Читать книгу "Обман"

17. В гостях у Гилберта

Поездка в Рейгейт была долгой и скучной. Несколько раз миссис Туше подумывала рассказать о своей случайной встрече на холмах. Но эта перспектива заранее ввергала ее в глубокое уныние. Фамилия Чапмен лишь вызвала бы у Уильяма вереницу меланхоличных размышлений. Для нее было облегчением оказаться наконец в уютном коттедже Гилберта – доме, который построили слова в ту пору, когда слова Уильяма еще могли что-то строить, – и она уселась около горящего очага, ни о чем не думая, кроме лежавшей у нее в руках ладони Гилберта, от которой поднимались кольца пара, а сидевший рядом Уильям читал вслух томик Дефо. На столешнице буфета стояли пироги и кексы, испеченные миссис Макуильям, женой жившего по соседству фермера, и сияли красные кирпичные плиты пола, вымытые дочерью Макуильяма, приходившей каждый день прибраться в доме и развести огонь в камине.

Хотя Гилберт не умел ни осмысленно говорить, ни читать, ему явно нравилось слушать повести и романы. Больше всего ему нравился «Робинзон Крузо». Он радостно улюлюкал и щипал себя за бакенбарды, особенно в сцене с каннибалами. Его столь сильные эмоциональные реакции лишали Элизу возможности выразить свои чувства. Но зачитанный сегодня эпизод был лишен приключений, и Гилберт притих. В наступившей тишине Элиза вдруг ощутила укол всепоглощающего острого чувства одиночества. Это было болезненное и требовавшее глубокого осмысления ощущение, оказавшее на нее безжалостное воздействие, заставившее ее подумать, что одиночество только и было ей ведомо всю жизнь. Последствие того, возможно, что старухи называли «Переменой». Особой женской формой заблуждения. Того, чему нельзя доверять, но чего, по-видимому, невозможно избежать, оно знаменовало, по мысли миссис Туше, заключительную преграду в дамских скачках с препятствиями:

Унижения девичества.

Отъединение красивого от простецкого и уродливого.

Ужас девства.

Испытания брака и деторождения – или их отсутствия.

Утрата той самой красоты, вокруг которой, как кажется, вращается весь мир.

Перемена в жизни.

Какой же странной жизнью живут женщины!

Она заставила себя вернуться мысленно назад, ко времени своего расцвета. Нет, это неправда: она была отнюдь не одинокой! Уместившаяся между талантом Уильяма радоваться и моральной чистотой Френсис череда дней ее молодости растягивалась невыносимо – чуть не грозя разорваться. Более того, давным-давно она сидела в этой самой комнате вместе с Гилбертом и думала, что ему посчастливилось любить животных и механизмы вместо людей, ибо люди были пугающе сложны. Люди иссушали. Но и это открытие тоже теперь показалось ей заблуждением. С чего она когда-то решила, будто ей лучше знать, что нужно такому человеку, как Гилберт, – или любому другому? Одиночество! Словно заразная болезнь, оно выпрыгнуло со страницы книги прямо в комнату, где она сидела, как будто принадлежало не Гилберту, или Уильяму, или даже Робинзону Крузо, а исключительно ей:

«С того дня я ни о чем не думал, кроме побега, измышляя способы осуществить мою мечту, но не находил ни одного, который давал бы хоть малейшую надежду на успех. Да и трудно было предположить вероятность успеха в подобном предприятии, ибо мне некому было довериться, не у кого искать помощи – не было ни одного подобного мне невольника, ни одного англичанина, ни одного ирландца или шотландца, – я был совершенно одинок»[37]37
  Даниэль Дефо. Жизнь и удивительные приключения Робинзона Крузо. Перевод М. Шишмаревой.


[Закрыть].

