлу, – два-три братана на ней совсем не помешают.
Ни от кого не укрылось, что Кики флиртует. Братана, зло подумала Зора, с каких это пор Кики говорит братаны.
– Мне надо идти, – сказал Карл, проводя ладонью по взмокшему лбу. – Я знаю телефон Леви, так что мы можем как-нибудь созвониться.
– Да, конечно…
Они мирно попрощались с Карлом и неуверенно помахали ему вслед, но было видно, что тот дал от них тягу. Зора повернулась к матери и сделала большие глаза:
– Какой еще к черту Рубенс?!
– Милый мальчик, – грустно сказала Кики.
– Айда в машину, – сказал Леви.
– Симпатичный, правда? – Глаза Кики проводили фигуру Карла за угол. Говард стоял на противоположной стороне дороги, одна рука на дверце минивэна, другая сгребает воздух, зазывая домочадцев в салон.
8
Настала суббота, день вечеринки у Белси. За двенадцать часов до начала веселья дом стоял на ушах, и отлучиться из него можно было только под железным предлогом. К счастью для Леви, предки ему такой предлог обеспечили. Не они ли зудели: найди да найди себе субботнюю работу. Вот он и нашел, и теперь ему надо идти на нее, ничего не попишешь. Леви с радостью оставил Зору с Джеромом начищать дверные ручки и отправился на свою торговую вахту в бостонский музыкальный гипермаркет. В самой работе радости было мало: он терпеть не мог носить эту отстойную бейсболку и продавать эту унылую попсу; не выносил менеджера этажа, законченного лоха, вообразившего, что Леви его раб, и мамочек, не знающих ни имени певца, ни названия сингла и склоняющихся над прилавком, чтобы фальшиво промычать отрывок песни. Зато у него была возможность смыться из этого игрушечного Веллингтона, заработать деньжат и здесь же, в Бостоне, их потратить, раз уж он тут оказался. Каждое субботнее утро он ловил автобус до ближайшей остановки метро и ехал в единственный известный ему город. Не Нью-Йорк, конечно, но хоть что-то: Леви обожал городские лабиринты, так же как предыдущие поколения его соплеменников обожали зеленые луга. Он воспел бы город, если бы мог, но у него не было способностей (он проверял: исписал немало блокнотов неуклюжими, напыщенными строчками). Пришлось оставить это дело ребятам, жонглирующим словами в его наушниках, современным поэтам Америки, рэперам.
Смена Леви закончилась в четыре. Он уезжал из города неохотно, как всегда. Снова спустился в метро, а затем сел в автобус, с ужасом глядя на вырастающий за чумазыми окнами Веллингтон. Девственно белые шпили колледжа казались ему вышками тюрьмы, которая ждала его вновь. Он поплелся к дому, перевалив через последний пригорок и слушая музыку. Судьба парня из его наушников, коротающего вечер в камере, была не так уж далека от его собственной: Леви предстояла кишащая профессорами юбилейная вечеринка.
Войдя в тоннель из поникших ив на Редвуд Авеню, Леви обнаружил, что ему даже головой кивать неохота (он всегда инстинктивно кивал в такт музыке). На середине аллеи он с раздражением понял, что за ним следят. Дряхлая чернокожая старуха, сидевшая на своем крыльце, сверлила его глазами так, словно в жизни ничего интереснее не видела. Он попытался смутить ее ответным наглым взглядом, но она и не думала отворачиваться. Сидела себе на крыльце дома под сенью желтой листвы и таращилась, будто ее для этого наняли. Господи, до чего же она старая и тощая! И волосы кое-как на затылке собраны. Видно, никто за ней не ухаживает. Волосы вон во все стороны торчат. Для Леви это было невыносимое зрелище: старики без присмотра. И одета она нелепо: красное платье не подпоясано, а просто висит, как у королев в детских книжках, скрепленное у горла огромной брошью в форме золотого пальмового листа. На крыльце вокруг нее стояли ящики с тряпьем, чашками-тарелками – нищенка какая-то, с собственным, правда, домом. Ну глазей, глазей, только… черт! А по телевизору, мадам, ничего не показывают? Может, мне футболку купить с надписью: НЕ БОЙТЕСЬ – НЕ ИЗНАСИЛУЮ? Могла бы пригодиться. Раза три на дню пришлась бы кстати. Вокруг полно старых леди, у которых есть сомнения на этот счет. Ну что она там? Выбирается из кресла – ноги в сандалиях, как палочки. Сказать что-то хочет, о боже…
– Извини, дружок, подожди минутку.
