Читать книгу "Обман"

Том второй

Редко так бывает, что в реальной жизни трагические и драматические ноты звучат столь же регулярно и мощно, как это было в деле Тичборна. Этот странный эпизод и впрямь можно расценивать как своего рода мощный ураган, который, внезапно разразившись на просторах общества, свалил с ног всех. Его могучие противоборствующие вихри взбаламутили всевозможные человеческие страсти; предрассудки, чувство справедливости, гнев, озлобление, героическое бескорыстие, мерзкую алчность, честолюбие, преданность, трусость, отвагу – словом, все сильные и слабые стороны человеческой натуры – всю палитру человеческих побуждений и эмоций, ярящихся и кружащихся вокруг одной огромной, меланхоличной, монструозной и таинственной Фигуры… и загадочной Фигуры.

Арабелла Кенили[27]27
  Арабелла Кенили (1859–1938) – британская писательница, врач, противница феминизма, сторонница евгеники.


[Закрыть]

1. Снова переезд, 1869 год

У Уильяма была давняя привычка вслух читать слугам газеты. Именно это и стало побудительной причиной необычной близости между Уильямом и будущей миссис Эйнсворт, и затем осталось – насколько могла судить миссис Туше – их единственным общим занятием. Романы Саре были не по зубам. От стихов ее разбирал смех. Но у нее был врожденный интерес к новостям.

Прежде, когда Уильям читал газету, Сара Уэллс обычно занималась делом – вытирала пыль или полировала мебель. Теперь же, став новой миссис Эйнсворт, она садилась в кресло у камина напротив Уильяма, в то время как миссис Туше, Фанни и Эмили складывали, заворачивали и укладывали в коробки домашний скарб. Она не шибко вникала в различия между газетами: «Таймс», «Сан» и «Морнинг пост» были для нее одно и то же. Но у нее имелись предпочтительные темы. Парламентские новости казались ей скучными. Американские новости – настолько фантастическими, как будто это были новости из Бробдингнега[28]28
  Фантастическая страна великанов из романа Дж. Свифта «Путешествия Гулливера».


[Закрыть]. Репортажи о бунтах на Карибских островах вызвали у нее истерические измышления. («А что, если в их дикарские головы придет мысль приехать сюда? И они начнут бесчестить английских девушек и изрубят нас на куски прямо в наших кроватях? Что тогда?»). Суть «Ирландского вопроса» она не понимала, хотя в ее душе огромное место занимали «антипапские» предрассудки, которым она время от времени давала волю, и Уильям старался избегать этой темы, щадя чувства миссис Туше. В любом случае больше всего занимавшие ее новости имели отношение не к политической, а к общественной жизни. Все, что касалось насильников, убийц, особенно детоубийц, мошенников, двоеженцев, проституток, развратников, содомитов и совратителей малолетних. А уж коли таких обнаруживали в высшем обществе, в коридорах власти, среди судейских или даже церковников, тем лучше. Но никакая иная история не привлекла ее внимания сильнее, чем сага о Претенденте на авторство книг Тичборна. В ней было все: богатеи из высших слоев, католики, деньги, секс, фальшивая личность, наследство, Высокий суд, высокомерные снобы, экзотические места, «борьба честного трудяги», которому противостояли «никчемные нищеброды», и «власть материнской любви». И это была тема, которая помрачила ум дочерей Уильяма, что также говорило в ее пользу.

2. Обсуждая Тичборна

– Говорю тебе, тут всего несколько строк. Здесь сказано: «Сэр Роджер Даути Тичборн, претендент на титул и состояние баронета Тичборна, находился среди пассажиров почтового судна, отплывшего на прошлой неделе к берегам Вест-Индии из Саутгемптона, конечным пунктом его путешествия был Рио-де-Жанейро».

– А еще что?

– Больше ничего! Это все, что написано. И должен заметить, меня утомила эта тема. Похоже, я прочитал уже больше колонок, посвященных этому богопротивному обманщику Тичборну, чем…

– Нет, нет, не может быть, посмотри еще раз! И зачем ему ехать в такую даль? Когда он уже был так близок к победе? Должно быть что-то еще. Переверни страницу, Уилли!

– Это все, Сара. Больше ничего нет.