18. Талант радоваться, 1832 год

Они практически сбежали из Элмз, тайком спустившись по черной лестнице, и, сев на лошадей, были уже на полпути к Уиллесдену, прежде чем их исчезновение заметили. Стояли последние дни августа: самое время насладиться концом лета, покуда оно не закончилось. Промчавшись галопом по Брендсбери, бесшабашно перепрыгивая через низкие заборчики, походя сбивая пожелтевшие листья с веток деревьев. Наконец Элиза обогнала Уильяма на Мейпсбери-роуд. Она с легким злорадством обернулась. И ее взору предстало неотразимое видение молодого принца, мчавшегося по золотому ковру, словно удирая от королевских обязательств.

От чего он спасался? От троих детей в возрасте меньше пяти лет. Элиза тоже хотела спастись от них. Это ее удивило. Не то что она позабыла Тоби – она его никогда не забудет, – но что бы ни открылось ей в освещенном окне, после рождения ее собственного ребенка, когда она увидела мир, населенный детьми и созданный преимущественно для детей, – этот портал захлопнулся. Чужие дети теперь принадлежали области женского бытия – утомительному королевству. Когда она слышала детский плач, ее сердце больше не вздрагивало и не разрывалось. Она просто задумывалась, отчего ребенок плакал и кто его успокоит. Ей было утомительно оказываться, словно в западне, с детьми в угрюмом и безрадостном доме, все обитатели которого были обуреваемы денежными заботами – спасибо обанкротившемуся отцу Френсис, мистеру Эберсу.

– Но какое это имеет значение для тебя? Он хотя бы обеспечил ей приданое, в конце концов?

Уильям спешился и застонал.

– Кузина, я не только не получил триста фунтов в год, обещанные нам перед свадьбой, а теперь этот старый дурак задолжал семьдесят тысяч кредиторам, в число коих, разумеется, вхожу и я. Нашему маленькому издательскому предприятию настал kaput[38]38
  Конец (нем.).


[Закрыть]. И боюсь, мое состояние теперь неразрывно связано с состоянием мистера Эберса, и теперь мы оба будем на мели. И кто мог такое предсказать? Но, миссис Туше, мы сбегаем на полдня! Больше ни слова о никчемных тестях!

Миссис Туше могла это предсказать. Если кто-то имел меньше деловой хватки, чем отец Френсис, так это был ее супруг. Их «маленькое издательское предприятие» с самого начала вызывало у нее тревогу. За два года существования им удалось выпустить лишь одну бестолковую брошюрку о бедности – сочиненную Уильямом пародию на Вальтера Скотта – и дурно написанный мемуар о том, как мистер Эберс в течение десяти лет управлял Королевским театром в Хеймаркете. Сам театр был блажью, и к тому же он погряз в долгах, каковые маленькое издательское предприятие должно было покрыть. А теперь долги только умножились.

– У тебя лицо вытянулось больше обычного. Почему, Элиза? Это мои заботы, не твои.

– Но мы же все, включая и меня, иждивенцы в твоей семье, так что, к несчастью, твои долги висят…

– Кузина, оглянись вокруг! Мы в Аркадии, которая находится в Уиллесден-Грин! Предайся радости! Хоть раз в жизни!

Спрыгнув с лошади, Уильям потянул ее за юбку. Она сползла со своей лошади и неуклюже упала в высокую траву. Позади них высился могучий дуб идеальных пропорций. Впереди, за холмом, виднелся красивый шпиль уиллесденской церкви Святой Марии. Над их головой покачивала ветвями вербена, вымахавшая из живой изгороди. И над каждым пурпурным соцветием гордо парила бабочка-монарх. Ее кузен просунул обе руки ей сзади под юбку, ища застежки корсета.

– Уильям, чье это поле?

– Какая разница? Ты же не веришь в частную собственность.

– Я верю в силу закона, стоящего на ее страже. И не хочу, чтоб мишенью стала моя спина – или чтоб меня приняли за кабана.

– О, да ты говоришь в рифму!

