Читать книгу "Обман"

12. Поездка в Элм-Лодж, весна 1830 года

Это было, без сомнения, приметой дурного характера, но ей не нравилось за городом. Она там жила, но ей там не нравилось. Эдинбург был в ее крови. Города были в ее крови. Ее соседи по омнибусу могли жаловаться на хлопья сажи и вонь в воздухе, на невероятную толчею экипажей и телег на улицах, но Элизе нравились всплывавшие в памяти сценки лондонской жизни: свадьба в Мейфэре, и как на Чаринг-кросс-роуд женщина ударила другую метлой, и как группа уличных музыкантов-эфиопов выступала перед Вестминстерским дворцом. Слишком быстро они миновали живописное mêlée[15]15
  Столпотворение (фр.).


[Закрыть] Оксфорд-стрит. Когда омнибус обогнул Тайбернское дерево[16]16
  Деревянный эшафот с виселицей, где проводились публичные казни в Лондоне XV–XVII вв.


[Закрыть], она тихонько помолилась за души мучеников, после чего все ее мысли отдались долгой скучной поездке по сельской Эджвэр-роуд. Вокруг, насколько хватало глаз, тянулись нескончаемые поля.

На постоялом дворе «Красный лев» поменяли лошадей. Элиза решила последний отрезок пути в полмили пройтись пешком по чудесному Килберну – в качестве наказания. Взгляни на агнца, что скачет среди колокольчиков, говорила она себе, но, честно говоря, агнец ей был скучен. Вместо того она мысленно перечисляла придорожные заведения, мимо которых шла: таверны «Петух», «Старый колокол», «Черный лев» – и Килберн-Уэллз вдали, где молодая мать могла укрепить здоровье на родниках, а миссис Туше могла заказать добрый котелок креветок. «Я пробуду там три недели, самое большое – месяц. С самого начала я внесу ясность. У меня своя судьба в жизни и, слава Господу, достаточное содержание, и я не нуждаюсь ни в ком и ни в чем. Это я скажу очень четко». Никто не встретился миссис Туше на дороге, за исключением беззубого фермера, гнавшего палкой стадо свиней, но по ее ощущениям, он и сам увидел, что эта высокая, решительная женщина, которая несла три сумки без посторонней помощи, не нуждалась ни в ком и ни в чем.

Она и не рассчитывала на удовольствие быть кому-то нужной.

– Элиза, а ты, оказывается, гораздо выше, чем я думала!

Энн-Френсис Эйнсворт стояла в дверях Элм-Лоджа – простенького прямоугольного дома, утопавшего во вьющихся розах и окруженного вязами. Ее распущенные волосы соломенного цвета ниспадали на плечи. Элиза сочла, что у нее более тонкие черты лица, чем на портрете. На ее лице застыло выражение бесхитростной простоты – словно ей никогда не приходило в голову сказать что-то иное, кроме того, о чем она в данный момент думала, – и вокруг нее копошились дети, вцепившиеся в ее ноги и облепившие ее руки. Практичная Элиза поставила сумки там, где стояла, под яблоней, и сделала шаг вперед, чтобы взять у нее младенца. Тяжелый, как Тоби. Пахнет, как Тоби.

– Зови меня Энни – так Уильям меня зовет, так все меня зовут.

Но Элиза уже почувствовала, что сама она хотела быть, в восприятии Энн-Френсис, отдельной и отличимой от этих «всех». И решила звать ее Френсис.

– Как хорошо, что ты приехала. Как же хорошо. Вчера я узнала, что от нас уходит Этель, она собирается замуж за уиллесденского паренька с фермы в Мейпсбери. Вот так не повезло… зато ты с нами. У нас остается только Элеонора, но у нее дел по горло на кухне. О, как же хорошо, что ты приехала!

Странной особенностью хороших людей, как давно подметила Элиза, была их готовность видеть то же самое свойство во всех и везде, когда на самом деле это качество было исчезающей редкостью.