Леви свернул наушники на сторону.
– Что?
Вроде бы после стольких усилий, потраченных на вставание и подзывание Леви, ей полагалось сказать что-нибудь эдакое: у меня в доме пожар, не могу снять с дерева кота. Не тут-то было.
– С тобой все в порядке? – спросила она. – Выглядишь ты неважно.
Леви вернул наушники на место и продолжил путь, но женщина по-прежнему делала ему знаки. Он снова остановился, снял наушники и вздохнул.
– У меня был тяжелый день, мэм, так что если вам ничего не нужно… Может, надо помочь? Внести вещи?
Между тем женщине удалось подобраться поближе. Она преодолела две ступеньки и вцепилась обеими руками в перила, чтобы не упасть. Костяшки у нее были серые и пыльные, а на венах можно было драть басы.
– Так и есть. Ты ведь рядом живешь, да?
– Что, простите?
– Думаю, я знаю твоего брата. Это, наверное, он, кажется, он. – Когда она говорила, ее голова слегка тряслась. – Нет, точно он. Нижняя часть лица у вас одинаковая. У тебя такие же скулы.
С точки зрения Леви, у нее был кошмарный, смешной акцент. В его мире черные были горожанами. Островитяне и провинциалы представлялись ему диковиной, полумифическим пережитком прошлого. Чем-то вроде Венеции, в которую их возил Говард: Леви не мог избавиться от чувства, что этот город со всеми его жителями – сплошное надувательство. Не бывает городов без асфальта. И что это за водное такси? То же недоверие он питал к фермерам, к людям, которые что-нибудь плетут или вышивают, и к своему учителю латинского.
– Ага… Ну я пойду, ладно? У меня дела и… Вы бы не вставали, мэм, упадете же… Счастливо.
– Стой!
– Ну что такое?
Леви подошел к ней, и женщина сделала нечто фантастическое: схватила его за руки.
– Интересно, какая она, твоя мать?
– Мама? Вы о чем? Вот что, мэм, – сказал Леви, высвобождая руки, – вы меня с кем-то путаете.
– Я к ней как-нибудь зайду. Она, должно быть, очень милая, если судить по детям. Шикарная женщина, да? Почему-то я представляю ее шикарной и деловитой.
Мысль о шикарной и деловитой Кики заставила Леви улыбнуться.
– Не знаю, о ком это вы. Моя мама вот такая… – Леви растянул руки поперек крыльца. – И чуть не воет от скуки.
– Воет от скуки… – повторила та, словно ей сообщили что-то сногсшибательное.
– Ага, вы с ней похожи: у нее тоже крыша слегка набекрень, – пробормотал Леви, понизив голос, чтобы старуха его не услышала.
– Признаюсь, мне тоже скучно. Они там внутри распаковываются, а я сиди на крыльце. Правда, я сейчас не в лучшей форме, – поделилась она с Леви, – да еще пилюли, которые я пью… после них я так странно себя чувствую. Все это меня угнетает – я люблю быть в гуще событий.
– А… Знаете, мама устаивает сегодня вечеринку – может, заглянете? Потрясете костями и все такое. В общем, приятно было с вами поболтать, но мне пора – вы только не волнуйтесь. И на солнце вам лучше не сидеть.