И он страстно поцеловал ее в шею. Эти поцелуи всегда оказывали странное действие на ее колени. Она тотчас легла навзничь.

– Мы в долгах. Принято. Аркадия утрачена. Но у меня есть план, кузина. Я закончу «Руквуд». Я расплачусь с долгами. И верну Аркадию!

Она резко изменила позу, уложив Уильяма на землю и оседлав его. Мистер Эберс задолжал зятю двенадцать тысяч фунтов. Погрязнув в составлении бумаг, имевших отношение к банкротству, Уильям с февраля не написал ни слова романа. Кроме того, написание романов – пускай даже хороших – не казалось миссис Туше рациональным способом решения финансовых проблем.

– Чтобы вернуть Аркадию, Уильям, требуется больше, чем просто оплата долгов.

– А что, если талантливый молодой писатель надеется продавать по тысяче подписок в месяц?

Она крепко прижала обе его ладони к земле.

– Это еще менее вероятно. Хочу напомнить тебе про верблюда и игольное ушко.

– Понятно. Значит, ты хочешь, чтобы я стал святой Зитой[39]39
  Святая Зита – католическая святая, покровительница домашней прислуги.


[Закрыть] и раздавал мои сочинения бесплатно?

– Бедным не нужна литература, Уильям. Им нужен хлеб. Перевернись.

Уткнувшись лицом в землю – так господину преподавала урок перемены участи его прислуга, – Уильям стал долго, со скабрезными подробностями, рассказывать о своей недавней поездке в Италию. Он ездил в Европу так часто, как только мог, за «вдохновением» и, когда это случалось, всегда просил миссис Туше приехать в Лондон и помочь Френсис в ее далеко не вдохновенных обязанностях по присмотру за детьми. На сей раз он посетил стоявший за каменной стеной город Лукка. Там, в базилике Святого Фредиано, он и увидел ту самую святую Зиту, «служанку с легкими пальцами», в золотисто-голубом одеянии, выставленную в стеклянном саркофаге, в котором она пролежала последние шесть веков. В ее волосы были вплетены свежие цветы – аллюзия на чудо о хлебе и цветах[40]40
  Жившая в Лукке Зита, по преданию, раздавала хлеб бедным, и однажды рассерженные хозяева потребовали у нее развернуть подол платья, в котором она выносила хлеб из дома. К их изумлению, в подоле оказался не хлеб, а цветы.


[Закрыть], – и она была, по мнению Уильяма, слишком маленькой для святой – не выше Френсис. Миссис Туше представила себе, каково было бы поехать туда и самой увидеть эту святую. И что бы она при этом подумала. Миссис Туше подняла с земли длинную хворостину и дважды огрела ею кузена. Но это не заставило его замолкнуть:

– Местный падре, конечно, уверял, что она непорочна, но я тебе доложу, в ней было больше пикантности, чем непорочности. Кожа у нее была сухая – и черная, как у негритянки. Явные признаки того, что ее искусно забальзамировали. И конечно, этот старый некромант ничего слышать об этом не хотел. Ты бы его послушала, Элиза! Ha preso dai ricchi per sfamare i poveri, Signore! Come Robin Hood![41]41
  «Взяла у богатых, чтобы накормить бедных, синьоры. Как Робин Гуд!» (итал.).


[Закрыть] И все это со слезами на глазах. Сентиментальный донельзя. Честно говоря, иногда я думаю, единственное объяснение, почему ты так тянешься к этому культу суеверий, заключается в том, что ты никогда не была в его столице. Если бы ты там побывала, гарантирую тебе, твой дух взбунтовался бы!

Третий удар хворостиной заставил его замолчать – и он заурчал от удовольствия. Впрямь ли она верила в чудеса? В ее мозгу был укромный уголок, где вещи были одновременно истинными и неистинными. В этом крошечном пространстве можно было любить сразу двоих людей. Жить двумя жизнями. Сбегать и оставаться дома.