13. На водах Килберн-Уэллза

Она приехала в Элм-Лодж 23 апреля 1829 года. С тех пор она каждый год отмечала этот день как свой личный праздник. Это празднование не требовало особого языка. И никаким ритуалом не сопровождалось. Если бы у нее спросили, что двадцать третье апреля значило для нее, она сказала бы правду, назвав его днем святого Георгия, и стала бы уверять, что этот день лично для нее не имел никакого значения. Но где-то в глубине души, не называя никак, она его отмечала. С ним был связан ворох ощущений. Вьющиеся розы на фасаде дома. Френсис в дверях. И самое первое, безошибочное впечатление ее доброты. Ощущение под ногами, когда она рано утром шла по траве Уиллесден-Лейна, срывая дикие цветы с зеленых изгородей вдоль улочки и пытаясь ими любоваться. Радость от сознания, что скоро она свернет за угол и пойдет обратно к дому, где ее будут ждать выстиранные ковровые дорожки и потрошеные кролики, сушившееся на веревке белье и пухлые детские ножки, крошечные ручки с приставшими к ним остатками еды, ароматы жареного бекона, фруктовые пироги, завернутые в полотно, густое болотце горохового супа и простейшие мелодии Баха, сыгранные неуклюже, но в благодушном настроении. Это были те теплые священные человеческие занятия, о существовании которых она уже почти позабыла.

В своем мысленном календаре того периода она отметила: эти три недели пролетели, словно их и не было. Все были рады ее приезду. Она оказалась необычайно умелой и опытной, как в обращении с детьми, так и в ведении домашнего хозяйства. Она была «даром небес». И учитывая внезапное исчезновение прислуги и тот факт, что обе старших сестры, Фанни и Эмили, постоянно будили друг друга, а кухарка Элеонора, уставшая спать на полу в кухне, расположилась в старой комнате прислуги, – так вот, с учетом этого всего было логично, чтобы Фанни и Эмили разъехались по разным помещениям, а Элиза уступила свою комнату и стала спать в одной кровати с миссис Эйнсворт.

В день, помеченный в ее календаре как день ее последнего переезда, она шла под ручку с миссис Эйнсворт к источнику Килберн-Уэллз.

– Глупо так думать, но мне кажется, что красивее килбернских закатов нет ничего на свете.

– Это и впрямь глупо.

– Но ты же согласишься, что здесь очень красивое небо? Да, согласишься! Розовое и оранжевое – как распустившийся цветок!

– Допустим. Но я также допускаю, что мы можем увидеть нечто похожее и в Стэмфорд-Хилле.

– Ох, Лиззи, ну и остра же ты на язычок…

– И ты раньше не встречала острее? Уверяю тебя, есть куда острее!

– У женщин – нет!

– Это ты в Эдинбурге не бывала.

Они мололи чепуху. Но каждое слово как будто светилось изнутри скрытым смыслом. Дети остались дома с кухаркой Элеонорой. Они шли по улицам, целиком предоставленные самим себе. Как же им было легко! Даже когда они подошли к садам и окунулись в шумную веселую толпу, даже тогда не исчез объявший их ореол. Они представляли не вполне обычное здесь зрелище: две женщины, сидевшие одни за столиком, не обращавшие внимания на детей, родителей и велеречивых мужей, разглагольствовавших об обстановке в Америке и о необходимости приструнить вигов. Обыкновенно она оставалась равнодушной к организованному досугу и к людям, которые в нем нуждались, но в тот вечер они ее не раздражали тем, что жевали креветок с открытым ртом, курили вонючие сигары или шумно прихлебывали «чай здоровья», заваренный на сомнительной воде источника. Хотя, вероятно, ее лицо говорило об обратном.

– О боже! Кухарка была права. Она сказала: «Элизе это не понравится! Она терпеть не может скопления людей и шум, это все не в ее духе». Элеонора такая забавная – она считает тебя слишком умной для нашего общества… Но и я полагаю, что это немного глупое увлечение… Если хочешь, можем вернуться домой. Но только я сказала кухарке: «Когда-то на том самом месте было аббатство, так что там Лиззи будет хорошо, как если бы там протекал ручей со святой водой».

– Вся вода святая!

Такое было впечатление, будто на их пути даже небольшое недопонимание возникало вполне осознанно, дабы продемонстрировать прихотливые проявления благодати.