– Какое счастье, – пробурчала под нос Фанни. Но Эмили, которая тоже прониклась маниакальным интересом к личности Тичборна, прекратила складывать из упаковочной бумаги причудливые фигуры и, подойдя к отцу, заглянула ему через плечо на газетную страницу:

– Он, конечно, ищет свидетелей, которые могут его помнить. Не забудьте: Роджер провел два года в Южной Америке – ну, то есть до того, как затонул его корабль.

Новая миссис Эйнсворт топнула ножкой.

– А я вот что вам скажу: все они, кто говорит, будто «Белла» утонула со всеми матросами на палубе, – все эти люди прячут глупую улыбку на лицах! Потому что она не утонула! И наш Роджер выжил! И отправился в Австралию, как и собирался, и стал работать инкогнито на скотобойне в Уогга-Уогга, как и сказал. Говорю вам: я верю сэру Роджеру. Я ему глубоко верю. О да, он найдет надежных свидетелей. И привезет их всех сюда, и покажет всем этим чванливым Тичборнам и всем их предрассудочным адвокатишкам, где раки зимуют.

– Ну да, и все, что ему нужно для этого сделать, – сухо заметила Фанни, – так это объяснить лорду главному судье, отчего это он растолстел на двести фунтов и заговорил как кокни!

– Парень может позабыть всех своих одноклассников по Стонихёрсту, – задумчиво произнес Уильям, закрывая газету и глаза. – И всех своих однополчан. Он может даже забыть, как звали его дядюшку. Но я в жизни не поверю, будто он может забыть французский язык, на котором свободно говорил раньше.

– Но тебя же никто не спрашивал, правда, Уильям? Я уже говорила и повторяю: мать знает своего ребенка. Мать знает своего родного ребенка! Никого не хочу обидеть, – легкий взмах руки в сторону падчериц и миссис Туше, – но есть те, кто знает власть материнской любви, и те, кому она попросту неведома. И больше тут спорить не о чем. Ты говоришь мне, Уильям, ты говоришь мне: как же так, что мать – мать, заметь! – глядит кому-то прямо в лицо и заявляет: «Это мой единственный живой сын, сэр Роджер» – и ей не верят? Предрассудок – вот это что такое. Предрассудок чистой воды. И теперь, когда она умерла, нет никого, кто мог бы уберечь бедного Роджера от этих… этих… стервятников!

Фанни фыркнула:

– И никто не будет выплачивать ему тысячу фунтов в год!

– О, об этом не беспокойся! Мы увидим: он не пропадет! Уж ты не беспокойся. Его сторонники его не оставят. Он выступал по всей стране, знаешь ли, и везде, где он выступал, послушать его собирались огромные толпы, и среди них были те, кто, как и он, презираем и, как и он, позабыт – и все они внесли по пенни или сколько смогли себе позволить в Фонд защиты Тичборна. Мы сочувствуем бедному сэру Роджеру – а он нам. Он живет ради нас, а мы – ради него. Если мне представится возможность, обязательно пойду послушать его лично – и передам в его фонд гинею, если она у меня окажется. Нет, нет, мы не отдадим одного из наших на съедение волкам!

Уильям стукнул кулаком по подлокотнику кресла:

– Одного из ваших?

– Дело в том, Уильям, любовь моя, дело в том, что ты жил очень спокойной жизнью, дорогой мой, поэтому ты даже представить себе не можешь, каково это честному работяге тягаться с высокородными людьми и самим сэром главным судьей, и всеми этими вельможами, со всеми их тайными обществами, которым нет ни малейшего дела до маленьких людей. Они ведь все заняты ответами на претензии иудеев и пап… кого угодно! Ты даже представить не можешь, каково это честному трудяге пытаться получить то, что принадлежит ему по праву в нашей стране. Скажу тебе одно: я не думаю, что у сэра Роджера есть шансы победить в суде! Я, может, и преуспела в жизни, – поспешный довольный взгляд скользнул по полупустой гостиной, – но я не забыла, откуда я родом, нет и нет! Есть одни правила для богатых в нашей стране, и есть совсем другие правила для таких, как мы!

Фанни подошла к камину, чтобы поворошить поленья кочергой, как она частенько делала в злобном настроении. Таким образом она могла повернуться спиной ко всякому, кого намеревалась оскорбить.

– Но Сара… ты же, конечно, сама видишь, насколько легковесен твой аргумент? Ибо если этот человек – настоящий сэр Роджер, ну, значит, он принадлежит к высшему обществу, и, следовательно, согласно твоей логике, суд отнесется к его делу по справедливости… – Фанни сделала паузу для вящего эффекта. – Если только он на самом деле не Артур Ортон, обычный мясник…

Уильям крепко зажмурился, предвкушая неизбежный взрыв эмоций своей жены.