Потом они долго лежали, глядя на небо. Вид доставлял им удовольствие. Птицы доставляли им удовольствие. Бабочки, вербена, золотые окоемы облаков, словно на полотнах Тициана. Дневной свет. Она не знала, какое выражение лица стоит принять перед лицом этой красоты, но, повернув голову, увидела, что Уильям беззастенчиво сияет от счастья. Каким же талантом радоваться он обладал! Негодование, гнев, озлобленность, стыд – все это было столь же чуждо его натуре, сколь присущи ей.

– Ты должна признать, что это Аркадия. И что мы вторглись в ее пределы. Да, признай!

– Я ничего не признаю.

Друг, с кем можно заниматься любовью. Чего уж лучше? Разговор, начатый ими в подвальном театре, так и не был окончен, но почти всегда был полон света и смеха. Чем без этого была бы ее жизнь? Они вновь обрели прежнюю благопристойность, сели на лошадей и направились к дому. Описав дугу на небосводе и вернувшись к Килберну, солнце внезапно исчезло за серой стеной дождя. Ливень, насылаемый лишь на виновных, быстро вымочил их до нитки. Всякая надежда спокойно вернуться была отринута, когда их глазам предстала грустная картина: Френсис в саду перед домом пыталась как ни в чем не бывало собирать упавшие яблоки. Ее промокшие дети были не глупы и прекрасно знали, что это задание сменится другим заданием: снимать с яблок кожуру. Когда вымокшие под ливнем кузен и кузина приблизились, Френсис в знак приветствия покачала фартуком, полным яблок, и одарила их оскорбленным взглядом.

Уильям слез с лошади и перепрыгнул через изгородь.

– Что, все так плохо? Мы настолько бедны, что нам придется есть яблоки на завтрак и на ужин и печь с ними пудинг?

Он крепко обнял жену, чем больше замочил ее одежду, и она рассмеялась. Еще одно неведомое ему чувство: вина. Миссис Туше пока не поняла, как себя следует вести. Кого она предавала? Было рискованно глядеть и на него, и на нее. И она присоединилась к детям, подбиравшим с земли яблоки.

19. Леди на выезде, 1830 год

Миссис Туше впервые отправилась в Лестер. Лестер не был Италией – мистер Эйнсворт опять туда уехал, но это было нечто новенькое, и с нею рядом находилась миссис Эйнсворт. Они сидели вплотную, касаясь коленями, не нуждаясь в объяснении такой близости. Дороги были ухабистые, а омнибус переполненный. Ее смог убедить отправиться в эту поездку только энтузиазм Френсис.

Они ехали навестить некую миссис Хейрик, которую миссис Туше никогда в глаза не видела. Чтобы подготовиться ко встрече с ней, она открыла написанную этой дамой брошюру и начала читать. Она в первый раз собиралась посетить «собрание» вместе с Френсис, поэтому сочла нужным подготовиться получше. Когда настал час сменить лошадей, в Ньюпорт-Пэгнелл, она закончила чтение, нехотя признавшись себе, что на нее произвел впечатление и буклет, озаглавленный «Незамедлительная, не постепенная, отмена рабства», и данная Френсис характеристика его автора:

– Женщина вполне в твоем духе, Элиза. Она печется только о справедливости! Для животных, узников тюрем, бедных, ну и для рабов, конечно. Ее муж давно умер, детей у нее нет, и она всю свою энергию отдает борьбе за дело. Она даже открыла у себя в доме школу-пансион для девочек – конечно, это должен быть большой дом, и она, безусловно, богата – да, и она, вместе со своей подругой Сюзанной Уоттс, ты с ней тоже встретишься, поставила перед собой важную задачу – они стучатся во все двери в Лестере и убеждают тамошних дам отказаться от потребления сахара, и после кампании в Лестере намеревается поехать в Бирмингем. Объявить и там бойкот, понимаешь?