14. Благодать

Элиза Туше полагала, что не могло быть ни обоснования, ни причины для существования красного цвета, деревьев, красоты, глаза, моркови, собаки или еще чего-нибудь на нашей земле. Но как всякий человек, она, несмотря на это, все равно искала причины. Но какое обоснование можно дать любви? Все потому, что она хорошая. И все же неопровержимым фактом оставалось то, что Френсис, со всеми прочими ее особенностями, была также баптисткой (способности души для миссис Туше не имели никакого значения. Она слишком хорошо знала, насколько неспособными могут быть души, начиная с ее собственной). С другой же стороны, эта баптистская церковь, при всех ее несовершенствах, привела Френсис в ряды аболиционистов. И это Френсис, кто, в свою очередь, успешно преобразил смутное аморфное неверие миссис Туше в человеческие узы в пылающую ненависть – чувство, в равной мере неопровержимое по своей силе, но которое было непросто отделить от других чувств, пылавших сейчас в ее душе.

Разве я не брат и не человек?[17]17
  Иная формулировка: «Разве я не человек и не брат?» Девиз международного аболиционистского движения.


[Закрыть]

Раньше, когда миссис Туше размышляла над этой фразой, она вызывала у нее смутное неприятие. Она никогда – давая милостыню попрошайкам, проституткам или еще кому похуже – не считала необходимым придумывать сентиментальные семейные отношения между собой и теми, кому давала подаяние. Самое первое «собрание», которое Элиза посетила вместе с Френсис, она сочла довольно-таки комичным – слишком уж чистосердечным. Но всего за несколько месяцев Энн-Френсис умудрилась произвести настоящую революцию в сердце и душе миссис Туше. Вместе они слушали жуткие свидетельства ямайских священников. Они демонстрировали кандалы и кнуты – миссис Туше держала в своих руках стальной ошейник. Она подписывала старые петиции, составляла новые, штопала рваную одежду, пекла пироги и писала письма, чтобы собрать средства для приезжавших из Америки аболиционистов. В июне в Эксетер-Хаусе[18]18
  Исторический особняк в г. Дерби, построенный в начале XVII в. и снесенный в 1854 г.


[Закрыть] она слушала выступление вывезенного младенцем из Дагомеи проповедника, черного что твой пиковый туз, который вещал с кафедры не менее красноречиво, чем сам Пил[19]19
  Сэр Роберт Пил (1788–1850) – английский государственный деятель, основатель консервативной партии, противник рабства.


[Закрыть]. И теперь, когда Элиза читала псалмы и размышляла о проданном в рабство Иосифе, он уже не был для нее абстракцией. Он был в ее воображении страдающим сыном Дагомеи с загноившимся ранами на спине – шрамами от ударов бича.

И чем это все было – если не благодатью? Благодатью, которая проявлялась, проистекала сквозь время, как будто Элм-Лодж и все его обитатели провалились в незаштопанную прореху в кармане мира. Маленькая жизнь семейных радостей. Дом для женщин и девочек, кому было легко друг с другом. Моральное совершенствование, благотворительные работы, тихие молитвы. Благодать. И письма от Уильяма сквозили благостным желанием повременить с приездом домой. «Я решил отправиться в Швейцарию». И два месяца спустя: «Возвращаюсь в Италию». Благодать. Одно решение перетекало в другое, объясняя его, даже если логики в нем не было никакой или она была слишком таинственной, чтобы ее понять. Как палец. Как два проникающих пальца. Как два пальца, проникающих в цветок. В полной темноте, когда погасли все свечи. Как будто пальцы и цветок были не отдельными предметами, а одним целым, и посему оказывались неспособными согрешить друг против друга. Два пальца, погружавшиеся в распустившийся цветок, непохожий на дикие цветы в зеленой изгороди – лежавшие слоями, так же внахлест, но каким-то чудесным образом теплые и влажные, пульсирующие, словно сделанные из плоти. Как язык. Как бутончик во рту. Как другой бутончик, явно заготовка для языка, но гораздо ниже.