– НО ОН НЕ АРТУР ОРТОН, РАЗВЕ НЕТ? ОН УЖЕ ВСЕ ЭТО ОБЪЯСНИЛ. И ТЕ, КТО ГОВОРИТ, ЧТО ОН АРТУР ОРТОН, ВРУТ. ДЕЛО В ТОМ, ЧТО ОН ПОЗНАКОМИЛСЯ С ПАРНЕМ ПО ИМЕНИ АРТУР ОРТОН, КОГДА ЖИЛ В УОГГА-УОГГА!

– Ах да! Я и забыла. В Уогга-Уогга, где его знали под именем Томаса Кастро. А вовсе не «сэра Роджера». По до сих пор так и не проясненным причинам.

– ОН ЖИЛ ТАМ ИНКОГНИТО!

Фанни развернулась на каблуках, сжимая в руках кочергу, чтобы торжествовать свою победу.

– И чего ради, скажи мне на милость, ему притворяться Кастро? Почему после кораблекрушения сразу же не вернуться в лоно его необычайно богатой семьи?

– В море он испытал сильный шок, его рассудок испытал потрясение!

– Или же он самый обычный обманщик. На самом деле он – простой мясник из Уоппинга[29]29
  Уоппинг – бедный район в восточном Лондоне.


[Закрыть] по имени Артур Ортон, которого все знали как Кастро и который уплыл из Англии как можно дальше, потому что… ну, кто знает, почему. Скорее всего, чтобы уклониться от непомерных долгов. Это называется «бритва Оккама», Сара. Если есть какая-то тайна, то ее простейшее решение и будет правильным!

3. Все еще обсуждая Тичборна

Новая миссис Эйнсворт, сжав губы, скривила рот, взяла свое шитье и начала лихорадочно штопать.

– Фанни Эйнсворт, ты сама не знаешь, что говоришь!

– Мы согласимся не согласиться, – заметил Уильям миролюбиво и снова раскрыл газету.

– Должна сказать, я тоже считаю, что он довольно похож на сэра Роджера… – осторожно начала Эмили. – По крайней мере, глазами. Хотя, конечно, он сильно растолстел. Но только… это довольно странно – почему Уоппинг?

Уоппинг вывел Уильяма из себя. Он встал и швырнул газету в огонь.

– Все очень странно, – продолжала Фанни. – Ибо зачем дворянину, недавно приплывшему на корабле из Уогга-Уогга, направлявшемуся в Париж, чтобы там встретить свою мать, даму, которую он не видел десяток лет, зачем такому джентльмену делать тайную остановку в Уоппинге – не где-нибудь, а в Уоппинге! – и встречаться там с семейством жалкого горемыки по имени Ортон?

Уильям выудил кочергу из рук дочери.

– Фанни, почему ты все усложняешь? Мы с этим уже разобрались. Все предельно ясно: парень по имени Томас Кастро просто захотел нанести визит семье своего старинного друга Артура Ортона, мясника-кокни из Уоппинга, с кем он случайно пересекся в Уогга-Уогга…

– Благодарю тебя, Уилли! Нет, я хочу сказать, что нет никакого Томаса Кас… СЭР РОДЖЕР хотел нанести визит Ортонам. Ой, вы все пытаетесь задурить мне голову своим чертовым хитроумием, но вы не можете уйти от того простого факта, что МАТЬ ЗНАЕТ СВОЕГО РОДНОГО СЫНА!

– А как быть с тем простым фактом, что его не признал больше никто из Тичборнов?

– Фанни, я же сказал: довольно. Согласимся, не согла…

– И еще. Когда бедная леди Тичборн умерла, твой Претендент настаивал – настаивал! – на том, чтобы его объявили ближайшим родственником усопшей. Это уж слишком, Сара! Это просто алчная блажь. И к тому же смертный грех. Настаивать на своей смехотворной лжи в момент совершения самого святого ритуала! Господь да простит его душу.

– Господь да простит всех нас, – отозвалась миссис Туше, но ее никто не услышал.