– Умно.

– Ведь верно!

– Отрадно найти кого-то, кто на практике осуществляет идеи, которые они проповедуют! – Миссис Туше отдавала себе отчет в том, что их беседа возмущала старого джентльмена, сидевшего напротив них в омнибусе. Чтобы еще больше его возмутить, она обратилась снова к брошюре и, раскрыв ее на странице с загнутым уголком, прочитала вслух:

– «Дело освобождения рабов требует мер более решительных, более действенных, чем простые слова».

– О, ну уж она-то действует очень решительно! Вот что мне в ней более всего и нравится… Справедливость интересовала миссис Хейрик с самого детства. Говорят, однажды она вместе с родителями собралась спасти какого-нибудь котенка, тогда она была совсем малышка, так она выбрала самого уродливого, представляешь, Элиза, потому что ей нравятся презренные существа, а однажды она даже бросила вызов толпе жестоких мужчин, издевавшихся над быком, – она увела от них этого быка и спрятала в амбаре. Она очень смелая! Она регулярно бывает в тюрьмах и разговаривает с узниками. Она напоминает мне тебя!

– Правда?

Элиза пришла в восторг от такого сравнения – у нее даже зарделось лицо, и она заулыбалась, – но, задумавшись на мгновение о себе, невольно осознала малоприятную правду. Ей не нравились ни уродливые животные, ни ужасные узники, и она бы никогда не осмелилась помешать жестоким забавам простолюдинов. Она не могла придумать ничего более ужасного, кроме как открыть школу-пансион.

– Думаю, ты просто хочешь сказать, что мы с ней, как говорится, деятельные вдовы.

– Ну, ни одна из вас никогда бы не смирилась с полумерами.

– «Но, как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих»[42]42
  Откровение Иоанна Богослова, гл. 3, ст. 16.


[Закрыть].

– Да, кстати, Элиза, понимаешь, какое дело… должна тебе признаться: миссис Хейрик – квакер.

В Лестере было тепло, накрапывал дождь, сквозь облака робко проглядывало солнце, которое много чего обещало, но ничего не приносило. Они добрались до места назначения раньше, чем предполагалось, так что у них еще оставалось немного времени побродить по окрестностям. Стоя на Боу-Бридже и глядя на воду, они держались за руки, спрятав их под умышленно наброшенной шалью. В словах не было необходимости. Миссис Туше казалось, что они обе дышат в унисон, и у обеих грудь вздымалась и опускалась в едином ритме, и в таком же едином ритме у них пульсировала кровь в жилах, словно у них был один организм. Объятая счастьем, она даже рискнула предположить: а что, если в молчании они и думали об одном и том же?

– Ну, это вряд ли. Если только ты не думаешь о Ричарде Третьем!

Миссис Туше промолчала. Она думала вовсе не о Ричарде Третьем.

– Еще в школе я все никак не могла понять, зачем он пошел на Босуорт после того, как сковырнул шпорой камень! Ведь старушенция его ясно предупредила, что в следующий раз, когда он будет переезжать через Боу-Бридж, то лишится головы – так оно и случилось! И если бы он прислушался к предупреждению старухи, он бы никогда не отправился в Босуорт и не погиб бы там, и его голова не треснула бы как орех на этом самом мосту. Почему же он ее не послушал?

«Ты меня любишь?» – подумала миссис Туше. И сказала:

– Мужчины никогда не слушают старух.

20. Боу-Бридж-Хаус

Боу-Бридж-Хаус, где жила миссис Хейрик, оказался причудливым белым сооружением с зубчатой стеной, башенками с бойницами и готическими окошками. Странное жилище для любительницы справедливости.

– Как говорят, дом англичанки – ее крепость.

– О, Элиза, перестань шутить. А мне кажется, он довольно миленький, правда, – и очень необычный!