15. Девять месяцев

Только после возвращения Уильяма, как раз перед Рождеством, она поняла, что прошедшие девять месяцев были сном. Она проснулась в другой жизни. Защитный ореол превратился в темный нимб. Элеонора вернулась на свое место на кухонном полу. Миссис Туше – в свое безмолвие. В течение дня они с Френсис исполняли странный, ведомый лишь им обеим, танец, старательно избегая друг друга. Если одна входила в комнату, другая тотчас ее покидала. Дети, всегда шумливые и постоянно вертевшиеся под ногами, скрывали их ухищрения от сторонних глаз. Френсис называла ее «миссис Туше», а та называла ее «Энни» – как и все остальные. Если же они случайно сталкивались, если их пальцы встречались, передавая тарелку или чашку, внутри ее разражались Эйнсвортские бури желания. Что же до Уильяма, тот пребывал в более приподнятом настроении, чем обычно. Он был полон впечатлений о своих путешествиях, об Италии, о готических замках и призрачных кардиналах, о святых мощах – например, о большом пальце Иоанна Крестителя и о множестве прочих глупостей, которые, как он полагал, ошибочно считая ее истово верующей, могли бы ее заинтересовать. Некое чувство, более сильное, чем зависть – злобность, – вскипало в душе Элизы, когда он оживленно рассказывал о своих приключениях. Он пересекал в обе стороны несколько границ, без проводников, без препятствий, по щелчку пальцев, в любое время! Но ее не интересовала кровь святого Януария. Ее интересовала только его свобода передвижения. Его свобода.

16. Странная перемена

То, что Уильяма интересовала Элиза, было несомненным фактом, который она не осознавала вплоть до того вечера, когда он ворвался к ней в комнату и поцеловал. Поцелуй был долгим и странным: в нем, можно сказать, содержались события нескольких последующих лет. Не успела она и глазом моргнуть, как он прижал ее к стене и впился губами в ее рот, – и все же, ощутив его язык, она ощутила странную, но несомненную благосклонность, которую было невозможно объяснить словами. И перед ее мысленным взором невольно возник образ забавного пятнадцатилетнего подростка, медленно бежавшего через небольшое пространство подвальной сцены, чтобы деревянный меч Гилберта мог эффектнее «пронзить его насквозь». Он был не тем, кем казался. Но кто он? Она сжала его челюсть. И тут же его колени подогнулись. Она высилась над ним. Она услышала стон приятного недоумения. Она сжала посильнее – снова стон. И так она опустила его на пол, цепко удерживая рукой его голову. Теперь ее рот приник к его губам, они словно поменялись ролями. Его руки бессильно повисли, и она случайно рассекла зубами его губу. Если бы кто-нибудь в этот момент проходил мимо, ее бы приняли за вампира, сосущего кровь из своей жертвы.

Ее пригласили в гости на Пасху. Будучи молодой вдовой, у которой было мало родни, она теперь частенько получала приглашения погостить в многолюдных домах, особенно в те дни года, которые, казалось, были специально придуманы, чтобы мучить одиноких. Помимо Эйнсвортов, у нее была скучная племянница в Манчестере и сварливая тетушка в Абердине. На сей раз она спешно собрала сумку и за завтраком объявила о своих новых планах.

– Но Элиза – завтра же пасхальное воскресенье! Ты же не поедешь в Абердин сегодня ночью? Уильям, скажи ей, что об этом и думать нельзя! И дети будут скучать по тебе!

Уильям хранил молчание. Элиза положила нож и вилку рядом с тарелкой и взяла пустой конверт, в котором, как она притворилась, лежало письмо от тетушки Мод.

– Я быстро вернусь, вы даже не заметите моего отсутствия. Но мне нужно повидать старушку Мод, хотя там будет утомительно, я знаю. Я благодарю вас обоих, как обычно, за ваше гостеприимство.

Элиза не собиралась ехать в Абердин навестить тетушку Мод – это было бы просто смешно, – но здесь она не могла оставаться. Ей надо было побыть в одиночестве, подумать. В омнибусе, везшем ее обратно в Честерфилд, она достала из ридикюля книгу Уильяма «Декабрьские рассказы» и снова начала читать первый рассказ:

«Элиза была женщиной, несомненно, выдающихся талантов; и, вероятно, необузданных и беспорядочных страстей. О последних, само собой, я знал мало. В короткий период нашего союза ее поведение оставалось безупречным. Ее недостатки (возможно, я использую слишком мягкое выражение) выдавали сильный дух, не скованный осторожностью, или силу былых ограничений. Такова река, которая, ежели ее заключить в надлежащие рамки, обретает плавное течение, орошая плодородные почвы на своем пути, а ежели дать волю ее ничем не сдерживаемому неистовству, обращается в бурный поток, сеющий лишь разрушения: так было с ней, и таковым всегда будет результат, когда слишком буйное воображение и уверенность таланта побуждают их обладателя переступать границы, налагаемые обществом на своих членов».