– А разве не странно, – не унималась Фанни, – то есть я хочу сказать, разве не странно, что, как говорят люди, те, кто слышал его выступления на собраниях, – словом, говорят, что он изъясняется как простолюдин, буквально употребляет воровской жаргон… и в его речи проскальзывают просторечные обороты, он не выговаривает отдельные звуки в словах, и он вовсе не производит впечатление образованного джентльмена, а говорит он не лучше, чем этот чернокожий дядька, мистер Богл, с кем он появляется повсюду…

Сара расхохоталась:

– Так ведь именно поэтому мы и знаем, что это он. Позволь спросить: если бы простой мясник притворялся лордом, разве он бы не говорил как лорд, и не одевался как подобает, и не выговаривал бы тщательно все звуки, и не водился бы с высокородными людьми? Конечно, да! Но наш сэр Роджер этим не заморачивается! Он таков, каков он есть. Он сам знает, кто он такой. И мы его знаем.

Уильям шумно вздохнул и снова уселся в кресло.

– О, жена моя… Если ты воображаешь, будто человек такого происхождения, как сэр Роджер, из семьи таких благородных кровей, как Тичборны, чья генеалогия восходит ко временам норманнов… Если ты воображаешь, будто такого человека можно было бы каким-то образом спутать с простым мясником… Семья проявляется, моя дорогая. Происхождение проявляется. Я могу распознать джентльмена с первого взгляда, как и любой другой джентльмен. Разница весьма разительная!

Миссис Туше, которая обыкновенно не встревала в споры о Тичборне, настолько задело этот последнее замечание, что она не удержалась и ехидно подлила масла в огонь:

– Но я вот читала, что семейный врач Тичборнов узнал его. И, кажется, двоюродный кузен тоже.

– Именно так! И вот что ты мне скажи, мисс Фанни, если ты такая умная – откуда сэру Роджеру известно все то, что может быть известно только сэру Роджеру? О Тичборн-Парке, о своих старых рыболовных снастях и о кузине Кэтрин, к которой он испытывал запретную страсть, и все такое прочее? А?

– Подозреваю, что старый негр-слуга Тичборнов передает ему все эти сведения в обмен на деньги.

Тема слуги Богла была, по мнению Сары, неудобной, и она никогда не заостряла на ней внимание как на доводе в пользу своих утверждений или вопреки им. Она скрестила руки на груди.

– Я могу повторить только одно: мать знает своего родного сына! И какая мать! Не сдается, стоит на своем. Годами она оплачивала эти объявления! Размещала их во всех газетах. Думаете, это дешево? Она предложила денежное вознаграждение – и немаленькое. Почему? Потому что она его любила! И готова была заплатить любую, самую высокую цену. Потому что знала, что ее мальчик не погиб при кораблекрушении. Она это нутром чувствовала. И наконец ее молитвы были услышаны. Сэр Роджер вернулся целый и невредимый, он тоже, как и мы все, прочитал в газете ее объявление – но он, с вашего позволения, находился в Уогга-Уогга, в Австралии. На другом конце света. Но он сказал себе: это же материнская любовь, вот это что. Я был не прав, что жил инкогнито, и я должен немедленно вернуться. И он отправляется в Париж. Но путешествия по морю на него дурно подействовали, и он заболел, приехав туда, заперся в своей комнатушке. Мать шлет ему письмо за письмом. Приди ко мне, приди ко мне! Но как он может приехать, если ему так плохо! И, естественно, она приезжает к нему сама, как поступила бы любая мать. Он лежит в темноте, накрыв лицо платком. Она входит к нему, срывает платок и сразу же узнает его. У него такие же уши, как у его дяди! Ее собственные слова. Они провели вместе несколько месяцев, а потом она скончалась. Несколько месяцев! Это все, что мне нужно знать, Уильям! И никто меня не заставит передумать – я тверда в своем мнении. А все остальное – досужие домыслы, ложь и предрассудки, и ничего больше. Если бедная леди Тичборн сказала, что этот человек – ее сын, кто мы такие, чтобы с этим не соглашаться?

– Бедная леди Тичборн выжила из ума, – тихо заметил Уильям. На примере Гилберта он точно знал, как далеко может зайти ум за разум, и ничто не могло его разубедить.