На пороге стояли две пожилые дамы, Элизабет и Сюзанна, еще не дряхлые старухи, но быстро приближавшиеся к этому состоянию. Миссис Туше приготовилась к бессодержательной болтовне и вежливым околичностям.

Но вопреки ее ожиданиям, обе оказались любезными дамами, весьма прямолинейно выражавшими свои мысли. Гостей безбоязненно провели в просторную гостиную, где на стульях в несколько рядов сидели около полусотни прилично одетых женщин, сложивших руки на коленях, словно в ожидании концерта. На середину комнаты под легкие аплодисменты вышла миссис Хейрик, а мисс Уоттс подвела миссис Туше и Френсис к их местам.

– В вашем движении только женщины? – поинтересовалась миссис Туше.

– Миссис Хейрик считает, что женщины особенно годны для того, чтобы вступаться за угнетенных. Мы рекомендуем всем дамам-участницам нашей кампании постоянно повторять этот тезис, когда они обходят дома от двери до двери и выступают против зла сахара.

Френсис сделала пометку в блокнотике, который вытащила из сумочки:

– Умно! Я это запомню.

Миссис Туше развеселилась.

– Нам нужно будет добавить этот пункт к списку задач угнетаемых домоправительниц по всей стране: 1. Не покупайте сахар. 2. Не забывайте покупать апельсины. 3. Вступайтесь за угнетенных…

Молчание.

– Вы изволите шутить, миссис Туше? Боюсь, я не вижу здесь ничего смешного.

– Нет, я только…

– Прошу меня простить, леди, мне нужно занять свое место. Мы начинаем.

Миссис Туше дождалась, когда чрезвычайно серьезная мисс Уоттс удалилась и не могла ее услышать, повернулась к Френсис, как поступила бы, если бы рядом был Уильям, ожидая от него взаимного понимания всей комичности ситуации, когда она уже была готова рассмеяться и закатить глаза. Но милое лицо подруги сохраняло каменную невозмутимость:

– Не надо все время зубоскалить, Элиза. Не все в мире смешно. И люди могут тебя не понять.

Френсис отвернулась и сосредоточилась на выступлениях. Раскритикованная миссис Туше последовала ее примеру.

– Сохранение рабства в наших вест-индских колониях – далеко не умозрительный вопрос, – громко вещала миссис Хейрик на всю гостиную. У нее был низкий раскатистый голос. Мисс Сюзанна Уоттс явно преподавала в школе-пансионе, располагавшейся в восточном крыле здания – и, как можно было предположить, там же и жила. Интересно, какие у них были отношения? Может быть, эти две дамы были близки, как знаменитые «ланголленские леди»[43]43
  Имеются в виду ирландки Элеонора Батлер (1739–1829) и Сара Понсонби (1755–1831), чьи отношения шокировали современников, и которые были вынуждены бежать из Ирландии и поселиться в деревушке Ланголлен в Уэльсе.


[Закрыть]?

– Эту проблему нельзя решить путем урегулирования между государством и плантаторами; к этой проблеме мы все причастны, мы все несем вину за поддержку и сохранение рабства. Вест-индский плантатор и народ нашей страны объединены друг с другом моральными узами, как вор и скупщик краденого…

Все присутствовавшие в гостиной женщины согласно закивали – это зрелище было странноватое. Миссис Туше сжала милую ручку своей спутницы и еще раз попыталась привлечь ее внимание к комичности ситуации. Но миссис Эйнсворт сосредоточенно смотрела вперед, начав делать свободной рукой пометки в блокноте, хотя, насколько поняла миссис Туше, миссис Хейрик дословно декламировала текст своей знаменитой брошюры. И сколь ни мила была миссис Эйнсворт, миссис Туше внезапно поняла, как ей здесь не хватает мистера Эйнсворта. Она в который раз осознала разительную разницу между фатально несовместимыми супругами: миссис Эйнсворт была абсолютно лишена чувства юмора.