И как могло такое случиться, что все им написанное было ерундой – за исключением того, что он написал про нее?

17. Поездка в Честерфилд

В последующие несколько лет, всякий раз возвращаясь в Манчестер, Уильям всегда делал тайный крюк и заезжал проведать миссис Туше в Честерфилде. Его манчестерским алиби – всегда отчасти истинным – были визиты к старинному школьному приятелю Джеймсу Кроссли, обладателю «одной из лучших библиотек в Англии». Этот Кроссли, по мнению Элизы, нес такую же ответственность за графоманию Уильяма, какую винокурни несли за пьянчуг, а сладкоежки за все еще использовавшийся труд рабов на плантациях сахарного тростника. Именно Кроссли передавал Уильяму материалы для будущих опусов: дневники Дефо с описанием старого города, отчеты о судебных процессах над ланкастерскими ведьмами[20]20
  Один из многих в XVII в. процессов над ведьмами (1612), которых содержали в тюрьме Ланкастерского замка (графство Ланкашир).


[Закрыть], архитектурные планы старого Тауэра, «Ньюгейтский календарь»[21]21
  Шеститомный справочник, включавший в себя биографии преступников, отбывавших наказание в Ньюгейтской тюрьме в период с конца XVIII по XIX в.


[Закрыть]. Он собирал старинные письма и книги с детальным описанием костюмов и доспехов, всячески возбуждая интерес Уильяма к ним, пока тот не забирал их себе. Много позже миссис Туше самым серьезным образом размышляла о том, что ее кузен был попросту обманщиком, а Джеймс Кроссли – настоящим сочинителем всех его книг, насчитывавших тысячи и тысячи слов. Но реальность была куда менее впечатляющей. Кроссли оказался крупным мужчиной, страдавшим подагрой, у кого была колоссальная коллекция книг и лишь один друг – Уильям. Он вечно обещал приехать в Лондон, но так ни разу и не выполнил своего обещания. И он также не был готов доверить ни одно из своих редких изданий почтовой карете. Вот Уильям и был вынужден частенько наведываться к Кроссли. И по пути – хотя это было ему совсем не по пути – он делал остановку в Честерфилде.

Он переписывал свои заметки набело по утрам, сидя голый в кровати, а днем устраивался напротив нее и писал. Она видела собственными глазами, какое удовольствие ему доставляла эта писанина.

Когда он обмакивал перо в чернила, на его лице играла улыбка, ему нравилось зачитывать ей вслух самые кровавые сцены и распевать с говорком кокни сочиненные им баллады. Нередко он писал по двадцать страниц в день. И всегда испытывал видимое удовлетворение каждой строкой.

18. «Воровской жаргон» в Честерфилде

Вечерами он был готов оказаться в полном распоряжении миссис Туше, но за ужином продолжал описывать свой первый «настоящий роман» в нескончаемых словесных излияниях. Его план был таков: он намеревался использовать все, что узнал о готике у миссис Рэдклифф и почерпнул у сэра Вальтера[22]22
  Имеются в виду Энн Рэдклифф, корифей готического романа XVIII в., и сэр Вальтер Скотт.


[Закрыть], и перенести в сюжет повествования о большом староанглийском доме (в качестве прототипа такого дома Кроссли предложил Какфилд-Парк, мрачное елизаветинское поместье в Сассексе). Для Уильяма новое место действия означало новую эстетику. Больше никаких монахов-злодеев и никаких итальянских дожей-интриганов. Вместо них – английские лорды и леди, разбойники с большой дороги, гробокопатели, ньюгейтские типажи и простолюдины из английской деревни разных мастей. В романе появится знаменитый разбойник Дик Турпин[23]23
  Ричард (Дик) Турпин (1705–1739) – английский разбойник, герой британского фольклора и популярной литературы.