9
Как это нередко бывало, песня, звучавшая в наушниках Леви, кончилась, едва он толкнул калитку дома номер 83 по улице Лангем. Нынче вечером фамильное гнездо показалось Леви нереальным: неужели он здесь живет? Дом Белси был великолепен. Он тонул в солнечном свете. Солнце ласкало дерево и ослепляло окна золотом своих отражений, солнце заливало дерзкие багряные цветы, которые выстроились у передней стены, жадно впивая его каждой клеткой. Было двадцать минут шестого. Вечер обещал быть чувственным: теплым и уютным, в меру прохладным, чтобы ты не взмок. Леви представил, как готовятся к нему девушки по всей Новой Англии: раздеваются, принимают душ и вновь одеваются – в свежую, женственную одежду; чернокожие жительницы Бостона выпрямляют волосы и смазывают ноги маслом; в ночных клубах метут полы, бармены приходят на работу, а диджеи еще дома – отбирают, стоя на коленях, пластинки и складывают их в свои массивные серебристые контейнеры. Однако эти, обычно столь пленительные, картины тускнели и горчили при мысли, что вся компания Леви на сегодня – толпа белых людей в три раза старше его самого. Леви вздохнул и медленно описал головой круг. Внутрь идти не хотелось, и он остался стоять на садовой дорожке, на полпути к дому, свесив голову и подставив спину заходящему солнцу. Кто-то украсил петуниями подножие бабушкиной скульптуры, метровой каменной пирамиды в передней части двора, обрамленной двумя американскими кленами. Их стволы и ветви были увиты еще не зажженными гирляндами.
Как же все-таки здорово, что я избежал всех этих приготовлений, думал Леви, когда его карман внезапно зажужжал. Он вытащил мобильный – смс от Карла. С минуту он гадал, кто этот Карл такой. «Вечеринка в силе? Могу заскочить. До встречи, К.» Леви был польщен и встревожен. Карл, должно быть, забыл, что это за вечеринка. Леви уже хотел ему перезвонить, но тут с удивлением понял, что он не один: Зора слезала с приставленной к фасаду лестницы. Видимо, украшала притолоку: над ней висели четыре сухих перевернутых букета белых и розовых чайных роз. Спустившись на три ступеньки, она как будто тоже заметила Леви: ее голова медленно повернулась к брату, но взгляд скользнул над ним, устремляясь к чему-то на улице.
– Нет, ты только посмотри, – сказала она себе под нос, козырьком приставляя руку ко лбу, – у нее сейчас глаза из орбит вылезут. Когнитивный диссонанс, система в ауте.
– Что?
– Спасибо, спасибо! Можете идти, он тут живет, честное слово. Никто никого грабить не собирается. Тронуты вашей заботой.
Леви обернулся и увидел краснеющую женщину, стремительно переходящую на другую сторону улицы.
– Что за люди! – Зора спустилась на землю и сняла садовые рукавицы.
– Она следила за мной? Та же, что и тогда?
– Нет, другая. А с тобой я вообще не разговариваю: ты уже два часа как должен быть дома.
– Начало же в восемь.
– Начало в шесть, идиот. И ты, как всегда, пришел на все готовенькое.
– Брось, Зур, – сказал Леви со вздохом, проходя мимо сестры, – ты просто не в духе. – Он снял свою армейскую безрукавку и скатал ее на ходу. Голая спина Леви, узкая у основания и широкая в плечах, перегородила Зоре дорогу.
– Может быть, перспектива наполнить три сотни крохотных слоеных корзиночек крабовой пастой меня и не радовала, – подтвердила Зора, входя за братом в распахнутую дверь. – Но я отложила свои душевные переживания и сделала это.
Коридор был полон запахов. Негритянская кухня пахнет так, что можно насытиться одним ароматом: сладким благоуханием пирожных, пьянящим духом ромового пунша. Главный кухонный стол был заставлен накрытыми пленкой блюдами, а на маленьких карточных столиках, принесенных по случаю из цокольного этажа, громоздились тарелки и грудились стаканы. Посреди всего этого стоял Говард, держал бокал с красным вином и курил дряблую самокрутку. К его нижней губе пристали блудные крошки табака. На нем был его фирменный костюм шеф-повара, созданный словно в насмешку над самой идеей приготовления пищи: Говард состряпал его из опальных кухмистерских принадлежностей, которые за последние годы накупила Кики, но в хозяйстве так и не использовала. Сегодня он надел поварской халат, фартук, рукавицы, заткнул за пояс несколько кухонных полотенец, а одно лихо повязал себе на шею. В довершение образа Говард был покрыт толстым слоем муки.
– Милости прошу! А мы тут кухарим, – сказал Говард, поднес палец в рукавице к губам и дважды хлопнул им себя по носу.
– И выпиваем, – подхватила Зора, отбирая у него бокал и относя его в раковину.