4. Хёрстпирпойнт, Западный Сассекс

Наконец все вещи завернули в холщовые тряпки, упаковали в коробки и перевезли в дом из красного кирпича в Хёрстпирпойнте, в предгорье Саут-Даунс. Миссис Туше была вынуждена изменить свое отношение к сельской местности. Ей не нравились небольшие вычурные имения в Мидлсексе, расположенные поодаль друг от друга. Манерно подстриженные зеленые изгороди, что отделяли хаотично разбросанные имения, – этакое зримое воплощение щедрого изобилия Господня, разрезанного на крошечные наделы земли. Но сейчас она оказалась вдали от северного Лондона. И освободилась от унылого Танбриджа. Здесь бескрайние холмы Даунса вольно разбегались за горизонт, всегда оставаясь перед глазами. Даже самое банальное занятие – покупка колбасок – было преисполнено величия, ибо за спиной у мясника виднелись просторы Саут-Даунса. И наконец это случилось: она перестала скучать по жизни в старинном Кенсал-Лодже. С его ужинами и приемами. Ей нравилось в Хёрстпирпонте. Тихая чайная, пекарня, рыбные лавки. Ей нравилось, что ее комната располагалась на чердаке, подальше от Эйнсвортов, старых и малых. Ей нравились компактные размеры городка, где ей не нужна была карета и не нужно было устраивать званые ужины и прислуживать на них. Одна беда – отсутствие дома для богослужений. В Лондоне ей доставляло большую радость ходить через канал к церкви Святой Марии и ангелов, где почти все прихожане были ирландцами-рабочими, у многих виднелась грязь под ногтями, потому как Паддингтонский вокзал сам себя не построил бы. Но здесь, в Хёрстпирпойнте, безраздельно доминировали англикане. Уильям был несказанно рад готической церкви в конце Хай-стрит, выстроенной по проекту самого Чарльза Бэрри[30]30
  Чарльз Бэрри (1795–1860) – английский архитектор викторианского стиля, известен прежде всего как автор проекта восстановления Вестминстерского дворца в Лондоне в середине XIX в.


[Закрыть]. Но что Элизе оставалось делать? В ходе осторожных расспросов местных обитателей выяснилось, что здесь, на полпути к Какфилду, обитала небольшая община бельгийских монахинь-августинок. Своей церкви у них не было, только полуразвалившийся молельный дом в городке. Скит Святого Георгия. По воскресеньям сестры Святого Георгия кормили нищих. По средам у них был день молчания. По пятницам они шили одежду и работали в саду. Иногда, слыша, как эти двенадцать странных женщин поют с сильным бельгийским акцентом, миссис Туше восторгалась их плохими зубами, огрубелыми пальцами, уродливыми носами и жесткими волосами на ногах, пробивавшимися сквозь груботканые чулки. Их истовое убеждение, что любовь нельзя заработать, завоевать или заслужить, а можно лишь получить от щедрот душевных, как представлялось миссис Туше, подвергалось жесточайшему испытанию в чисто физическом плане.

5. Еще один пакет

Распаковка вещей казалась бесконечной до тех пор, пока с ней наконец не покончили. Уильям обустроился в новом кабинете, и Элиза также обосновалась на новом месте, обретя успокоение души и духа. Но потом, за несколько дней до Рождества, пришел новый пакет. Та же оберточная бумага, те же чернила, тот же почерк. На сей раз пакет доставили по почте – на нем стояла отметка лондонского отделения. И опять ей удалось перехватить пакет до того, как он оказался на столе у Уильяма.

Внутри она нашла «Очерк о гении Джорджа Крукшенка» Теккерея. Миссис Туше помнила эту обширную журнальную статью, в высшей степени лестную для ее героя. Теперь очерк вышел в виде книжного издания, обильно иллюстрированного грубыми и глупыми карикатурами Крукшенка, которые частично появились на страницах романов Уильяма. На мгновение ее охватило негодование. Теккерей! Этот свиноликий моралист! Как он смеет тревожить ее покой? С какой целью? Затем, опомнившись, она перекрестилась и устремила взор к небу: Теккерей уж лет шесть как умер, и его свиноподобный лик более не маячит перед очами Господа ни здесь, ни там. Но тогда кто это? Кто мог послать такую штуку? Почему? Она унесла пакет на кухню и бросила в печку. Она вспомнила финальную фразу очерка о конце дружбы, хотя не сомневалась, что сам Уильям – о чьей дружбе шла речь – давным-давно ее позабыл. Прошло уже много лет, с тех пор как рассорились два Уильяма, да так и не помирились. Этот ничтожный Теккерей в конце концов попросту перестал появляться в Кенсал-Лодже. Странный тип. Любопытная смесь язвительного юмора, злобности и трусости. В то время как ее Уильям, невзирая на нанесенное ему смертельное оскорбление, был готов восстановить отношения со старым другом, ежели бы ему представилась такая возможность. Ее кузен никогда не имел склонности затаивать обиды, потому как, по его словам, ему было непросто лелеять их в душе. Правда же заключалась том, что он страшился ссор: он точно знал, каково это – быть оскорбленным. И Элиза поручила себе помнить обо всех его обидах. В данном случае об этой: «Нам представляется, что иллюстрации мистера Крукшенка фактически и сочинили эту повесть, а мистер Эйнсворт, так сказать, всего лишь облек ее в слова».