[Закрыть]! И цыгане! Роман будет называться «Руквуд» – по названию вымышленного поместья, фигурирующего в сюжете, – и это будет повесть о роке и убийстве со множеством персонажей, представляющих и высшее общество, и низы. Однажды он всю ночь не спал, сочиняя сцену, в которой «Дик Турпин ехал верхом из Лондона в Йорк», хотя как этот эпизод соотносился с семейной сагой, описанной им ранее, она не могла уразуметь. Ему было бессмысленно задавать рациональные вопросы. Он был без остатка поглощен своим новым замыслом, особенно «воровскими песнями», что распевали преступники и обитатели городского дна-кокни, эти песни он сочинял на «воровском жаргоне», где-то им подслушанном. Но где?

– Что значит где?

– Ну, ведь воровской жаргон везде разный, так? Говор кокни, например, отличается от шотландского. Ну и, конечно, манчестерский говор опять же ни на что не похож.

– Элиза Туше, ты несносная педантка! Какая разница?

– Разве персонажи не должны говорить правдоподобно? Чтобы мы им поверили.

– А они и говорят. Уверяю тебя, ты не бываешь в тех местах на самом дне общества, где я подслушиваю говор и жаргон самого разнообразного толка!

Она задумалась над этими словами. Иногда она размышляла по ночам. Иногда внимательно глядела на него, когда он, причмокивая, сосал ее груди, бормоча, точно сытый младенец, и думала, что его предрасположенность к такому поведению была довольно эксцентричной и не могла появиться из ниоткуда. Чем же он занимался, кого встречал ночами в тех итальянских городах? Девять месяцев – срок немалый.

– Ладно, тогда как ты их сочиняешь?

– А… Долго рассказывать. – Он постучал пальцем по книге, лежавшей на письменном столе: «Мемуары Джеймса Харди Во». Тут жаргон на каждой странице. Жуткий тип. Шокирующий. Прожженный мошенник, воришка – его трижды депортировали из страны! Но потом он вернулся в Англию, покаялся и принял католическую веру, что, без сомнения, обрадует нашу миссис Туше.

– Он искренне обратился к вере, надеюсь.

– О, к черту твою искренность! Откуда мне знать. Хотя nomen est omen[24]24
  Имя говорит само за себя (лат.).


[Закрыть] и все такое прочее.

– Джеймс?

– Во[25]25
  Фамилия Во (Vaux) – буквально значит «иметь ценность» (фр.).


[Закрыть]! Уж кому как не тебе стоило бы знать это имя. Старинная мятежная семья во времена Елизаветы… как твой блаженный выпотрошенный Тичберн. Более того, один Во некогда жил в Какфилде, если не ошибаюсь. Женился на одной из дочерей Бойера.

– Приведи мне хоть один пример.

– Чего?

– Приведи мне пример воровского жаргона.

– С радостью! «Не боись, братцы! Вкалывайте не покладая рук!»

Миссис Туше громко расхохоталась.

– Чудно, не правда ли? Полная чушь для добропорядочных законопослушных людей вроде нас с тобой, разумеется, но для воров всех мастей это форма тайного языка, который можно точно расшифровать. И это значит: «Не дрейфьте, парни, продолжайте воровать!»

– Очаровательно. И ты все это узнал из книги.

– Именно. Во приводит словарь воровского жаргона в самом конце, он мне очень помог, это просто кладезь. Ты находишь слово или словосочетание, смотришь в словарь и потом складываешь из этих слов и словосочетаний фразы в книге. Говорю же тебе, имея такой словарь, любой может в момент заговорить на языке обитателей самых грязных трущоб Уайтчепела[26]26
  Уайтчепел – район в Лондоне, где проживала городская беднота.


[Закрыть].

Элиза была уверена, что это далеко не так. Но придержала язык за зубами. Он был все такой же легко увлекающийся, как и пятнадцатилетний мальчишка, которого она встретила в подвале, и в этом было его очарование, хотя иногда, в постели, она засовывала Уильяму в рот свернутый платок, потому что чувствовала, что ему это нравилось, а иногда просто с практической целью унять его словесный поток, когда он описывал сюжет будущего романа.