Говард оценил ритм и иронию этого жеста и продолжил на той же волне:
– А как твои дела, дружище Джон?[24]24
Дружище Джон (John Boy) – один из ведущих популярной в США развлекательной радиопередачи The John Boy & Billy Big Show.
[Закрыть]
– Меня снова приняли за вашего грабителя.
– О нет, – осторожно сказал Говард. Он не любил и боялся говорить с детьми на расовые темы, а именно такой разговор сулили слова Леви.
– Скажете, я псих? – выпалил Леви и швырнул свою влажную безрукавку на стол. – Не хочу тут больше жить. Здесь все только и делают, что пялятся.
– Сливки никто не видел? – спросила Кики, вынырнув из-за двери холодильника. – Не концентрированные, не одинарные, не разбавленные – английские двойные. Они стояли на столе. – Взгляд Кики упал на безрукавку Леви. – Нет, милый мой, здесь ей не место. Неси в свою комнату, где, между прочим, царит форменный кошмар. Если ты мечтаешь отсюда съехать, займись-ка для начала своим логовом. Я не хочу сгорать от стыда при мысли, что его кто-нибудь увидит.
Леви помрачнел и продолжил разговор с отцом:
– А какая-то сумасшедшая старуха с Редвуд Авеню пристала ко мне с расспросами о маме.
– Леви, – сказала, подходя к нему, Кики, – так как насчет того, чтобы помочь?
– О Кики? Да ты что! – заинтересовался Говард, присаживаясь к столу.
– Да, старуха с Редвуд Авеню. Иду себе, никого не трогаю, а она смотрит и смотрит всю дорогу – чуть дырку во мне не прожгла. А потом остановила и давай спрашивать, словно боялась, что я ее пристукну.
Конечно, это была неправда. Но Леви гнул свою линию, поэтому позволил себе слегка согнуть и правду.
– А потом как начнет: твоя мама то да твоя мама се. Старуха при этом черная.
Говард попытался было выразить протест, но он был отклонен.
– А без разницы. Если эта черная старуха такая белая, что живет на Редвуде, то и думает она под стать любой белой.
– Не «без разницы», а «какая разница», – поправила Зора. – Что за идиотский фарс? Зачем коверкать свою речь, воровать язык людей, которым куда меньше повезло в жизни? Это отвратительно. Латинские существительные ты ведь склоняешь без ошибок, так неужели трудно…
– Так что, никто не видел сливки? Стояли ведь вот здесь!
– Думаю, ты слегка перегибаешь, Зур, – сказал Говард, поглаживая чашу для фруктов. – Так где, говоришь, это было?
– На Редвуд Авеню. Сумасшедшая черная старуха. Нет, ну сколько можно!
– Что ж такое? Ничего оставить нельзя. Стоит отвернуться, как… На Редвуде? – переспросила вдруг Кики. – А где на Редвуде?
– На углу, перед детским садом.
– Никаких черных старух там сроду не было. Кто она?
– Не знаю. Вокруг нее еще стояли коробки, как будто она только что приехала. В общем, не суть. Суть в том, что меня задолбали люди, которые следят за каждым моим…
– О господи, и ты ей нагрубил? – спросила Кики, шлепнув на стол мешок сахара.
– Чего?
– Да ты знаешь, кто это? – воскликнула Кики. – Это же Кипсы въезжают – я слышала, они будут жить у нас под боком. Это жена Монти, я больше чем уверена.
– Не говори ерунды, – сказал Говард.
– Леви, что это за женщина? Как она выглядит?
Смущенный и удрученный тем, что его рассказ воспринимается с таким скрипом, Леви попытался вспомнить подробности:
– Ну, старая… очень высокая, в слишком яркой для старой леди одежде…
Кики со значением взглянула на Говарда.
– А… – выронил тот. Кики повернулась к Леви.
– Что ты ей сказал? Не дай бог ты был с ней груб, Леви, я тебя так отделаю – живого места не останется.
– Что?! Да это была какая-то сумасшедшая… Не знаю я, она такие странные вопросы задавала… Не помню, что я отвечал, но я ей не грубил, не грубил я! Я вообще почти ничего не сказал, а она просто сбрендила! Как насела на меня со своими вопросами, а я ей: мне пора, у моей мамы вечеринка, я должен идти – вот и все.