6. Какфилд-Парк

Все Рождество ее тревожили мысли о таинственном отправителе. Уильям тем временем пытался завершить свой «ямайский роман». Он уже не редактировал журналы, и никто не приходил к нему на ужин: теоретически все его дни теперь протекали долго и без событий. Но его настроение было неровным, и ему требовалась постоянная встряска. Однажды во время воскресной прогулки к монахиням Элиза поймала себя на мысли, как близко Хёрстпирпонт был расположен к его любимому старому Какфилд-Парку, источнику вдохновения для романа «Руквуд». Когда она вернулась тем вечером домой – продрогшая, с порозовевшим от холода носом, исполненная святым духом, – она предложила съездить туда на следующий день. Наняли мальчишку-возницу, карету – и отправились туда все вместе. Лучшие меховые муфты для Фанни и Эмили, новый капор, украшавший кудельки Клары, Сара в канареечно-желтой шубке и Уильям, облаченный в любимый костюм и с подстриженными бакенбардами. Хотя оконца кареты были подернуты январской изморозью, Уильяма согревала нахлынувшая ностальгия:

– Я там частенько бывал во время сочинения очередной книги… Я сблизился с одной семьей – Серджисонами, – они премного посодействовали в моих изысканиях, ну и, конечно, старина Кроссли знал этот дом, как свои пять пальцев, начиная от елизаветинских Бойеров, которые его построили… О, это был сундук с сокровищами… Вы в Какфилде найдете многие детали моего «Руквуда» – даже печально знаменитую липу!

Старшие дочки Эйнсворт закивали, чересчур уж энергично, при упоминании этой липы. Клара и Сара – под удобным предлогом непонимания, о чем шла речь, – продолжали выглядывать из оконца кареты и ловить языками снежинки на лету.

Уильям нахмурился:

– Это трудно забыть. Весьма значительное событие в романе, если не центральный мотив… Проклятие липового дерева…

– Жуткое проклятие! – вмешалась Элиза. – Если с липы падала ветка, это означало, что один из членов семейства в Руквуде должен умереть… Ах! От этого и впрямь леденеет кровь. И реальная семья в Какфилде – они же верили в эту примету, да?

– У них была на то причина.

– Как романтично! И так изумительно положено на стихи вашим отцом!

Головы снова закивали – и снова слишком энергично.

– Должен вам сказать девочки, было время, когда мои куплеты про липу распевали на улицах. Можно было за пенни купить листовки с текстом у любого уличного торговца в Лондоне. Как-то я шел от Кенсал-Райза до Чаринг-Кросса и всю дорогу слышал, как ее пели мальчишки! А уж глава, где говорится о Дике Турпине – «Поездка в Йорк», – она прямо зажила своей жизнью. И вряд ли я погрешу против истины… – бросив смущенный взгляд на Элизу, он поспешно сменил тему: —…если скажу, что в какой-то период в Лондоне давали по крайней мере полдюжины разных спектаклей с таким названием. В лучших домах Мейфэра можно было услышать за столом воровской жаргон. «Не боись, братцы! Вкалывайте не покладая рук!» — спел Уильям, ко всеобщему конфузу. – Мне написал Булвер-Литтон, я был представлен леди Блессингтон и графу д’Орсэ и их кругу… Как там у Байрона: «Я лег спать никому не ведомым, а проснулся знаменитым!»[31]31
  Точнее «Однажды утром я проснулся и увидал себя знаменитым» – так записал в дневнике Байрон после публикации двух первых песен «Чайлд-Гарольда».


[Закрыть] Меня даже назвали «английским Виктором Гюго» и, полагаю, не один раз!

– Именно так, – с улыбкой подтвердила Элиза.

И сестры Эйнсворт, расслабившись, улыбались и перестали лихорадочно трясти головами. Эту историю первого большого успеха отца они, по крайней мере, знали назубок.