– Так ты сказал, что у нас вечеринка?
– Да не та это, мам, про кого ты думаешь. Это просто сумасшедшая старуха, которая решила, что раз на мне бандана, значит, я ее сейчас укокошу.
Кики закрыла глаза ладонью.
– Боже, это Кипсы, я должна пригласить их. Надо было через Джека передать приглашение. Я должна их пригласить.
– Ничего ты не должна, – медленно произнес Говард.
– Конечно, должна. Вот закончу с лаймовым пирогом и схожу. Джером ведь за напитками ушел, кстати, мог бы уже и вернуться. А может, Леви сбегает передаст?
– Вы издеваетесь, что ли? Я туда не пойду. Я же вам объясняю, каково мне тут гуляется.
– Не мешай, Леви, я думаю. Ступай в свою комнату и уберись.
– Да идите вы на хер!
В доме Белси не слишком рьяно боролись за чистоту языка. Здесь не держали жеманных и бессмысленных копилок для сбора дани за бранные слова, столь популярных в других веллингтонских семьях, и крепкие выражения, судя по всему, были тут в порядке вещей. Однако эта свобода слова ограничивалась рядом странных практических поправок, совсем не очевидных и отнюдь не жестких. Все дело было в чувстве и интонации, а с ними Леви на сей раз не сладил. Рука матери со всего маху опустилась Леви на голову, заставив его проковылять три шага и врезаться в кухонный стол, где он опрокинул на себя соусник с шоколадной подливкой. Во всяком другом случае при малейшем неуважении к его личности и тем более одежде Леви до рвоты требовал бы справедливости, даже если бы – особенно если бы – был неправ. Но сейчас он покинул кухню без звука. Через минуту внизу хлопнула дверь в его комнату.
– Приятный вечерок, – сказала Зора.
– Это еще что, подожди, когда придут гости, – пробормотал Говард.
– Я только хотела, чтобы он понял… – начала было Кики и почувствовала смертельную усталость. Она села и уткнулась лбом в столешницу из скандинавской сосны.
– Пойду нарежу розог. Для воспитания во флоридском стиле, – сказал Говард, демонстративно снимая колпак и фартук. Он не упускал случая самоутвердиться в кругу семьи, тем более что в последнее время такие случаи были редки. Когда Кики подняла голову, его уже и след простыл. Конечно, подумала она, уходить надо победителем. В этот момент вернулся Джером, потоптался на кухне, сообщая, что вино в прихожей, и вышел через раздвижную дверь в сад.
– И почему в этом доме все ведут себя по-скотски? – с неожиданной яростью сказала Кики. Она встала, намочила в раковине тряпку и вернулась к разлитому шоколаду. Страдание было ей не по силам. То ли дело гнев – стремительный, резкий, простой. Если я заплачу, то не остановлюсь – Кики то и дело слышала эти слова в больнице. Так говорят про запасы скорби, избавиться от которых нет и не будет времени.
– Все, готово, – сказала Зора, равнодушно мешая ложкой вверенный ей фруктовый пунш. – Пойду, что ли, переоденусь…
– Зур, а где у нас могут быть ручка с бумагой?
– Фиг знает. В выдвижном ящике?
Зора вышла. Из сада донесся громкий всплеск, и взгляд Кики поймал темную курчавую макушку Джерома, через миг вновь ушедшую под воду. Кики выдвинула ящик на конце длинного кухонного стола, отыскала среди батареек и накладных ногтей ручку и отправилась за бумагой – кажется, в коридоре между книгами на полке был втиснут блокнот. Она услышала, как Зора спросила Говарда: «Ну что, в шахматы?», и, вернувшись на кухню, увидела их обоих в холле: они расставляли фигуры, как будто ничего не случилось и никаких гостей они не ждут, на коленях у Говарда уютно лежал Мердок. Шахматы? – удивилась Кики. Так это и есть преимущество интеллекта? Гармоничный ум сеет гармонию и вовне? Кики осталась на кухне одна. Она написала Кипсам записку, приветствуя их в Веллингтоне и приглашая присоединиться к скромному торжеству после половины седьмого.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?